Поспав пару часиков, Иван Саныч Остапчук привел себя в боевую готовность и отправился прямиком в ремесленное училище. Дошел быстро, успел удивиться тому, что ворота, вопреки порядку, открыты настежь и, несмотря на то что учебный день в разгаре, у подъезда людно. Иван Саныч вошел за ограду, и пришлось посторониться, пропуская незнакомую скорую. Совсем новенькая машина, над кабиной сияла мощная мигалка. Остапчук отметил: «Не наша. Или Маргарита выбила?»

Нет, оказалась не районная. Когда она остановилась у подъезда, оттуда выбрались двое санитаров, фельдшер и пошли с носилками внутрь, а знакомая персона – Старуха Лия – осталась спокойно курить снаружи. Рядом стояла Раиса Асеева. Увидев Остапчука, она замолчала, хотя до того втолковывала врачихе: «…говорила старому дураку: меряй давление – куда там! Страдания у него, муки совести…» У подъезда были еще два преподавателя, уборщица, все, невзирая на пол и возраст, встрепанные, обеспокоенные.

– Привет честной компании, по какому поводу сбор? – спросил Остапчук.

Старуха Лия поприветствовала:

– Здравия желаю, Иван Саныч. Да вот, обезглавлено учебное заведение, Ильича сейчас везут в Склифосовский.

– Ай-ай! А что натворил проказник?

– Сердце прихватило, – сообщила врач, а Асеева дополнила:

– Я с утра зашла поругаться, а он уже синий.

Она замолчала, потому что как раз выносили на носилках Казанцева, прикрытого простыней по подбородок. Пока его грузили, все стихли, как при покойнике; так и молчали, пока скорая не уехала. После этого все засобирались по своим делам, но Остапчук успел перехватить Асееву:

– Раиса Александровна, кто будет за начальство?

– Пока замполит.

– Надо прояснить пару вопросиков. Где его найти?

– В директорском кабинете, порядок наводит.

– Что, грязно?

– Как есть, – огрызнулась Раиса и ушла.

Остапчук решил, что надо дать время прибраться, и вошел в училище. Неторопливо прошел по пустым коридорам (всех ребят разогнали по занятиям). Пахнет краской, машинным маслом, из столовой тянет сытным духом – на обед будет борщ и, скорее всего, пироги с капустой. Иван Саныч полюбовался на портреты отличников, изучил стенгазету «За дело!», молнию «Красный пендель», клеймящую длинноволосых товарищей, не прячущих прически под береты, не берегущих резцы, не застегивающих рукава и совершающих прочие грехи, большие и малые. Потом поднялся по лестнице на второй этаж, постучался в осиротевший кабинет, воспитанно дождался разрешения и зашел. В кабинете пахло лекарствами, пылью, стоял характерный дух, которому было не место в помещении администрации. Остапчук, потянув носом, безошибочно распознал лещевский самогон и ржавую селедку. Замполит, орудуя шваброй, пригласил:

– Заходи, Иван Саныч. Видишь, какое у нас происшествие.

– Происшествие – хоть плачь, – согласился Остапчук, оглядываясь.

Он не раз тут бывал, и всегда был образцовый порядок, Ильич был помешан на чистоте – и в быту, и на работе, – а сейчас здесь полный бардак и разложение. Кровать встрепана, простыни в черно-серых складках. Знаменитый казанцевский стол завален какими-то засохшими корками, костями. Валялась на полу раздавленная полусырая картошка со следами укуса, мятый клеклый огурец, тут же рядом ютились древние носки и одинокий сапог.

Петр Ионыч, закончив подметать, ссыпал мусор в ведро, вынес его; вернувшись, помыл руки, после чего спросил:

– Чем помочь, Иван Саныч?

– Да вот, нужна характеристика на Савушкину. Дело ее тут?

Замполит с сомнением глянул на огромный шкаф, запертый на тяжелый замок.

– Где ключ – я и не знаю.

Принялись искать в столе. Нашли, помимо бутылок из-под самогона, пару бидонов, наполовину полных прокисшего пива, порядком протухшую селедку. Наконец, что-то похожее на ключ нашлось во вскрытой банке из-под тушенки.

– Вроде этот. – Петр Ионович вытер находку ветошкой, протянул Остапчуку. Однако стоило вставить ключ в замок, как дужка вышла сама.

– Он что, не закрывал шкаф с делами?

– Может, забыл.

Дело Савушкиной нашлось быстро, поскольку оно стояло отдельно, папка была тощая и из свежего картона. Остапчук быстро просмотрел то, что было внутри, – ничего особенного, лишь несколько листов: фамилия, имя, отчество, год рождения. Мать, отец – ну тут тоже все понятно. Характеристики с предыдущего места учебы не было, только оценки семилетки, медсправка.

«Ну тут нечего ловить» – подумал Иван Саныч и вернул папку:

– Это понятно, не была, не имела, не стояла… Петр Ионыч, ты сам про нее можешь что-нибудь сказать? Мне рапорт писать надо.

– Откуда ж мне знать? – пожал плечами Егоров. – Она пришла не с начала учебного года, к тому же не комсомолка, в общественной жизни не замечена. Белова бы спросить, но он сейчас снова в больницу помчался.

– Что, опять с женой?

– Да, хлипкая дама, все на сохранении, вот Ваня и разрывается. Без Николая вообще ему плохо.

– Понимаю.

– Тебе написать чего, Иван Саныч? Если общие фразы, то могу и я. Ну там «за время обучения показала себя…», «не совершала», «к учебе относится», «товарищеские отношения поддерживает».

– Общие я сам напишу, – отказался Остапчук, – но все равно спасибо за помощь.

Он спустился на первый этаж и направился к Асеевой. Если кто что и знает, то это она, но, если злится, ничего не скажет. Она с каждым годом становилась все вспыльчивее, но уже должна была отойти и остыть. А это значит, что можно рассчитывать на ее бесценную помощь.

Раиса Александровна была у себя, и все еще не в духе. Молча указала на стул, ни слова не говоря, поставила чайник. Остапчук сел, огляделся и отметил одну странность: «Она вещи собирала, что ли?» Да, было такое впечатление, что она сидит на чемоданах. Или сидела до недавнего времени, распаковав обратно лишь самое необходимое. Раиса Александровна выставила на стол варенье, сахар, нарезанный ситный. Поспел чай – разлила и чай. Иван Саныч отлично понимал, что с каждой минутой его молчание заставляет ее волноваться все больше, но не мог отказать себе в этом маленьком удовольствии. Наконец Асеева не выдержала:

– Обезьянничать долго будешь?

– Я чай пью, – кротко заметил сержант.

– Что, больше негде?

– У тебя варенье как ни у кого, – смиренно отозвался он.

Во, дрогнули сдвинутые угольные брови, вздрогнули сжатые тонкие губы – смягчилась, хотя все еще валяла дурака.

– Я все ждала, когда ты появишься. Эти ваши полночи тут кишмя кишели, шороху навели, а так никто и не подумал обратиться…

– Ну что ты от молодежи хочешь?

– Ах ты лис старый, – припечатала она и, наложив еще варенья, спросила: – Что надо?

– Мнение твое нужно. О Савушкиной.

– Что с ней? – спросила Асеева и тотчас предупредила: – Только не врать!

– Тебе? Зачем же?

Иван Саныч допил стакан, пододвинул, Раиса Александровна налила еще, и после этого он сказал:

– Погибла, выпав из окна.

– Пожарский при чем?

– Утверждают, что он виноват.

– Что, вытолкнул?!

– Нет, она выскочила, спасаясь от поругания.

Асеева чуть помотала головой, точно вытряхивая из ушей воду.

– Что-то я глохну, что ли. Поругания?

– Так.

– Пожарским?

– Им.

– Интересно, – признала она, – и кто же придумал эту бесовскую, бессовестную, безбожную чушь?

– Отец потерпевшей.

– По-тер-пев-шей?! – переспросила она. – Да на этой, простите, девице пробы негде ставить! Потерпевшей! На голову она была… потерпевшей! От травмы головы бывают такие, потерпевшие!

– А что такое? – осторожно спросил Иван Саныч.

– Да таким место знаешь где? В колонии для морально-дефективных. Испорченная до мозга костей.

– Прямо так…

– Еще хуже, – заверила Асеева, – вечера не проходило, чтобы я ее не выставляла из общежития – ты ее в дверь, она в окно. А то и среди ночи слышу – веселье. И обязательно с собой то пивко, то водочка, деньги у нее всегда были. Откуда, спрашивается?

– Папа, может, давал?

– К папе особый разговор. Зная, что у девицы с головой такая беда, запихивать ее в мужской коллектив. А то, что она за полночь шляется, – это папу не колыхало? Было дело – из кустов их шуганула. Чтобы ты понимал: она, в хлам пьяная, и трое охламонов. Гнала до ворот с ремнем. Просто феноменальная…

– Раиса! – попросил Остапчук.

– Не буду, – кивнула она, – нельзя о мертвой так, пусть и правду. А уж как она перед Пожарским выставлялась своим парнем – это отдельная песня. Колька бы ее пальцем поманил – она бы сама на шее повисла, не стряхнешь.

Пораскинув мозгами, Иван Саныч не мог не признать:

– Все это крайне паршиво. Интересно, она со всеми вот так или все-таки был кто-то, с кем она в самом деле, ну… дружила.

– Я знаю, что ты умнее, чем стараешься казаться, а ты еще и интеллигентнее, – заметила Асеева, уже улыбаясь, – и поэтому я тебе скажу свое наблюдение, потому что другие и слушать не будут…

– Спасибо.

– Передумаю.

– Молчу. Слушаю.

– Пожалуй, во всем училище только один и был, перед кем она хвостом точно не мела. Это, как говорится, раз. И еще: она его боялась.

– Это из Колькиной группы?

– В том-то и дело, что нет. Более того, они вроде вообще не пересекались. Из параллельной группы, тоже токарь, Щербин.

– Что за человек?

– А вот это интересная история. Его нам Эйхе из ДПР подсунул – я думаю, слил от греха подальше.

– Шпана?

– Еще хуже. Этакий распрекрасный молодой человек с прошлым, но взялся за ум, отличник, ни конфликтов, ни замечаний. Староста группы, механик и тэ дэ и тэ пэ. Я как-то раз в окошко глянула – снова плывет эта утица на «банкет» в кусты, и тут появляется Щербин, выходит, в руках журнальчик, чертежи, тетрадочки.

Раиса Александровна помешкала, как бы сомневаясь, стоит ли говорить и какими словами, но махнула рукой:

– В общем, он не свистел, не звал – а вот раз, и она уже перед ним как лист перед травой. Щербин ей что-то толкует, а она глаза в землю и слушает, только уши горят.

– Странное дело.

– Не то слово. В другой раз еще заковыристее получилось. Накануне вышвырнула ее с пацанского крыла и во всеуслышание пригрозила высечь. Она сначала торчала, выставив ножку, – и тут Щербин. Ну, когда все разошлись, он ей сказал: «Савушкина, можно тебя на минуточку?» А на следующий день я смотрю: у нее губа припухла, на носу ссадина, сидит в столовой и ерзает.

Остапчук не поверил и уточнил:

– Избил, что ли?

– Понятия не имею, – ощетинилась Асеева. – Сигналов не было. Сама все отрицает: «Оставьте в покое, упала» и прочее.

Немного помедлив, она продолжила:

– Щербина она боялась. Поругания не боялась – нечего там было терять, причем давно.

…Поблагодарив (разумеется, от всей души) и попрощавшись, Иван Саныч решил вернуться к Егорову, глянуть, что это за занимательный Щербин.

Выяснилось, что замполит уже почти завершил сухую уборку и собирался приступать к влажной.

– Я на минутку, Петр Ионыч. Посмотрим с вами еще одно дело.

Замполит вытер руки, открыл шкаф:

– Кого ищем?

– Щербин Александр.

– А, этот. – Егоров просмотрел папки, замешкался, принялся пересматривать заново и протянул: – Странно. Не вижу.

Пока он перебирал дела, не находя нужного, сержант спросил:

– Что, знакомая персона?

– Мальчонка занимательный, – рассеянно признал замполит, – с идеями, взглядами и себе на уме. Ницшеанский тип, если понимаешь, о чем я.

– Это нос в небеса и все дозволено? – уточнил Остапчук, небольшой любитель отвлеченностей.

– Нечто вроде этого. – Ионыч все ковырялся в сейфе, с каждой минутой все больше недоумевал. – Слушай-ка, Иван Саныч, что-то не нахожу дела. Нет его. Может, оно все еще в ДПР? Спроси, что ли, у Эйхе – сам видишь, что за бардак тут у нас.