«Успокойся». Легко старому лису говорить, а как это сделать? В голове уместить все услышанное и увиденное – и успокоиться? Катерина добралась до дома, поцеловала сына, выслушала Натальин отчет, по ее настоянию пожевала картошки и упала на кровать.

Но стоило закрыть глаза – и тотчас в голове начиналось такое, от чего ударяло в смертный пот. То Лиза, живая, в кабинете на опознании, высокомерно улыбающаяся, но голова у нее уже болтается на сломанной шее, как шар на нитке. То Колька Пожарский, идущий по путям как бы к ней, Сергеевне, навстречу. Она видела его как наяву, каждую черточку, выражение лица, видела, что он собирается что-то сказать. Но тут со спины налетает на него ревущая смерть – и разлетается кровь веером, повисают на кустах красные тряпки, и темно в воздухе от гречки, летящей густо, почему-то от земли в небо.

…Наталья потрясла ее за плечо – лицо перепуганное, в руках лекарство:

– Что ты?!

Катерина очнулась, села на койке, машинально провела по подушке – мокрая она, хоть выжимай, то ли пот, то ли слезы. Наталья потрогала ее лоб тыльной стороной ладошки, потом губами:

– Что случилось? Заболела? Кто-то умер?

– Нет, просто… ну просто. Да.

– Не знаешь, что врать, – не ври. Ты так рыдала, что я аж из коридора услышала. На вот.

Катерина послушно приняла очередную чудо-настойку, перевернула подушку сухой стороной кверху, снова улеглась. Сон уже не шел (да и просто страшно было глаза закрывать), зато голова успокоилась, мысли перестали прыгать вверх-вниз, вызывая сотрясение мозга.

«Все это крайне странно. Прямо скажем, клоунада. Бродяжка и голодранец Васька Штукин откуда-то знают Лизу, дочь эдакого папы. Лизу опознала потерпевшая. Гришка-подполковник откладывает бутерброды ради опознания по мелочному, не своему делу, чтобы папе привет передать. И папа – да, папа. Цыганистый, жилищная шишка, хам. Папа обвиняет Кольку Пожарского в гнуснейшем деле – на ровном месте. Он очень странно расстроен, до такой степени не желает вскрытия, что орет при свидетелях. А результаты уже есть. И Симак говорит абсолютно уверенно: убита. Очень все это странно».

Странности и несуразицы чисто физически мешали лежать спокойно. А все-таки Натальина гомеопатия одолела – Катерина очнулась, когда за окном было уже сумеречно. Голова в целом была в порядке, но ощущалось неодолимое желание освежиться. Введенская собрала вещи, прихватила полотенце, мыльницу и отправилась в душевую.

Душевая тут была общая – и для сотрудников, и для поступавших детей. Ребята разные пребывали, в основном крайне запущенные, так что Виктор настаивал на полной и постоянной стерильности и за малейший признак беспорядка устраивал скандал – при его флегматичной натуре это пугало. Стараниями технички бабы Дуси в душевой всегда была стерильность.

«Прямо как в морге. Бр-р-р-р», – Катерина, отгоняя леденящие воспоминания, пустила воду погорячее, обварилась, как рак, потом окатилась холодненькой – в общем, вышибло дурь из мозгов.

Она вытерлась, замотала волосы на манер чалмы и вышла во двор. Оказывается, пока спала, нападало немного снегу, прикрыло сырость и жухлую траву и стало как-то веселее, уютнее. В гараже теплился теплый свет – надо полагать, Рубцов продолжал свое трудовое воспитание. Из-за приоткрытой двери слышались голоса, стук по жестянке, сопела горелка.

Катерина вдруг припомнила: а ведь и Рубцов, и Канунников – Колькины закадычные друзья – не выглядят ни расстроенными, ни мрачными. Они что, вообще не знают о том, что произошло? Или так уж хорошо скрывают… Ну Яшка, допустим, а Пельмень – актер так себе. Скорее всего, просто не в курсе…

А знает ли Штукин про Лизу? Стоило задаться этим вопросом – и на тебе, из гаража вышел сам Вася собственной персоной, а выталкивал его оттуда Яшка Канунников, приговаривая:

– Давай, шевели копытами, завтра рано вставать.

Анчутка выглядел как обычно – белобрысый, всем довольный, улыбчивый, без тени тоски и уныния, весь в предвкушении нового путешествия. Увидев Введенскую, он содрал с головы кепку:

– С легким паром, Катерина Сергеевна!

– Спасибо, Яша. – Подойдя, она потрепала Штукина по голове, которая тотчас взлохматилась, как воронье гнездо. – Что, снова в путь? И куда?

– Завтра подальше поедем, аж под Калинин, – ответил Анчутка.

– А обратно когда? – подмигнула Катерина.

Яшка хохотнул, а Штукин, сияя как блин, опустил глазки:

– А это как получится.

Они прошли вместе к главному корпусу, потом Яшка вдруг глянул на часы и заторопился:

– Катерина Сергеевна, отведете его в палату? А то мне того, ну надо.

«Вот и славненько», – порадовалась она и ответила:

– Беги. Светке привет передавай.

Канунникова тут же унесло ветром. Катерина огляделась, как бы невзначай, – вокруг никого, – достала из загашника дежурный леденец на палочке, дождалась, пока Васька, поблагодарив, примется за него, и когда мальчишка раскис, вполголоса, но очень внятно произнесла:

– Лиза-то погибла.

И попала в точку: Штукин вздрогнул, как от пинка, захлебнулся сладкой слюной, закашлялся. Введенская похлопала его меж лопаток, приводя в чувство, и продолжила:

– Погибла страшно, выпала из окна со свернутой шеей.

– Врете, – прохрипел Васька.

– Зачем мне врать?

Мальчишка смутился и залепетал, поправляя воротник:

– Надо же, опять пятно посадил, откуда они берутся, свежая же рубашка… А вы точно знаете?

– Абсолютно точно. Сама осматривала ее в покойницкой. Вася, я знаю, что вы дружили, скажи: воровали вместе? Я никому ничего не скажу, ты меня знаешь.

Васька ее знал, но было видно, что он не просто колеблется, он боится.

– Ладно, не говори, – разрешила она, – просто кивни, если да.

Штукин едва заметно кивнул. Катерине стало не по себе: она заметила, что Васька озирается.

– Что, кто-то тут опасный?!

Кивок. Бесспорный кивок.

– Кто, Вася?

На этот раз он отрицательно помотал головой.

– Вася, тебя же тоже могут убить. Если станешь ненужным.

Снова молчание.

– Я заступлюсь.

«Нет».

– Но кто-то тут есть? Ты боишься кого-то тут? Просто моргни.

Мелкий негодяй совершенно точно озирается. Катерина судорожно соображала, что делать: «Идти разговаривать в помещение? Но там картонные стены, все слышно. Говорить тут – но вокруг никого нет. Умел бы писать – куда проще бы было…»

Тут Катеринин слух, обострившийся на нервах, уловил тихий, символический скрип хорошо смазанного металла. Васька снова дернулся, а она оглянулась на звук – это то ли открылась, то ли закрылась дверь, прорезанная в воротах Рубцовского гаража. Кто ее трогал, эту дверь, видно не было.

Все. Штукин ощетинился, как еж, и сколько Катерина ни пыталась – ничего, кроме невнятного мычания, добиться не смогла. Пришлось просто отвести парня в палату, там и оставить собирать вещи для завтрашнего отъезда.

Катерина пошла в комнату, прибралась, повозилась с Мишкой, скоро и Наталья позвала ужинать.

Уклад со времен переезда в ДПР почти не изменился, столовались все вместе – Катерина, как и прежде, отдавала получку Наталье, а та наряду с основной работой и заботой о своей дочке и о племяннике вела еще и хозяйство. Поскольку хозяйка она по-прежнему неумолимая, то в комнатах царила кристальная чистота, а сами они неуклонно полнели. Даже Натальин муж Виктор раздобрел во всех смыслах, утратив воспаленное чувство юмора и язвительность. Сама же Наталья по-прежнему могла скрываться за древком швабры.

После ужина, когда уже Наталья увела детей мыться перед сном, Катерина спросила:

– Витенька, у тебя в гараже все трудовое воспитание?

Виктор оторвался от газеты:

– Рубцов с Щербиным технику к зиме готовят.

Введенская глянула на часы:

– Не припозднились они? Щербин – это тот, кого ты в ремесленное пристроил?

– Он.

– Слушай-ка, а дело его у тебя или в ремесленном?

Виктор, помолчав, вдруг сказал:

– А я знал, что этим кончится.

– Ничего еще не кончилось. Что ты имеешь в виду?

Эйхе, убрав газету, объяснил:

– Если ты про бюрократию, то дело в ремесленном, передали вместе с Щербиным. Если про Щербина, то я знал, что этим закончится потому, что малец он гнилой.

Катерина помолчала, переваривая информацию. Все-таки манера у него говорить очень странная. Потом продолжила:

– То есть Щербин – нехороший человек?

Виктор воспротивился такому прямолинейному выводу:

– Зачем так? По документам, по поведению он хороший. Москвич, даже из семьи интеллигентов, отец погиб в ополчении, мать – при эвакуации. Прописку потерял, бродяжничал. Судился несколько лет назад за квартирные кражи в составе шайки, но за малолетством и отсутствием достаточных улик оправдан.

– И что же, с тех пор – ни-ни?

– С тех пор не судился, – поправил Виктор, – а «ни» или не «ни» – не знаю.

– Твое мнение?

– Зачем? – подумав, спросил он.

– Затем, что ты человек опытный и больше меня понимаешь.

Эйхе сказал как бы в сторону:

– Вот на этой надо было жениться. Она видит, какое я сокровище.

– Виктор!

– Шучу я так, – успокоил он, – мое мнение: продолжает, но не попадается. Видишь ли, у него постоянно что-то есть – то масло, то прокладки, то свечи какие-то притащит. Рубцову что, Рубцов рад. А у меня вопрос: откуда деньги у сиротки из ремесленного? На стипендии, на мороженом наэкономил?

– Тогда почему не запретишь все это? Почему разрешаешь Рубцову пускать сюда этого «богатого сиротку»?

– И на что прикажешь ремонтировать автопарк? Фондов у нас как не было, так и нет, а тут любые блага досыта и без греха.

Катерина не выдержала, прыснула:

– А вы, Виктор Робертович, местами свинья.

– Не без этого, – признал он.

– Но что мне неясно: Щербину-то тут зачем ошиваться? Тратить свои деньги, доставать детали и прочее?

– Это я тебе навскидку не скажу. Думать надо, а я только поел.

– Может, из благодарности к тебе? Пригрел, дал путевку в жизнь?

– Ко мне вряд ли, – возразил Эйхе, – я ему не нравлюсь.

– Из любви к Рубцову?

– Я бы сказал, что Рубцова он считает наивным дурачком, но, может, и так.

– А может, Щербин тут с кем-то знаком, связи поддерживает?

– Ни с кем он не поддерживает, – возразил Виктор, – а знаком, конечно, со многими, в особенности с завсегдатаями. С тем же Штукиным.

Под ложечкой похолодело, в полном животе вдруг стало пусто, аж пальцы затряслись от предвкушения. Боясь, как бы не спугнуть удачу, Катерина спросила:

– Витенька, а вот Щербин, он каждый день тут ошивается или все-таки… – и тут же поняла, что и Эйхе прихватила нежданная догадка.

– А ведь интересно, Катя. Ну-ка… – Он отправился в свой кабинет и вернулся с кипой толстых папок.

По итогам изучения журналов регистрации поступления контингента и сопоставления с данными журнала товарища Чох выяснилось, что последние три раза пришествия в ДПР Васи Штукина совпадают по времени с визитами Щербина и…

Катерина ахнула:

– То есть как это – Савушкина?!

– Так и Савушкина, – подтвердила вахтерша.

– То есть оба раза Щербин приходил с девушкой?

– Ходила одна пацанка, в штанах, как мастеровой. Белобрысая, рот до ушей. Рубцов пропуск приносил, я и пропускала, а что?

В самом деле – что?

– Ушел уже Щербин? – спросила Катерина.

– Да, в двадцать часов ноль пять минут покинул территорию.

Эйхе шел рядом, и, несмотря на то что по его белесой личности никогда ничего не было заметно, сейчас он размышлял так, что из ушей дым шел. Наконец, Виктор сказал:

– Я вот что решаю: завтра Штукин никуда не поедет. Надо сначала все выяснить. Сейчас скажу Рубцову, чтобы посторонних на территорию больше не приглашал. Согласна?

– Согласна, – пробормотала Введенская.

Заморозить ситуацию как есть и попытаться разобраться – вроде бы правильное решение. И все-таки какой-то червяк глодал, и неясно было почему. Что-то, казалось, не было учтено…