Катерина действительно ездила в Москву, задержалась с делами, ночевала у знакомых, затем отправилась на Петровку с представлением на Саныча, чтобы потом идти на опознание.

Представление – чистая формальность и ненужность. Саныч саботировал все повышения квалификации, выдумывал сотни причин, а потом просто никуда не ехал. Учиться он не станет. Потому что всем этим «криминалистикам» предпочитает здравый смысл, логику, умение слушать и знание людей на территории.

Однако подписать все равно было надо, и Катерина отправилась в приемную замначальника главка. Не успев войти, она отметила странное оживление. Двери у руководства обиты плотно – и та, что кабинетная, и та, что для приемной, – но все равно был слышен разговор на повышенных тонах. Слов не разобрать, но улавливался гул грозного начальства, сквозь который продирался, как сквозь валежник, второй голос – хоть и низкий, но с какими-то до того характерными нотами, что так и хотелось проверить, на месте ли кошелек.

Катерина чуть замешкалась, открыла папку, якобы проверяя, все ли бумаги налицо, – и тут как раз вышел от начальника тот, который так странно говорил, и Введенская с трудом удержалась от смешка.

А ведь, в самом деле, цыган. Конечно, не из тех, кто ходит по базарам-вокзалам, но в точности он. Пусть одет как положено – строго, и все равно с претензией. Вот, какой-то цветастый платок торчит из кармана, ботинки до того остроносые, что пальцы сводит, – и, батюшки, еще и галоши на них. Когда он повернулся к свету, выяснилось, что и физиономия у него подходящая: смуглая, нос большой, с горбинкой, глаза черные, чуть навыкате. И пышная шевелюра на голове – без жалости зачесанная, но все равно рвущаяся на свободу. Он бросил в приемную:

– Так я жду, – и сверкнуло золото, да не на одном зубе, на двух или даже трех.

Пошел по коридору к лестнице, и походка будто говорила: все тут мое, а провожать не надо.

«Ужас что творится», – подумала Катерина и прошла в приемную.

Секретарь встретила ее скептически:

– Не вовремя, Катюша, на взводе весь.

Введенская успокоила:

– У меня не принципиальный вопрос. Представление на курсы следователей.

– Ну раз так, то подожди. – Секретарь взяла бумагу, прошла в кабинет.

Замначальника взревел, как медведь, не вовремя разбуженный, но обошлось без жертв: секретарь вернулась целой и невредимой. Подала бумагу с визой: «НЕ ВОЗРАЖАЮ!!!», и Катерина, кивнув на дверь, шепнула:

– Не в духе?

– Это точно. Сильно замучил этот сальный Савушкин, каждый день таскается, как на работу…

Катерина отдала припасенную пачку чая и попрощалась.

«Так вот ты какой, жилищный Савушкин. Интересно, папаша чернявый, а дочка блондинка и совершенно, ну ни капли на него не похожа», – думала Катерина, но мысли быстро ушли в песок, поскольку предстояло дело самое жуткое.

В городе подняли с улицы труп мальчика, по приметам похожего на Лешу Белова, одиннадцати лет, сбежавшего из дома неделю назад. Дом – это фабричное общежитие, мать у него – ткачиха, толковая работяга, но сошлась с шаромыгой и алкоголиком, а тот принялся ее сына «воспитывать». Введенская неоднократно и разговаривала, и протоколы составляла, и поставила вопрос о том, чтобы изъять Лешку из семьи, но тут полрайона понабежало с воплями и «отстояли». А парня довели до ручки, он сбежал, и где теперь – неизвестно.

Катерина очень надеялась на то, что это и останется неизвестным. В этой надежде она дошла до Садового, доехала на «бэшке» до Большой Колхозной, переулками дошла до серого дома на Третьей Мещанке, ничем не примечательного, кроме таблички «Морг».

Выяснив, где ее ждут, Катерина прошла по длинному коридору с выщербленным кафельным полом, намытым до блеска. У нужной двери чуть помешкала. Из-за двери доносилось: «…так, давай его сюда», «черт, где бумажка-то…» и прочее. Она воровато вдохнула коридорный воздух – там будет хуже – и вошла.

Помещение большое, очень хорошо освещенное – живым столько не надо. Белый кафель до половины стены, три стола. Два пусты, блестят мокро, недавно санированы. На третьем – маленькое тело под простыней.

Знакомый медик деликатно напомнил:

– Вдыхай, Введенская, тут свежо.

Она послушалась, вдохнула – и тотчас в носу защипало резко, до слез. Откинули простыню.

«Мальчик. Лет одиннадцати-двенадцати. Худой, почти прозрачный. Глаза закрыты, волосы светлые, слиплись на лбу. Руки вдоль тела, пальцы сжаты в кулачки. Видимых следов повреждения нет, но вскрытие покажет. Губы синие, на скуле – свежая царапина, скорее всего, от ветки…», – отщелкивало в голове сухо, как для протокола.

– Нет, это не он, – сказала Катерина. – У нашего шрам над бровью от качелей, в прошлом году приложили.

– Ну и хорошо, что не он.

Накинули простыню.

«А Мишка сейчас небось с Натальей пошел гулять. Или, пользуясь тем, что добрая тетя позволит, дрыхнет себе еще, коленки к подбородку, кулачок под щекой. Живой, теплый, пахнет молоком и сном…» – Катерина чуть потрясла головой, и медик спросил:

– Нашатыря дать?

– Спасибо.

– Да ну что вы, вам спасибо, что быстро подъехали. Хотя ему-то все равно, а все-таки не по-божески, когда долго не хоронят. Хотя бы и в общей могиле.

Медик не договорил, потому что снаружи обозначилось нетипичное для этих мест оживление. Они вместе вышли посмотреть, что там, оставив санитаров убираться.

Шумели в коридоре прямо-таки бессовестно, вряд ли тут когда-то такое было: очень громко и от размахивающих рук – тесно. Казалось, что какая-то огромная фигурища заняла все пространство и расшатывает тихие устои царства мертвых.

Приглядевшись, Катерина с удивлением поняла, что это Савушкин. И он орал не на кого иного, как на Симака, а тот сидел за столом и делал вид, что спокойно пишет, нажимая на бедное перо так, что брызги летели веером.

– Я вам не кто-нибудь! Я не позволю! Моя дочь, похороню целой! Знаю я, как у вас тут все… делается!

– Все знают, – не поднимая головы, сказал Симак, – не определяйте голосом. Тут морг, а не театр «Ромэн».

Катерина задохнулась от восторга, а Савушкин – от праведного негодования:

– Ты… вы что?! Вы совсем тут обнаглели? Да ты знаете, что я могу?..

– Здесь – ничего, – спокойно парировал Симак, продолжая писанину, явно ненужную. И продолжил: – По закону вскрытие обязательно при подозрении на насильственную смерть. Вот, товарищ оперуполномоченный подтверждает…

Названный товарищ имел место, но держался как-то пассивно, в стороне, как бы зрителем. Он не вмешивался, потому что явно видел, что пока медику помощь не нужна.

– У вас, извините, ребенок из окна выпал. Раз так, то должно быть вскрытие.

Савушкин не выдержал и треснул кулаком о стол:

– Только тронь ее, понял? Полетишь к этой самой…

Тут Симак совершил этюд, достойный оваций Станиславского: неторопливо, точно считая про себя, отложил перо, сплел пальцы, посмотрел, не вставая, вроде бы снизу вверх, а все равно свысока. И какая получилась пауза – насыщенная, красивая. Даже жаль было, что она прерва-лась:

– Слушаю вас. Куда я, заведующий патолого-анатомическим отделением, должен полететь? Фантазируйте смело.

И знаете, проняло Савушкина, он резко отвернулся и прохрипел, с ненавистью глядя на опера, ни в чем не повинного:

– Я сказал! Без вскрытия хоронить буду!

Тут вступил и опер – тоже очень удачно. Он скучно произнес, глядя чуть в сторону, точно надоело ему по сотому разу твердить одно и то же:

– Лев Давыдович, мы понимаем ваше святое родительское негодование, можно сказать, сочувствуем горю. Но если вы настаиваете на криминальной причине смерти, то вскрытие обязательно. Или вы теперь настаиваете на циничном самоубийстве?

Катерина мысленно поаплодировала: «Вот это да! Молодец!»

– И насчет скандала в общественном месте, – по-прежнему скучно продолжал опер, – нехорошо. Пятнадцать суток и письмо на работу.

– Кто таков? – просипел Савушкин. – Куда только делся его красивый голос.

– И снова представляюсь. Старший лейтенант Ненашев, Павел Петрович, первый отдел МУРа.

Все, кончилось у Савушкина терпение, но скандалить было не о чем. Он круто развернулся через плечо и направился к выходу. За ним последовал и Ненашев, предварительно с чувством пожав Симаку руку.

Борис Ефимович еще для порядка что-то писал, потом, убедившись, что посторонние ушли, резко встал, опрокинув стул, сорвал замызганный халат, бросил в угол и ушел в свой кабинет.

Введенская подождала немного, чтобы Ефимыч успокоился окончательно, и тихонько вошла в комнату.

…Симак свирепо полоскал под краном руки, слишком сильно пустив воду и дыша, как запаленная лошадь, – тяжело, с присвистом. Он уже был в чистом халате, накрахмаленном, стоящем колом. Сестра-хозяйка знала, что он признает только такие.

– Борис Ефимович, можно?

– Занято! – рявкнул он через плечо. – Кого там черт принес?

– Это я, Сергеевна.

– А, ну ладно. – Симак вытер руки, наплевав на этикеты, протянул ладонь первым: – Здравствуй. Чего у тебя там?

– Была на опознании. Не он.

– Это всегда хорошо. Чаю хочешь?

– У меня в вашем царстве аппетита нет, – призналась она. – Борис Ефимович, а кто это у вас тут… бесновался?

– Это ты очень хорошее слово подобрала, – одобрил Симак, – ни убавить – ни прибавить. Это некий дурак Савушкин, замзав чего-то там, кривой козы полковник. Ведает квадратами да метрами, из-за чего возомнил себя генералиссимусом. Ну или Богом, что вернее. Хам с золотыми зубами.

– А что случилось?

– Да видишь ли, дочь у него выпала из окна…

– Лиза?! – охнула Катерина.

– Она. А ты что, ее знаешь?

– Мы встречались.

– Ну неважно. Он, в общем, утверждает, что ее скинули, а вскрытие запрещает.

– Надо же, погибла… – протянула Введенская и поспешила объяснить: – Мы с ней буквально на днях виделись – и… вот это да. Погодите, и что, прямо настаивает, что ее кто-то сбросил?

– Да.

– И при этом восстал против вскрытия?

– Я тебе уже сказал, Катя: его мнения ни одна свинья не спрашивает. К тому же вскрытие я уже провел. Желаешь глянуть? Ненашев пока не в курсе, он по пятам за этим идиотом ходит. Тебе, так и быть, могу показать.

У Катерины, небольшой любительницы трупов, зажглись глаза энтузиазмом:

– А вы думаете, я просто так к вам ввалилась? Я же всегда только за.

– За что я вас люблю, Катерина Сергеевна – это за то, что вы почти всегда оказываетесь в нужном месте в нужное время. Пошли.

…И снова Катерина в той же секционной, и снова два стола пусты, а на третьем тело, чуть побольше предыдущего. Симак, натягивая перчатки, пригласил:

– Подходите поближе, тут есть на что посмотреть.

Он откинул простыню, и Катерина чуть ли не физически почувствовала удар в переносицу. Да, это была та самая девочка Лиза с опознания. Белокурая, с большим ртом, умными глазами… Запали они, и рот, и глаза. Введенская зажмурилась, справляясь с тошнотой, и сама не заметила, как чуть не грохнулась оземь. Симак поддержал ее:

– Тихо, детка. Это уже все, не более чем материал… ну хорошо, молчаливый свидетель. Причем самый честный, ни звуком не соврет.

Не спрашивая, он достал из нагрудного кармана пузырек нашатыря и сказал:

– Ну-с, готовы? Начнем. – Взял мертвую руку, развернул и указал: – Смотрите на запястье, чуть выше косточки имеет место кровоподтек, очень похожий на след от крепкого захвата. Романтично, но в нашем контексте наводит на мысли. Далее… – Борис Ефимович бережно отвернул голову трупа. – Если предположить, что девица сама выпрыгнула из окна, надо допустить, что она сама себе при этом свернула шею, что вряд ли.

– Может, при падении…

– Детка, стыдитесь, какое падение? Подъязычная всмятку. Хрящи тоже. Хотя не исключено, что и повреждение каротидного синуса… ну неважно. – Он повернул еще и продолжил: – Шейные позвонки смещены, а череп цел. Квартира на четвертом этаже. Высота потолков там три метра с хвостиком, итого – двенадцать-тринадцать-четырнадцать метров. При падении с такой высоты на чистую мостовую у живого человека обычно голова разбивается, а тут все целехонько.

– Уверены?

– В этом мире ни в чем нельзя быть уверенным – исключая то, что оземь она ударилась уже мертвой. Ну-ну… – Симак сжалился, прикрыл тело простыней и пригласил к столу – спасибо, что обычному, письменному. – Еще вот. Я видел схему из протокола. – Он быстро и точно набросал ее. – Если человек летит самостоятельно, то дуга иная: по параболе, а не почти вертикально вниз, практически у стены. Даже если бы она не отталкивалась, а просто шагнула – все равно было бы дальше. Вопросы?

Катерина качнула головой, боясь открыть рот. Борис Ефимович все понял и сжалился:

– Я это тебе просто так, для сведения. И папаша напрасно вопит: и без вскрытия все ясно… Впрочем, это не мое дело. Еще нашатырки?..

…Введенская завершила рассказ, и Сорокин сказал:

– Если я за что и благодарен судьбе – так это за то, что она посылает мне таких, как ты. Катерина, ты незаменимый человек.

– Где уж…

– Там уж. А у нас тут, видишь ли, такое дело. – И он рассказал уже о здешних событиях.

Катерина слушала, слушала, и ее лисьи глаза постепенно расширялись, превращаясь в огромные тарелки.

– Колька Пожарский?!

– По словам Савушкина.

– Погодите. То есть в квартире дочь с отцом, отец ждет посетителя, но уходит вынести мусор и возвращается в тот самый момент, когда Пожарский покидает квартиру?

– Меня там не было, – напомнил Сорокин, – место я не осматривал, Кольку не опрашивал. Что прикажешь тебе отвечать?

– Виновата. Понимаю. А на путях, считаете, – имитация?

– Очень хочу в это верить, – честно признался капитан, – и потому боюсь, что притягиваю угодные мне факты. Симак бы нам не помешал. Там ведь, на путях, много странного, хотя и кровищи достаточно, но как-то уж больно… веером. Допустим, при столкновении это как раз возможно…

– Николай Николаевич!..

– Прости, я кратко, – пообещал Сорокин, – допустим, тело улетело при ударе невесть куда – обходчики могут найти, могут и не найти, к тому же там лесополоса, значит – птицы и звери. Костей немного – положим, растащили, сгрызли…

– Пощадите, мне на сегодня достаточно!

– Но вот в чем сомнение: живая кровь при пониженной температуре, попав на холодный металл, быстро темнеет, такая пленка образуется… Все-все, не буду больше! А тут по-другому вроде бы – идет сгустками, неоднородна, крошится. И запах… Сергеевна! Ну что ты, слушала же Ефимыча, дослушай и меня. У свежей людской крови запах иной, а тут гниль. Да много там чего еще…

Сорокин, налив воды из графина, протянул Введенской, та выпила, шмыгая носом и стуча зубами по стеклу.

– Детка, ты – молодец. Я вот что думаю: иди-ка ты домой, передохни и успокойся.