«…На насыпи, в границах 15–20 метров вперед по ходу движения состава, обнаружены и зафиксированы следующие предметы и следы.

На гравийной подушке между шпалами, в точке А (см. схему), обнаружены многочисленные рваные клочья ткани, похожей на бушлат черного цвета. Значительная часть поверхности пропитана засохшей субстанцией бурого и темно-красного цвета. Рядом, в точке Б, обнаружен крупный фрагмент спинки указанного бушлата, пропитанный аналогично».

Николай Николаевич читал спокойно, неторопливо, без выражения, как будто диктор на радио, которому нет дела до того, что именно он читает.

«В радиусе 5–7 метров от точек А и Б разбросаны остатки предметов: картофель сырой (раздавлены), гречка (рассыпана), остатки жестяных банок с остатками содержимого, по виду и запаху напоминающего тушеную свинину…»

Муровские уехали, предварительно допросив Цукера. Тот стоял на своем твердо: да, с утра собрался на толкучку, продать того-сего ненужного. Почему тайком – ну, граждане, сами должны понимать, обрезь и прочее положено сдавать, а не таскать абы куда. Почему бежал? А как не бежать, если идешь на толкучку, а тут незнакомый гражданин настигает в тумане, как лев прыгающий, и прочее… Оставили его в покое, предупредив о недопустимости такого поведения. Цукер клялся, что больше не будет, заламывал пальцы и пускал слезу.

«На поверхности шпал, гравия и найденных предметов зафиксированы многочисленные брызги и потеки засохшей субстанции бурого и красного цветов. В углублении между шпалами (точка В) обнаружена лужа невыясненного вещества красного цвета с плавающими жировыми включениями…»

Остапчук сидел, подперев кулаком щеку, упорно смотрел в стол. Рядом остывал стакан чая. Акимов слушал, сцепив пальцы так, что они становились все белее.

«Среди щебня в точке Г обнаружено несколько мелких (от 0,5 до 2 см) твердых обломков бело-серого цвета и крупитчатой структуры, напоминающих кости, со следами механических повреждений, нанесенных бродячими собаками и птицами».

– Кем-кем? – вскинулся вдруг Сергей.

– Воронами, – объяснил Сорокин, – бродячими.

Перед глазами Акимова стояло Ольгино лицо – плоское как блин, белое как мел. Вот она спокойна-преспокойна, смотрит в упор, а потом вдруг некрасиво распахивается рот и рвется из него форменный вой. И все трескается, осыпается острыми осколками, похожими на раздробленную кость.

«В заболоченной канаве у подножия насыпи (точка Д на схеме), обнаружен один рабочий ботинок на правую ногу. Ботинок изготовлен из толстой свиной кожи, прошит, подошва кожаная, степень износа значительная, есть следы починки… Внутренняя полость ботинка заполнена замерзшей массой красного цвета. Нанесена четкая надпись: “Пожарский Н. И.”».

Остапчук выпрямился, со свистом потянул носом, отодвинул стул и ушел куда-то со стаканом. Акимов просто дернулся, заерзал так, что стул сдвинулся с места и громко заскрежетал. Сорокин, подняв глаза от бумаги, удивленно посмотрел на него: «Ты что, Сережа?» Акимов извинился, и он продолжил читать:

«В радиусе 50 метров от места концентрации следов (точки А – Д) проведен сплошной поиск. Крупных фрагментов, предположительно относящихся к телу человека, а также иных предметов одежды не обнаружено. Наличие многочисленных следов птиц (ворон) и, предположительно, бродячих собак отмечено…»

– Что все это значит? – спросил Акимов уже чуть не умоляюще.

– А что тебе сказать? – по-прежнему спокойно спросил капитан. – Зафиксировали, видишь ли, вещественные доказательства, свидетельствующие о возможном столкновении подвижного состава с человеком.

– Николай Николаевич, все же объясните, а то мне будет тяжело…

Сорокин прервал:

– Что за детство, Сережа? Одному тебе тяжело? Он всем нам не чужой.

– Прошу прощения. Я про объяснить… ну, Ольге.

Капитан вздохнул, поднялся, походил туда-сюда, уставился в окно, где не было ничего интересного. Потом, не оборачиваясь, проговорил скучающе:

– Да объяснять-то тут совершенно нечего.

– То есть как?

– Очень просто. Объясняю, как несмышленышу: в ориентировках фамилия Пожарского не значится, официальных обвинений не выдвигалось. Никаких доказательств его вины нет, кроме заявлений отца пострадавшей.

– Это что, правда? – оживился Акимов.

– Чистейшая, – заверил капитан, а про себя подумал: «Сколько лет его знаю – никак не взрослеет. И соображает так же медленно».

Но на этот раз он ошибся, Сергей достаточно быстро нащупал повод для нового «увядания»:

– Да, но как же это? Ведь протокол…

– Протокол-то да, – признал Сорокин, – хороший протокол, и составлен грамотно. В том смысле грамотно, что какое угодно руководство поймет и сможет представить доказательства того, что подозреваемый… которого не подозревает никто, кроме отца потерпевшей… так вот, что подозреваемый уничтожился или самоуничтожился. И спрашивать не с кого.

Остапчук появился в дверях с чистым стаканом и стал прислушиваться к разговору.

– Сережа, – продолжал Сорокин, – а ты как не умел читать, так и не научился. Я сейчас тебя учить не стану, не бойся, просто несколько замечаний сделаю, причем не как тот, кто осматривал место, а как тот, кто видел только протокол. Намек понял?

Акимов молча кивнул.

– Вот и смотри. – Сорокин взял протокол, потом повернул его так, чтобы подчиненному проще было читать. – А теперь отыщи-ка мне в этом тексте место, которое свидетельствует о том, что на путях находятся останки пострадавшего.

Акимов, от недосыпа и будучи на нервах, слепо таращась в текст, забормотал:

– Наличие на частях подвижного состава, в том числе буферном брусе, следов крови, волос, одежды…

– Это есть?

– Дежурный на вокзале доложил.

– Хорошо, допустим. Продолжай.

– Так. Фрагменты одежды, продольные разрывы, характерные при волочении и ударах о ходовую, кровь и смазка. Наличие на шпалах и рельсах брызг, потеков и луж крови, костей… с распределением на значительном расстоянии.

Он замолчал. Сорокин, подождав, в целом одобрил:

– Хорошо. Даже очень. Недавно учебничек перечитывал?

– Да.

– Все верно, а главное забыл.

– Что же?

– То, что окончательный вывод делается по совокупности признаков при обязательном обнаружении останков или значительных опознаваемых фрагментов.

Глядя в стол, Акимов глухо проговорил:

– Ботинок.

– Ботинок. И что?

– Подписанный фамилией.

– Это да, железный аргумент, – подхватил Сорокин, – человек, собираясь в бега, обязательно надевает свежие подписанные ботинки.

– Почему свежи…

– Потому что свежая надпись, сильно потекла.

– Но он же мог надеть…

– Мог. Подписывать зачем?

– И размер, – подал голос Остапчук.

– Размер? – переспросил Сорокин.

– У Кольки сорок второй размер бареток. А ботинок был сорокового, – пояснил сержант.

Сорокин не сдержался, дал Акимову подзатыльник:

– Все понял, товарищ следователь с удостоверением? У меня есть еще наблюдения по итогу осмотра, но давить тебя этим не буду – не честно.

– Понял, – смущенно признался Сергей, – тогда где он?

– На самом деле нас это не особо касается, – пояснил капитан, – поскольку, как я подчеркнул с самого начала, в розыск он не объявлен.

Акимов попытался еще раз:

– Гражданин не ночевал по месту прописки…

– Вы ему кто, простите? Мать, сестра, упаси бог, жена? Прошло менее суток, вот и не надо городить. Нас должно интересовать то, что входит в наши должностные обязанности. В этой связи делаем так. Иван Саныч, иди поспи…

– Да незачем, – начал было сержант, но Сорокин пропустил его слова мимо ушей и продолжил: – А потом в училище. Поговори там на предмет пострадавшей – как характеризуется, с кем общалась, дружила. Наверняка будут какие-то амурные дела, потому как среди навоза одна роза.

– Согласен.

– И главное. Казанцев не нужен. Его не опрашивай, поскольку с ним все ясно.

– Так точно.

– Иди спать.

– Так и быть, схожу, – почти по уставу отозвался сержант и ушел. Было слышно, как в дверях они переговариваются с вошедшей Введенской. Чуть позже появилась и она сама, скидывая на ходу платок.

– Проспали, Катерина Сергеевна? – показал на часы Сорокин.

Акимов машинально вступился:

– Где там, в ДПР гвалт круглые сутки, не залежишься.

– Спасибо, Сергей Палыч, за защиту, – поблагодарила Катерина. – Доброе утро, товарищи. Нет, я, товарищ капитан, не из дома.

– Ай-ай-ай! – покачал головой Сорокин.

Привычная к его выходкам, Катерина никак не отреагировала и продолжила по сути:

– Я с Петровки. Сначала то есть с Петровки, а потом это… ну, с Мещанки, – она замешкалась и, глядя в угол, забормотала: – Да я же по своим делам, Николай Николаевич, а тут так сложилось. Хотелось бы посоветоваться, если можно.

– Можно, – кивнул Сорокин. – Товарищ Акимов, тоже свободен. Отдыхай, часа три хватит?

– Да.

– Отлично! После этого отправляйся к Цуке… то есть к Сахарову. Опроси его без давления, спокойно, по часам и минутам: что делал вчера до и после того, как к нему заходили Ненашев с Остапчуком. Вернись к разговору о том, куда он подрывался с вещами. Попроси этот вещмешок, проверь – наверняка там двойное дно. Пока это все. Подчеркиваю: стращать не надо. Никаких протоколов. Все для нашего внутреннего употребления…

– Есть, – вяло козырнул Акимов, – а если дома того… будут вопросы, что сказать?

– Утешать, слезки утирать, ничего не обещать, лишнего не болтать. Если истерики – у тебя там Натальина гомеопатия, залей литра три. Если совсем невмоготу станет – переезжай сюда.

– Может, все-таки…

– Не может. Сережа, не до дамских истерик сейчас. Уловил?

– Так точно. Разрешите идти?

– Идите!

Дождавшись, пока полуразложившийся Акимов соберет бренные свои останки, выползет из кабинета и закроет дверь, Сорокин попытался устроить начальственную выволочку Катерине:

– Сколько раз говорить – никакой партизанщины!

Но на этот раз не вышло, она была тверда:

– Никакой партизанщины. Я по своим делам ездила, вы же сами посылали с бумагой на Саныча – запихать его на курсы следователей.

Сорокин инстинктивно дернулся, но Остапчук, к счастью, уже давно ушел, то есть под дверью не подслушивал. Чтобы скрыть неуместное замешательство, он сделал строгую мину, покачал головой, бросил осуждающий начальственный взгляд и приказал:

– Выкладывай, лиса. Что раскопала?