В райотделе было в точности как в общаге – полна коробочка народа и натянутая тишина. Остапчук дремал, уложив голову на согнутую руку, а спина равномерно поднималась и опускалась. Крепко спал – дверь в отделение пела и скрипела, как любительский оркестр, а он, который вскакивал от любого шороха, спит себе.

Акимов не изображал из себя спящего, сидел за своим столом и изучал документы по очередным кастрюльным кражам – внимательно так изучал. В руках был зажат стакан с ледяным чаем.

Сорокин пригласил Ненашева в кабинет. Оба скинули шинели, пристроили на вешалку, и капитан спросил:

– Чайку?

– Лучше бы поспать, – признался муровский, – не возражаете, если я тут того… ноги протяну?

Сорокин указал на стулья для летучек, Ненашев понял без слов и быстро составил их. Еще раз извинившись, он сел, положил вытянутую ногу на получившееся ложе, потерев колено, улегся и моментально заснул.

Сорокин вышел. Ему не спалось.

Акимов так и сидел, вцепившись в свой стакан. Остапчук, справедливо рассудив, что не перед кем изображать спокойный сон и чистую совесть, перестал притворяться и принял сидячее положение. Посидели молча, потом Акимов сообщил:

– Тут, Николай Николаич, пока вас не было, звонили…

– Зачем мне знать, что кто-то звонил? – отрезал Сорокин.

– Так много звонили, – пояснил Иван Саныч, – сначала с Петровки, потом с исполкома. С райкома два раза. Потом еще с Петровки и потом снова из исполкома.

– Довольно, Ваня!

Сорокин сделал знак, и Акимов молча встал, уступая ему место. Капитан вынул из пачки лист и начал неторопливо, вполголоса:

– Это все хорошо, что с центра и с Петровки. Ты скажи лучше, что у нас с тобой по краже кроликов на Парковой? – продолжая говорить, он быстро написал: «Был у Цукера?» и крутанул лист, чтобы удобнее было читать.

– А что на Парковой-то? – проворчал Остапчук. – Утверждает, что были кролики, соседи говорят, что не было, а я еще и подумал: откуда у нее кролики, у нее были куры, и те передохли, – продолжая говорить, Иван Саныч накарябал: «Был. Один».

– И что соседи? – спросил капитан, написав: «Сам как думаешь?»

– Одни говорят, что воняли зверюги, другие – что врет тетка… – продолжая излагать, Иван Саныч телеграфировал в ответ: «Он там».

Тут уже Акимов, который наблюдал за этой пантомимой, вступил в разговор:

– А эти, пострадавшие, они уверены, что были кролики? – и, пододвинув листок, черканул: «Колька целовался с погибшей».

Иван Саныч закашлялся, маскируя готовые вырваться ругательства.

Сорокин, отобрав бумажку, написал: «Кто сказал?! Врешь?», а вслух зачирикал:

– Хозяйка что говорит, постоянно были дома, никого не видели? То есть никто не входил, не выходил?

Акимов написал: «Ольга призналась».

Он неловко встал, задев пустой стул, и вышел, зачем-то закрыв дверь. Сорокин решил остаться, сел на его место. Мысли текли вязко: «Цукер… Колька с кем-то там целовался. Как ее? Неважно, этого не может быть, Колька не мог. Кто тогда врал, неужели Ольга? Но Савушкина мертва – это все меняло и не меняло ничего. А взятка? Квитанция на чемодан… простенький такой чемоданчик, фанерка…»

Капитан просто закрыл глаза, чтобы дать им отдых, и… заснул.

Все заснули. Да так, что первый звонок остался без ответа, зато второй удар треснул по ушам, как вражеские ладони. Но первым, кто взял трубку, был Ненашев, который непонятно как оказался у телефона.

– Да. Что?! Даже так… Сейчас будем. Да, да, мы все тут загораем.

Положив трубку, он сказал:

– Пойдемте, товарищи. Тут у технической платформы, где болото… в общем, посмотрим.

…Растормошили шофера оперативного автобуса (тот отказался оставлять «друга» и потому спал в кабине). До места, названного дежурным по вокзалу, мощеной дороги не было, поэтому автобус оставили на последнем твердом участке, а дальше пошли по грунтовке, хрустя подмерзшей грязью, припорошенной снегом.

По дороге Ненашев излагал:

– В депо пришел утренний поезд из области, дежурный обратил внимание на следы на корпусе. Машинист отказывался объяснить, потом вразумили, и он и припомнил: «что-то было» после отбытия от вашей платформы и «где-то» у технической.

– Что-то было – что за бабство и нерешительность? – разозлился Сорокин. – А как же правила: применить экстренное торможение, остановиться на ближайшем перегоне для осмотра?

– Утверждает, что не был уверен.

– Какой умница, – проворчал Остапчук. Его капитан взял с собой, оставив Сергея на телефоне.

Добрались до платформы. Одно название, что платформа – на самом деле сколоченная времянка, эдакая граница между мирами: с одной стороны лес, с другой – поля да болотца, уходящие в белую муть. Электрички тут не останавливались, только маневровые, служебные, и то нечасто.

Поднялись по откосу. Туман остался внизу, но видимости не прибавилось – метров пятьдесят, не более. Ненашев споткнулся, зацепив носком сапога шпалу.

– Осторожно, – машинально сказал Сорокин.

Муровец почему-то обиделся:

– Сами смотрите под ноги, у вас же подошва. Или уже нет?

Сорокин промолчал. Дальше шли молча, только слышно было, как ворчит Остапчук, держась в кильватере.

Пути спускались под горку, опускаясь в низину; туман в ней был гуще, но в нем читалось какое-то движение, какое-то зверье шныряло там и пернатые. Ненашев, пробормотав что-то, швырнул туда камень – затопало множество лап и взвилась с оглушительным карканьем воронья туча.

– Пришли, – бросил он.

На путях было грязно, как будто кто-то рассыпал мусорное ведро. Раздавленная картошка, рассыпанная гречка, остатки консервных банок, содержимое из которых выедали и выклевывали твари, которых разогнал Ненашев. Спички валялись веером, табак, набухший от сырости, образовал болотную жижу. По обеим сторонам путей были трясины, на которых ничего не было видно, кроме ржавых луж в обрамлении грязи, гнилого тростника и деревьев.

– Навалили-то. И ни тропы, ни дороги, откуда нанесли… – пробормотал Остапчук, но договорить не успел, так как Ненашев, который ушел вперед, позвал:

– Сюда!

На гравии откоса и между шпалами – клочья плотной ткани, похожей на сукно, ошметки ватина. Чуть поодаль нашелся большой кусок, похожий на бушлат, пропитанный чем-то бурым, а по поверхности поднимался кристаллами иней. Среди щебня в грязи белели несколько мелких обглоданных обломков правильной, слегка изогнутой формы.

Солнце поднималось, нагревая землю, и потихоньку начал просыпаться тяжелый запах – прокисший, сладковатый.

Все это – и мусор, и тряпки, и куски, и щебень под ними – было обрызгано чем-то таким же темным, почти черным. В углублениях между щебнем – лужа, густая и зернистая, с застывающими внутри светло-розоватыми жировыми пятнами.

Подошедший Остапчук стоял и смотрел, дыша густым паром. Молчал и ждал распоряжений. Сорокин, ощущая вдруг, как тошнота подступает к горлу, отвернулся, делая вид, что осматривается, и увидел черный ботинок. Стоял он себе, покачиваясь, в болотной жиже, у самого конца откоса. Капитан начал спускаться, скользя по заиндевевшему, влажному гравию. Умостившись на еле заметном пятачке и присев, он дотянулся до ботинка. Почему-то в голове возникли строчки как в протоколе: «Ботинок форменный, на правую ногу, имеет следы починки, материал – толстая свиная кожа, внешних повреждений…» Тут он машинально перевернул обувь – и из нее вылилась тяжелая масса, смесь замерзшего грязного красного льда и бурого ила, что ли. Сорокин сдержался, не выругался, но на звук отозвался Ненашев:

– Что там?

Сорокин ответил не сразу. На подкладке читались буковки, наведенные химическим карандашом: «Пожарский Н. И.».

– Разрешите, – Ненашев деликатно отобрал у него ботинок, повертел в руках, осматривая, и повернулся к своим:

– Так, кто ночью дежурил на Советской, у дома?

– Я, – отозвался круглолицый.

– Отлучались с поста?

– Никак нет.

– Никто не входил, не выходил?

– Никак нет, никто. Только один раз…

– Докладывайте!

– Я поднимался в квартиру – там Миронов чайник ставил.

– Ставил, – подтвердил Миронов.

– Вот, а когда в окно комнаты глянул – из подвала какой-то шкет выходил. Я за ним – а это оказался сапожник, Цукер.

– Время! – лязгнул Ненашев.

– Время? – круглолицый заколебался, глянул на Миронова, и тот подсказал:

– Около четырех тридцати двух.

– То есть пока вы, сержант, носились за Цукером, вы, Миронов, чай кипятили?

– Так точно…

– Значит, в это время подъезд и подвал были без наблюдения, – мягко, по-змеиному констатировал Ненашев. – И где же вы настигли его, Комаров? Что он делал?

Сержант Комаров очевидно осознал, что и так уже получит по полной, и принялся каяться. По его словам, выходило, что Цукер был с каким-то мешком, при оклике сначала прибавил ходу, побежал, при повторном приказе остановиться послушно остановился. Объяснил, что собирался на толкучку с утра пораньше, а перед милицией не хотел «светиться», потому что, мол, спекуляция.

– А в мешке что было? – поинтересовался Остапчук.

– Обрезки кожи, нитки, колодки. Тряпки вонючие.

– Харчи были, смотрели? – спросил Сорокин.

– Нет, не было. Смотрел. Он мешок поставил, и я посмотрел.

– Мешок поставил, – повторил капитан, – ага. А мешок-то какой по размеру?

– Какой-какой, обычный мешок, – проворчал сержант, начиная злиться.

– На вопрос отвечайте! – приказал Ненашев.

– Есть! Вещмешок стандартного размера.

– Ясно. Что потом?

– Потом я вернулся на пост.

– А вы, Миронов?

– Я был на посту.

Ненашев круто развернулся и обратился к Остапчуку и Сорокину:

– Сколько отсюда до вокзалов? Час?

– Около пятидесяти минут, – отозвался Иван Саныч, – ближе к вокзалам медленнее идет.

– Понял. – Ненашев прикинул в уме: сигнал об обнаружении следов на буферном брусе поступил в четверть седьмого. – Сколько до этого места от дома? Положим, минут пятнадцать-двадцать…

– Меньше, если знать тропы, – произнес капитан Сорокин, не поворачиваясь, – по дороге сюда дольше идти.

– Комаров и Миронов, вы получите по выговору, – сказал Ненашев и отправился к месту, где обнаружили первый мусор.

Сорокина же интересовали вот эти брызги веером. На первый взгляд – кровь, на второй – тоже кровь. Но что-то в ней было категорически не то…