Отстучали сапоги, хлопнула дверь, Цукер навесил снаружи замок. Колька позволил себе выдохнуть, а потом и перевернуться на спину. Целую вечность он провалялся так, глядя в запыленную изнанку топчана, тупо изучая переплетение ремней, деревяшки перекладин.

Знакомая картина, виденная сто раз, пусть и очень-очень давно, когда малышней играли в прятки. Только тогда сидеть было недолго. А теперь что? Всю жизнь сидеть под кроватью, вылезая лишь по ночам пошуршать лапами, как таракан? Или сразу вылезти и сдохнуть в каком-нибудь Нерчинске? Говорят, там сейчас жить можно. Сейчас там исправительно-трудовые лагеря. Ишь ты, «исправительно-трудовые» – как будто не за решетку отправляешься, а на курсы повышения квалификации. Только поставят не за станок, а лес валить.

«Может, и выйдешь досрочно, если это он тебя завалит. И харчи, само собой…» – он вспомнил, чем угощали в СИЗО, и тотчас к горлу подступило. Уже виделся ему суд, прокурор, мамины слезы, этап в скотском вагоне. Уже шуршало в руках Олино письмо: «Прости. Жизнь идет. Он хороший человек, и дочка уже зовет его папой».

Все эти мысли надувались, как пузыри в болоте, лопались, снова надувались, и Колька не сразу понял, что вернулся Цукер.

– Вылезай!

Он выбрался. Цукер глянул на него, скривился и молча протянул щетку. Пока шло очищение от прошлого, он смотрел и докладывал:

– Оцепление вокруг дома – ничего, Саныч, а чужие ждут в комнате. Еще наряд в ремесленном, у Ольги, думаю, тоже. Похвалишься, чем прославился? На вот, – он плеснул из чайника в стакан на два пальца прозрачной жидкости, – глотни и грохочи с самого начала.

Водка пролилась в горло, обожгла – но одновременно как будто выбила ком, который там обосновался. И получилось спокойно и вполне толково рассказать, как дело было. Самому послушать как бы со стороны и ужаснуться, что это все о тебе.

Цукер слушал, не перебивая, а сам «накрывал на стол» – расстелил салфетку, достал из загашника и вскрыл консервы, положил пару ломтей хлеба. Колька неожиданно вынул и показал фигурку. Цукер присвистнул, мотнул головой, кивнул на свою сервировку:

– Поснедай.

– Не лезет.

– А надо, иначе накроет с голодухи.

Справедливое замечание. Пожарский взялся за нож, выложил немного мяса на ломоть, спохватился и разрезал пополам, чтобы и хозяину хватило. Тот понял, покачал головой:

– Не, я так, – и, плеснув «огненной воды», выпил.

Потом повертел в руках пеструю фигурку, отставил, достал свой пижонский портсигар, открыв, предложил угощаться. Потом курил, пуская дым меж колен, а не как обычно, закручивая затейливыми кольцами и спиралями. И лишь докурив, посоветовал:

– Вот эту пассажирку спрячь подальше, понял?

– Хорошо.

– А с этой кралей, на Каретном, ты серьезно или это…

– Нет.

– Мне до колена. Нет – так нет. Но тут вот что, понимаешь ли ты меня. Допустим, я поверил. Одноглазый – поверит. И Ольга поверит.

– Думаешь?

– Вы дурак, Пожарский, – усмехнулся Цукерман, – она уже поверила. Или, по-твоему, я бы не воспользовался случаем дамской обиды?

Привычно подкатило к глотке, закипело все внутри, а Рома все понял и одобрил:

– Вот, совсем другой коленкор. Приходи обратно в себя, потому как надо думать, ше делать.

– А ше… тьфу. Что, есть варианты?

– А ты уже мужески сдаешься? Никак под топчанчиком Нерчинск изучал, смирялся с мыслью? Ты в ту сторону не думай, туда можешь и не доехать.

– Почему?

– Потому что такие взломщики до зоны не доживают.

Колька не понял, о чем речь. Тогда Цукер объяснил, что имеет в виду, – прямо и не стесняясь в выражениях.

– Ты что?! Да за такие слова!..

– Ну-ну, попортишь гардеробчик. – Цукер, ничуть не испугавшись, стряхнул его руки с ворота. – Ничего ты до сих пор не понял. Ты за ше отбывать собираешься?

– За убийство?

– Очаровательно! Не хватает небольшого винтика: за что ты ее так жестоко выронил?

Колька его пакостные намеки давно понял, но признаваться не хотел. Цукеру это было не надо.

– Ты можешь топорщиться сколько угодно. Важно не то, что ты там с ней сделал, – не сделал, сделал, – важно то, кто у нее папаша и что толкует он. Понял?

– Да при чем тут…

– А при том. Он не просто шишка, он шишка, распределяющая хаты от Моссовета. А это что значит, понял?

– Нет!

– А ведь когда-то вполне походил на умного, – покачал головой Рома. – Объясняю на цирлах: папаша Савушкин считает, что ты хотел обесчестить его доню, от этого она и вывалилась в окно.

– И кто этому поверит?

– …Всем на районе нужны хаты – папаша Савушкин их распределяет, поэтому никто слова не скажет против него.

– Да как же… – горло сжало так, что дышать стало невозможно.

– Я знаю, что ты хочешь сказать и на что раскрыть мои глаза бесстыжие. Подумай мозгом: допустим, на нашем хуторе все тебя знают, болеют душой и готовы заступиться. А в городе? А в МУРе? Нужен ты кому сто лет! И ведь дело ведут те, кто в МУРе, а наши блеют и бегают. Ну?

Да дошло уже, и давно. Цукер это видел и сказал:

– Что с туфлей? Снимай, – и, отобрав Колькину пострадавшую обувь, принялся чинить. Молчал, явно давая ему время подумать и что-то ответить.

Все, что говорил Цукер, было подло. Не могли ни Николаич, ни Ильич, ни Акимов… подумать, что Колька в таком деле замазан! Но было, что было: никто ничего прямо не сказал, не возмутился, а партизанским манером, втихушку выгнали – уходи, и все.

Давали ли ему время отсидеться, пока все не выяснится? Или чтобы собственные зады прикрыть?

Ну это-то ладно, вопрос побоку. Колька понимал, что Цукер прав. И Цукер понимал, что прав. Сейчас-то что делать?

Разумеется, Рома ответил и на незаданный вопрос:

– Валить и отсидеться.

И снова был прав. Хотя…

– Как валить, Рома? Валить – значит признаться. А с родителями что будет? А на работе? И Ольга…

– Ха!

– Ничего не «ха», сам посуди!

Цукер психанул, но по-своему, язвительно-спокойно:

– Что мне-то судить? У меня пусто, ни родителей, ни Ольги. Иди, сдавайся, я тебе не мешаю! На вот – и на выход, – сунул он Кольке готовый ботинок.

– Спасибо, – машинально сказал тот. Наклонился, чтобы завязать шнурки, – и тотчас замельтешили червяками полосатые призраки: решетки на окнах, свет на грязном полу, казенные матрасы, подтеки ржавчины на умывальнике. Даже шаги по коридору, храп сокамерников, скрежет засова – все ложилось ровными, давящими полосами. Такая будет жизнь ближайшие сто лет – не кино, а заезженная пластинка, заевшая на ноющей дорожке.

И Пожарский честно сказал:

– Я не хочу.

– Мозг есть, и местами рабочий, – хмыкнул Рома. – Канаем по маршруту. Есть куда бежать? Имей в виду, розыск прежде всего по вокзалам.

– Можно в лес, есть там пара мест…

Рому аж передернуло:

– Совсем из ума выжил? Лес зимой – закоченеешь. И харчи откуда? Чтобы зимой в лесу отсиживаться, готовиться надо заранее.

– Ну да. А ты бы на моем месте…

– Не надо, – горячо попросил Цукер, – я, Пожарский, тебе часто завидовал, а теперь, честно, завидовать вообще нечему.

– Ясное дело. И все-таки? Что бы ты делал?

И Рома без паузы и раздумий выдал:

– Сбил бы с хвоста – и на дно.

– Ага. Что, и знаешь как?

– Есть идея. Но если она тебе не понравится, других у меня нет.