Пожарский на какое-то время отключился – только-только катился солнцеворотом вниз по лестнице, и вот уже его куда-то волокут, и он стучится о пол и все его неровности. Колька открыл глаза, осторожно глянул влево, вправо: точно, его тащат под мышки, но куда – по причине сумерек непонятно.

А где он – как раз ясно. Этот густой запах кожи, дегтя и пыли означал лишь одно, и Колька хорошо понимал, что именно.

Цукер увидел, что он пришел в себя, без особого почтения бросил, как мешок:

– Очухался? Так ножками-ножками. Да поживей. Ща нагрянут.

Колька сел, потирая голову:

– К-кто?

– Кто-кто, дед Пихто. По твою душу!

Цукер откинул ситец, которым обычно закрывался его закуток в подвале, отделяя его от мастерской. Тут стоял топчан с матрасом, тумбочка и вешалка, завешенная марлей.

– Шевелись! Под койку! – приказал он.

Убедителен был Цукер. И еще глупое облегчение накрыло: он тут, злой, в рабочей одежде – значит, не с Ольгой. Колька рухнул на живот и быстро, боком, как краб, заполз под топчан.

Цукер при всей своей внутренней беспорядочности был человеком опрятным, так что под топчаном было вполне чисто. Вдруг в дверь наверху уверенно стукнули.

Рома шикнул, опустил покрывало, набросил фартук, зажал в одной руке шило под мышку, в другую поместил первый попавшийся ботинок и пошел наверх. По дороге покрикивал:

– Иду, уже иду.

Он отворил дверь, занудил:

– Ну вот, снова ручку выдернули. – И замолчал.

Перед ним стоял какой-то незнакомый в штатском, смотрел благожелательно, то есть крайне нехорошо. За плечом у него маячил знакомый сержант Остапчук, что тоже настроения не прибавляло. Глазки у него небольшие, вечно сонные, усы рот закрывают, но все равно видно, что он сейчас крайне недоволен – и жизнью, и Ромой.

Незнакомый представился:

– Старший лейтенант Ненашев, МУР. Мы войдем?

Цукер с достоинством заметил:

– Вообще-то, мы до семи, граждане. Товарищ сержант не даст соврать, соблюдаю правила бытового обслуживания населения и не допускаю возможных протоколов со штрафом.

– Хм, – хмыкнул Остапчук, и Цукер замолчал.

Ненашев вежливо отодвинул его и спустился вниз.

Рома спускался за ним, ощущая спиной многообещающий остапчуковский взгляд. Муровский Ненашев осматривался, как бы рассеянно, а Остапчук – Цукер хорошо это видел – старался не смотреть на занавеску, отгораживающую «спальню».

Ненашев с любопытством рассматривал инструменты, верстак, тиски, а потом спросил, указывая на одну штуковину:

– А это что у вас?

– Это распорка для растяжки.

– Надо же, никогда такой не видел. Сами придумали?

– Сам.

Ненашев уважительно крутанул ушастую гайку и принялся осматривать дальше, теперь баночки с обычными составами – деготь, готовые кремы, клеи и прочее, что бадяжил сам Рома из любви к искусству.

Цукер немного успокоился, рассудил так: человек, который разбирается в ремесле, не может быть окончательным людоедом. И, покосившись на Остапчука, он решил уточнить:

– Вы в сапожном ремесле разбираетесь?

– Разбираюсь, – Ненашев приблизил нос к од-ной баночке, – а что это у вас?

– Это у нас для кирзы. Состав на крови, натуральный, будут сиять, как хромовые, и станут такие же мягкие.

Ненашев поднял бровь, и Рома подтвердил:

– Не сомневайтесь. Давайте покажу, – и пододвинул стул так, чтобы сесть можно только спиной к занавеске. Но Ненашев отказался, лишь спросил:

– Можно? – и, получив согласие, открыл баночку, помахал над ней ладонью, как настоящий ценитель, и молча показал большой палец.

– Берите, я еще наделаю, – предложил Цукер.

– Спасибо, – кивнул Ненашев и все-таки, закрыв банку, поставил ее на место. Ну и указал, наконец, на занавеску:

– Что там у вас?

– Топчанчик. Уголок отдыха трудящихся.

– Устаете сильно?

– Положено. Чтоб не засыпать от трудов и, упаси кто-то там, не наполучать травм.

– Разумно, – одобрил Ненашев, не стал сразу откидывать занавеску, а сначала осмотрел и лишь потом отвел за краешек в сторону и вошел.

Колька из-под покрывала видел кирзачи, которые зверски скрипели прямо перед его носом.

«Конец, – понял он, – сейчас этот наклонится, посмотрит…» – И он, не выдержав, зажмурился.

И другие двое, Цукер и Остапчук, стояли, забыв дышать. Цукер соображал, что и как врать дальше, когда этот заглянет под кровать, а Иван Саныч понятия не имел, что под кроватью кто-то есть, зато знал Цукера до косточки и видел, что он что-то мутит.

Ненашев таким же манером, якобы рассеянно, осмотрел «топчанчик», заправленный без морщинки, тумбочку, вешалку, где висел цукеровский гардероб, завешенный марлей от мошки и пыли, и одобрил:

– Хорошо у вас, прямо как в казарме. Все по полочкам, все на виду. – А потом слегка притопнул сапогом по полу, чуть не у самого Колькиного носа, и прислушался.

Звук был глухой, плотный.

– Подпола нет, – пояснил Цукер.

Ненашев тотчас спросил:

– Кто говорит за подпол?

– Я говорю, – признался сапожник.

– Хороший настил, крепкий, – похвалил муровский и без перехода спросил: – А не заходил к вам сегодня кто-то после закрытия?

– Кроме вас…

– Кроме нас, да. Может, друг, знакомый, чайку попить, может, переночевать, если совсем некуда податься?

– Ночевать по месту прописки надо, – заметил Цукер, – и что это за друзья, босяки какие-то. С такими не вожусь.

– Например, Пожарский, Николай Игоревич, сосед ваш.

– Зачем ему? У него своя комната есть.

– Верно, – поддакнул старлей, – значит, не было его у вас?

– Не с чего ему у меня быть.

– Почему так?

– Потому как у нас с ним личная неприязнь. Вы обратитесь к общественности, – предложил Цукер, – и общественность вам скажет: если кто и натягивал мои нервы поперек своего дурного характера, то это Пожарский.

– Это значит – лупил, – помедлив, уточнил Ненашев.

– И это тоже значит.

– За что?

– Не нравлюсь ему. Завидует моему уму и обаянию.

– То есть испытывает к вам личную неприязнь.

– Еще какую!

– А вы к нему?

– Так я не товарищ Христос, чтобы врагов любить. И даже не Толстой с Достоевским.

– Ну ладно, – остановил его муровский. – Вот еще говорят, что у вас часто посторонние сидят, ночь – за полночь.

– Кто говорит?

– Также общественность.

– Вы скажите, пожалуйста, общественности… – Цукер глянул в сторону Остапчука и не стал развивать мысль, просто пообещал: – что не буду больше.

– И правильно. Вы человек еще молодой, думайте, а потом делайте. А то знаете, как оно бывает, – Ненашев провел рукой по покрывалу, разглаживая несуществующую складку, – поможешь человеку, а потом и сам влипнешь в историю, да?

– Не знаю, гражданин старший лейтенант. Я гражданин самой доброй воли. Иван Саныч не дадут покривить кристальной душой…

– Что ж, раз так, то извините за беспокойство, – прервал его Ненашев. – Сержант, вы со мной.

Рома пошел за ними, но до того шаркнул ногой – опять-таки чуть не по носу Кольки. Тот понял: лежи, мол.