В таком «овощном» состоянии удалось продержаться довольно долго. Потом, когда поезд принялся постукивать по стыкам, стуча по вискам, мысли вернулись снова. Лучше бы не надо. Пожарский, наплевав на воспитание, детей и стариков, оккупировал место у окна, уперся лбом в стекло.

Было неудобно, зато смотришь как кино, успокаивает. Плывут мимо окон привычные заборы, стройки, пустыри, пролетают встречные поезда. Когда проезжали места, где света не было, небо розовело, как перед рассветом, и черные деревья тянули к нему ветки-пальцы.

Потом снова вспыхивали фонари – и именно после таких «темных» перегонов в пустой голове метались мысли. Упорядочить их было трудно, и Колька сказал себе: «Погоди, чего боишься? Никто не видел, никто не слышал. Спросят, что ты там забыл, Ильич подтвердит, что послал с бумагами. А я скажу: папку, да, принес и оставил на столе, никого не видел…» И сам себе возражал: «А зачем влез в открытую дверь? А куклу зачем утащил?! И девчонка мертва…»

Ну хорошо. Ну был, утащил, сбежал – есть в чем признаться. Лишь бы не заподозрили, что это он виноват в том, что открыто окно на морозе, что занавеска болтается, что внизу лежит скрученное тельце и берет в грязи…

Тихо застонав, он стукнулся лбом о стекло. Пассажир, сидящий напротив, поднял взгляд от газеты. Колька закрыл глаза, как будто можно было от всего загородиться веками.

«Почему я?! Я просто приехал. Ильич подтвердит, что послал с бумагами, я и приехал».

Но ведь можно развернуть по-другому: ты судимый, накануне, уже почти в ночи, провожал девицу, целовался – пусть и она сама, но кто будет разбираться, кто первый полез?

«Погоди, погоди. А кто знает, что провожал?»

Елки-палки, да хотя бы Щербин! И папа, который в окне маячил.

«Папа Савушкин, из исполкома… у-у-у…» – Колька снова шлепнулся в стекло потным лбом. Про Олю и Цукера думать не хотелось, потому что тогда вообще сразу в петлю…

А может, что похуже? Что, если в папке взятка?! И тут же возникла мысль: «Так это было бы здорово! Если и взятка, то хоть ясно будет, зачем приперся! Уж точно не за тем, чтобы выбросить из окна…»

Все, что угодно, только не это. Беда. Огромная, безвыходная беда.

Уши заложило, с глазами творилось неладное. Опустили сверху стеклянный колпак, за ним – обычный народ, старикашка с газетой, тетка с сеткой картохи, ребята толкают друг друга локтями, втолковывают что-то, тыча пальцами в книжку. Короче, все живут нормальной жизнью, а он уже нет, его вырезали, его место скоро зарастет, а его самого… куда? Снова в «отходы общества»?

«Спокойно. Не помирай раньше времени. Пусть ищут, пусть спрашивают, пусть доказывают. Против меня только то, что был там, а был я там по поручению руководства. Фигурка эта – ничто, копейки, на статью не потянет. Испугался, ну и драпанул. Ничего более. Ни-че-го».

Между прочим, куда сейчас податься-то? Если подумать, то проще всего к Казанцеву?

Поджилки тряслись, но Колька вдохнул-выдохнул и приказал: хорош, хватит! Незачем трястись! Все страхи из пальца высосаны.

Тут как раз электричка подвалила к платформе, Колька надел кепку и уже совершенным молодцом выкатился из вагона.

Хорошо на улице, морозно. Никто не маячил в штатском у лестницы, несколько знакомых ребят поздоровались, как обычно.

Пожарский без приключений добрался до училища и уже почти успокоился. Всего-то дел – зайти и отрапортовать Ильичу: «Дома никого не было, папку оставил на столе».

В окнах учебных помещений, как и положено, было темно, в окнах общаги – светло, и в кабинете Ильича горел свет. Колька подошел к забору, взялся за прутья калитки – тут же из зарослей облысевшего кустарника вывалился кто-то черный с белой грудью, ухватил его и утащил в темень.

Мастер Белов, в пальто поверх рубахи, кальсонах и опорках, прошептал:

– Не ходи туда.

– Куда?

– Никуда. Там какие-то люди.

– Что за люди?!

Белов дергался и торопился:

– Не знаю, не знаю, ничего не знаю. Говорят, что тебя ищут, а зачем – не говорят. Не ходи туда.

Колька глупо кивнул и зачем-то сказал:

– Я пойду, пойду. А вы это, Ильичу скажите, что отдал бумаги… то есть оставил на столе.

– Передам, – кивнул Белов и, выйдя на свет, пошел обратно.

Ничего особенного сказано не было, но главное Колька уловил: началось. То есть все, о чем и помыслить было страшно, запустилось, завертелось, и вот-вот так намотает на шкив, что кишки полетят.

«Так, спокойно. Возможно, все вообще не об этом. Может, на самом деле взятки? Или просто проверка – из роно, скажем. Точно, из роно! Ага! А чего тогда Ванька такой встрепанный?»

Как на грех, подошва отошла от ботинка.

«Что она, в самом деле, точно специально дожидалась!» – он потопал ногой по снежной грязи, как будто это могло поставить все на место, – ну и, конечно, набрал полную коробочку жижи.

Колька брел заулками, избегая освещенных мест – которых, прямо скажем, было немного. Как только снег лег, хулиганье повадилось лупить по фонарям снежками, ну и переколотили маленько. Чудом уцелевшие фонари трепетали, дрожали и трусливо светили. И Кольке было трусливо, поджилки тряслись до стыдобы.

«Не думай», – приказал он себе и продолжал идти, медленно переставляя ноги. А они, промокшие, гудящие, несли его туда, куда обычно несли в самые темные времена, – к свету и к Ольге. Не думалось о ссорах, не было сомнений в том, что она ждет, поймет и обязательно что-то сладится.

Но шел Колька уже не по нормальной дороге, а прячась по кустам. Вот показался в просвете ее дом, вот ее окно, горит свет за светлыми занавесками.

Никого вокруг.

Однако не успел он, обрадовавшись, сделать шаг из тени, как тотчас, словно из ниоткуда, вырос Палыч. Вот только его не было – а вот он есть. И лицо у него было такое, что Колька машинально, не успев подумать, брякнул:

– Это не я.

Акимов резко развернулся, встал к нему спиной, лицом к подъезду, и заговорил через плечо, глядя строго вперед:

– Я знаю. Немедленно пошел вон!

– Сергей Палыч, мне бы ей два слова сказать. Мы нехорошо расстались.

– Нет. Ее нет.

– А где она?

– Николай. Сейчас нельзя.

– А когда…

– Не знаю. Пока ничего нельзя.

– Да за что же…

– Не знаю, – повторил Палыч, – но по району полно народу. На работе тебя точно ждут, а что дома – не знаю. Тут пока только я, это ненадолго. Уходи.

– Куда?..

На третий раз Акимов разорался, пусть и шепотом:

– Не знаю! Куда хочешь! А то запакуют прямо сейчас – и на Петровку. Есть желание?

Желания не было. И сил не было. Вот он, свет и тепло, – рукой подать, а нельзя.

– Ухожу. Вы скажите ей, что я ее люблю, – пробормотал Колька.

– Скройся, – процедил Палыч и ногой лягнул его.

Колька, развернувшись, побрел обратно, хлюпая ботинком и размышляя: «Палыч говорит – скройся. А куда? Если б можно было так просто – хлоп, и нет. А сейчас в голове только пустота, гул… и мысль, довольно тупая, зато единственная: сменить глупые ботинки на сапоги, взять теплую одежду, ну а там видно будет».

И снова разошлись темные стволы, и снова горят окна – и опять не для него. В его окне не было света, но кто-то там был. Или показалось? Вот, какая-то тень. Или движение? Или уже крыша едет…

Колька шагнул из темноты, миновал яркое пятно под одиноким фонарем – вот уже зев подъезда прямо перед носом. Оттуда привычно несет сыростью, капустой и кошками. Слышно, как на общей кухне на первом этаже гремят посудой, переругиваются – все как всегда. Это «всегда» раньше злило, а теперь успокаивало. Все хорошо, все как всегда. Сейчас он войдет, поднимется на этаж, войдет в свою комнату, упадет на диван, отвернется к стене – и все будет исключительно хорошо.

Вдруг на лестнице раздались шаги – неторопливые, уверенные. Они спускались наверняка с его этажа. Инстинкты сработали раньше мыслей – Колька ринулся прочь от входа, но проклятая подошва оторвалась, завернулась, и он упал. Почему-то не вставая, прополз несколько метров, хватая горстями подтаявший снег. А потом почему-то схватился за ручку, дернул, и она поддалась.

Колька протиснулся в приоткрытую дверь, оступился и покатился вниз по лестнице…