Самым неприятным было то, что на следующий день Савушкина по невыясненным причинам на занятиях отсутствовала. И на другой тоже.

Возникла мысль спросить у Щербина, где его зазноба, но было неловко: и из-за того, что Колька лучше должен был знать, где она (ведь сам вызывался проводить), и из-за поцелуя тоже. Эта «заноза» запросто все перевернет с ног на голову и заявит, что это он полез целоваться, – с нее станется.

С Гладковой он попытался помириться, заходил к ней и домой, и в библиотеку – она просто захлопнула дверь перед его носом. Ничего не поделаешь, надо ждать, пока остынет, и только после этого попытаться что-то объяснить.

Сам-то Колька уже остыл и отсутствием Савушкиной был доволен. Без постороннего бабского элемента занятия шли куда бодрее, прямо по-стахановски. К тому же Вани Белова тоже не было уже второй день, он отпросился у Ильича: что-то там с женой на сохранении и он помчался к ней в больницу.

После занятий Пожарский уже собирался уходить, но тут весь педсостав вызвали к директору. Плотно прикрыв дверь, Казанцев сообщил:

– Тут щекотливый вопросик для решения.

Оказывается, он все-таки выбил жилплощадь, правда только одну. А кандидатов, имеющих на нее право, трое.

– Решать надо прямо сейчас, документы ждут уже сегодня, – объяснил Казанцев.

– Что решать? – поинтересовалась Асеева, которая вела протокол.

– Как что?! – рассердился директор. – Кого выдвигать на жилплощадь!

И только что поставленный «вопросик» решился.

Один очередник, Голубев (техническое черчение, двенадцать квадратов, жена, двое своих оболтусов и один приемный), заявил, что надо Белову, а он обождет. Категорично так заявил, хотя в обычной жизни твердости не проявлял:

– Товарищи, тут важно соблюдать масштаб.

– Хорошо бы супругу спросить, – напомнил Казанцев.

– Жена добавляет подробностей, но мы с ней старая упряжка, – сказал Голубев, – сколько мотались, в таких дырах обитали, что пока для отдохновения наших метров вполне достаточно. У Белова жена молодая, интеллигентная, то есть с запросами. К тому же на носу прибавление семейства – дело для них новое и потому нервное. Беловым сначала.

Второй очередник, Седов (материаловедение, тринадцать квадратов, двое детей, вдовец), тоже заявил:

– Нечего разводить демократию. Белову нужнее.

– А ты так и будешь мыкаться? – вставила Асеева.

– У меня простая структура, без примесей. Мне спокойнее – так мои всегда под присмотром. Да и меньше охотниц за жилплощадью.

– Это как? – поинтересовался замполит.

– Такая вот проверка общей прочности. Если найдется та, что согласится проживать с моими двумя поросенками, тотчас и женюсь.

– А ты уверен, что к тому времени квартира вам будет? – подначила Асеева.

– Конечно, нет, – хладнокровно парировал Седов, – но с такой ангельской персоной я готов жить где угодно до самой смерти. Технологически это вполне возможно.

– Вот такая сознательность и товарищеская солидарность, – констатировал директор и тут же напомнил: – В протокол это заносить не надо!

– Хорошо, – согласилась Раиса Александровна. – А что тогда писать?

– Единогласно выдвигаем на получение жилплощади семейство мастера Белова Ивана Осиповича, – сформулировал директор и заторопил: – Подписываем, товарищи, и свободны. Раиса, выписку из протокола прямо сейчас, лады?

– Момент! – Она тут же принялась за дело.

Казанцев перехватил Кольку, который со всеми шел на выход:

– Николай Игоревич, обожди.

Взяв у Асеевой выписку «слушали-постановили», директор выпроводил ее и плотно прикрыл дверь. Далее Ильич слазил в свой невероятный стол, который мог служить чем угодно – хоть верстаком, хоть сейфом, – достал небольшую папку и почему-то сердито сказал, шевеля бровями:

– Эту канцелярию отволоки вот по этому адресу. – Он быстро написал его на листке и протянул Кольке.

Тот прочел, не сдержался и скривился:

– Большой Каретный!

– Что опять не так?

– Да понял я, понял. Большой Каретный. Передать кому?

Директор ответил с кривой, непонятной улыбкой:

– А прочитать?

Колька и прочитал: «Савушкин, Лев Давыдович». Вот оно что!

– Ясно, – сухо сказал он.

– Что тебе ясно? – снова ощетинился старик. – Ну да. Он по распределению жилья в исполкоме.

Колька промолчал.

– Молчишь – молчи, хорошо. Между прочим, товарищ Савушкин лично просил поблагодарить педсостав за отличную воспитательную работу по дочке. Так что, товарищ Николай Игоревич, передаю тебе благодарность.

Пожарский шмыгнул носом и сухо ответил:

– Спасибо.

– Он ждет к двум, – предупредил напоследок директор.

Времени еще было много – если ехать сейчас, то приедешь рано. Но хотелось поскорее разделаться с этим. И обратно на Большой Каретный тянуло так же, как и в петлю.

Что, если папа Савушкин видел, с кем целовалась дочка под фонарем? Как будет воспринят именно такой ходатай? Но не станешь же Ильичу излагать всю эту подоплеку, тут дела серьезные…Возникла даже вовсе паническая мысль: что, если папаша потребует прямо сейчас расписаться с соблазненной девицей?

Колька рассердился: «Тьфу ты, черт, да фонарь-то полудохлый был! Что он там вообще мог разглядеть? И потом, пусть только заикнется – такое нарасскажу!» В итоге он так себя «расхрабрил», что на месте оказался раньше намеченного часа.

Вроде кто-то когда-то говорил, что не принято приходить в гости раньше назначенного времени… Колька рассвирепел: что он, курьер? Почтальон? Когда пришел – тогда пришел! И он решительно взбежал на четвертый этаж, нашел нужную квартиру, шестнадцать. Звонок один, без таблички с фамилией. Пожарский позвонил. Никто не ответил. Позвонил еще раз, подержал кнопку подольше – снова без результата.

Он собрался уже спуститься на улицу и послоняться, но показалось, что дверь-то не заперта. Колька нажал на ручку, и она поддалась. Большая, тяжелая, дубовая, а открылась бесшумно. Из квартиры густо пахнуло – не привычным разнобоем: суп, махра, хозяйственное мыло, – а натопленным духом дерева, ковровой шерстью, терпким дорогим одеколоном. Воском пахло и еще чем-то официальным, как в сберкассе или на почте.

Пожарский машинально вытер ноги, сделал пару шагов, прислушался – тихо. Потом буквально залюбовался: ну и красота, как на вокзале, потолков не видно. Прихожая не забита вещами, валенками, не завешана санками да лыжами, и зеркало чистейшее. Чуть слышно скрипнул новый паркет. И почему-то тишина. Понятно, что приехал раньше, но тогда почему дверь открыта?

Колька, откашлявшись, позвал:

– Лев Давыдович! От Казанцева, чуть пораньше получилось…

Нет ответа.

Решившись, он сделал еще пару шагов, заглянул в кухню – то есть в конец коридора, упиравшегося как раз в пищеблок. Пусто и тихо.

Там, где за дверями скрывались туалет и, должно быть, ванна, тоже было тихо.

И вдруг в глубине квартиры, из закрытой комнаты налево от коридора, донеслась возня, кто-то издал звук, как будто что-то вспомнил и сразу же забыл. Паркет взвизгнул, грохнуло окно, стекло задребезжало. Внизу, на улице, что-то громко плюхнулось, и завизжала женщина.

Первая мысль была бежать. Но он зачем-то шагнул к комнате, дернул дверь. В лицо ударило ветром и сыростью. Окно настежь, занавеска то раздувалась пузырем навстречу ветру, то опадала. И никого. Колька по стенке, как под обстрелом, подобрался к открытому окну и осторожно глянул вниз.

Внизу, у края мостовой перед подъездом, темнело маленькое тело в синей спецовке – локоть торчал колом, ноги вывернуты, голова тоже, светлые волосы веером, валяется поодаль кепка с козырьком.

Почему-то стало спокойно, ни грамма страха. Точно прямо перед носом выросла стена до неба, ты видишь, что пути нет, – чего тогда дергаться?

Безразлично, как скучающий гость, Пожарский осмотрелся. Хороша и эта комната, большая, обставлена богато. Кабинет или гостиная. По стенам шкафы с книгами и какой-то посудой, стол тяжелый под сукном, на нем куча папок с бумажными наклейками: «Безбожный», «Летчики», «Фабрика Бабушкин», «Без очереди» и прочее. Письменный прибор с чернильницами, часы, под ними несколько червонцев. И лежала на боку фигурка – белотелая девчонка в берете, маске и пестрой юбке, талия в рюмочку, – красивая вещица.

Колька, машинально положив свою папку сверху других, зачем-то взял куколку и с тупым спокойствием стал рассматривать, возил пальцем по белесому камню, из которого было сделано тело. Такой прохладный, отливающий перламутром, белый-белый, лишь маленькая черная точка, точно родинка.

Он опомнился тогда, когда услышал топот в подъезде, выбежал из комнаты, из квартиры, скинул на ходу ботинки и, держа их под мышкой, в одних носках бесшумно помчался наверх. Взбежал на самый верхний этаж, вскарабкался по сварной лестнице к чердачному люку – по счастью, он был открыт. Крышка люка взвизгнула, но этого никто не слышал. Шумно, слышались крики: «Врача!», «Милиция!», «Где телефон?» и даже «Держи!»

Колька закрыл за собой чердачный люк. Тут уже в носках не побегаешь – пол дощатый, весь в помете и пыли. Он уселся на ящик с песком, обулся, осмотрелся, машинально похлопал по карманам и ужаснулся. Оказалось, что эта чертова кукла у него в кармане.

«Вот влип!»

Как он ее утащил, зачем?! Почему не бросил, когда начался шухер?! В сердцах Колька замахнулся, чтобы отшвырнуть куклу подальше, но почему-то не решился.

Он огляделся. Уже вечерело, но глаза привыкли к сумраку, и крышу давно не перекрывали, поэтому свет сквозь прорехи проникал. Чердак, большой и гулкий, тянулся в неведомое, черные стропила сходились высоко вверху. Можно было идти, не нагибаясь, но куда?

«Сейчас. Сейчас пойду. Тут сразу искать не станут, ничего», – он все тер о брюки потные ладони и одновременно мерз. Бушлат у него хороший, а зябко. И страшно. Как будто думая о ком-то другом, Колька соображал: сейчас найдется сволочь, которая вспомнит, что такой-то такой-то во столько-то заходил в подъезд. В таких делах – это точно – все говорят так, будто сидели, смотря на часы. Ну а дальше, само собой, пойдут шарить и обязательно найдут, и пойдет писать губерния…

Глупый и ни в чем не повинный человек застыдился бы своего страха, спустился бы с чердака, пошел бы к людям. Но умный, ни в чем не повинный и судимый Пожарский каяться не пошел.

Он направился в противоположную сторону, к люку на лестницу соседнего подъезда. На ходу спрятал заметное – кепку, кашне (оно у него приметное, Ольгин подарок), – старательно стряхнул пыль с бушлата.

«Ничего. Все разрешится, обязательно разрешится».

А пока – потянуть люк, порадоваться тому, что и в этом доме еще не привыкли чердаки закрывать. Прислушаться и, если тихо, спуститься осторожно по лестнице.

Ну и, само собой, по закону подлости, нарваться на скандальную бабку.

Тряся лисой, наполовину съеденной молью, она вываливалась из квартиры, облаивая того, кто был за дверью:

– Хам! Ловелас-надомник! Потом переключилась на Кольку:

– Это кто еще тут?!

Пожарский заявил первое, что на ум взбрело:

– Мосгаз!

Неудачная была идея. Бабка разоралась еще громче:

– Ходят и ходят, толку нет! Вчера ж обход делали – и нате, снова! За что вам деньги-то платят? Когда подключите снабжение, на дровах разоряемся… – И пошло-поехало. Колька спасся, убегая вниз по лестнице.

У входа в этот подъезд никого не было, толпились у другого. Было слышно, как пробирается по переулкам скорая, а вот и знакомого вида обшарпанный автобус.

«Точно. Большой Каретный, Петровка же рядом», – тупо отметил он, свернул на бульвар и пошел к вокзалу – спокойно, поскольку наложил запрет на любые мысли.