Когда погрузились в поезд и отъехали, Савушкина не выдержала и нагло спросила:

– От семейной жизни отдыхаете?

Колька бесцеремонно оглядел ее с ног до головы. А ведь ей бы молчать, как на занятиях, молча она такая интересная, таинственная. А стоит пасть открыть широченную, вся тайна схлопывается и все становится ясно как белый день: обычная вертихвостка, если не сказать хуже. Одна среди двух десятков пацанов, вот и воображает о себе.

Была бы это та же Светка Приходько – выдал бы ей освежающий подзатыльник, она бы и пришла в себя. Но тут учащаяся, а рукоприкладство в учебном процессе запрещено, ибо безобразие. Поэтому Колька собрал волю в кулак и спросил:

– Вы, Савушкина, головушку свою в классе оставляете?

– Хамите? – сощурила она глаза.

– Факт. Во время учебы вы на человека похожи, а стоит занятиям закончиться – и получаетесь похабное существо хуже обезьяны.

– Так это я только когда выпью.

Он с удовольствием подцепил:

– Щербин же сказал, что вы не пьете.

«Ага, зашевелилось, болото! Задело за живое?»

– А при чем тут вообще Щербин?!

– Щербина оставим, – разрешил Пожарский, – а вы прекращайте. – И добавил, как этакий старший товарищ, повидавший жизнь: – Ведь через это вашей сестре может такое повылазить – не обрадуетесь.

– Я сирота, – сказала Савушкина, – одна у папы. Ну я-то ладно, а вы лучше скажите: это кто с вами был – жена, любовница?

– Вам какое дело?

– А вам?

– Я преподаватель.

– А преподавателям нельзя? – вскинулась Савушкина, но все-таки разумно заткнулась.

Воспользовавшись тишиной, Колька начал вещать, как добрый старый наставник:

– Нехорошо. В особенности такой, как вы. Я же вижу, что вы умница. И ваш как бы спор с Громовым это показывает. И даже мой друг, Андрей Владимирович, очень вас хвалил за сноровку. А он редко хвалит…

– Велика наука!

– Велика! Откуда, кстати, умения?

– Откуда-откуда, – заворчала Лиза, – от рождения. С войны, вот откуда.

– Видите, главное есть! Поработаем, обточимся, лишнее снимем – и выйдет из вас замечательный мастер.

– Да кто вам сказал, что мне все это нужно?!

Снова зародилась робкая надежда: может, все-таки сама уйдет? – но Пожарский изобразил обеспокоенность:

– Как кто? Директор. Когда я возмущался, что девчатам у нас не место.

– Ловко вы умеете слова гнать, – признала Савушкина и замолчала – наглухо.

Пожарский даже успел всхрапнуть до вокзала. Сошли с поезда, направились пешком в сторону Каретного – Савушкина категорически уперлась и не желала на чем-то ехать.

Пошли дворами, оставляя за спиной вокзал. Было темно, фонари какие-то были, но не горели, а те, что горели, только бросали грязно-желтые пятна, в которых тонули их растянутые тени. Колька скорее уловил, чем увидел, как она споткнулась о щербину в тротуаре, и подхватил ее под руку. Она нервно отдернула руку и процедила:

– Перестаньте. Тоже мне кавалер.

– Не пори чушь, – посоветовал он, – лучше скажи, зачем пацанов начала выгораживать?

– Это когда?

– Во время драки в училище. Чтобы другие из-за тебя не огребли?

– Не ваше дело!

– Не мое, а все равно. Заступилась, хотя что тебе до них? Или чтобы Щербин не узнал о том, что ты все-таки пьешь?

Она повторила еще злее:

– Не ваше дело!

Колька был полностью согласен. Дела ему не было никакого. До чего ему действительно было дело – где сейчас Оля. Пошла, наверное, в театр со Светкой. Или сидит дома, дуется, а в театр отправила Палыча с мамой.

Но хотелось все-таки дожать, раз уж зашел такой разговор.

– Мое, – заявил он, – я был против вас в группе, а теперь радуюсь. Вы молодец.

– Бросьте ваши…

– Помолчи, а?

Странно, но она послушалась, а он продолжал:

– Что строить из себя пес знает что? Ты знаешь много, умеешь много, на тебя мужики смотрят – им стыдно знать меньше. Я дурак, что ли, чтобы считать, что это плохо?

– Нет. – И она снова замолчала.

А Колька стал переживать про себя. Сколько раз он давал себе слово: да будь ты помягче, подбирай слова, что за привычка такая – грубить? Ольга такой человек: сто раз стерпит, на сто первый так взорвется – куда там фугаске.

Думал Колька об Ольге, беспокоился тоже о ней, а шел под руку с другой – бывает. Снежок начал идти, не торопясь, постепенно, Колька поднял воротник шинели, а Савушкина шла по-прежнему нараспашку, держала голову вверх. Постепенно Колька перестал думать об Оле и начал думать о Лизе. Пришел к выводу, что нет, она неплохая. Главное – умеет слушать и, когда надо, молчит. Даже молчать умеет, на тебя глядя, да не просто, а с радостным удивлением, поглядывает искоса и восхищается. Мало того что умница, еще и хороша. До Ольги ей далеко, но до Ольги всем далеко, как до луны.

Колька чуть не треснул себе по уху – что за туман в голову лезет? Или это потому, что Москва пуста, кружится снег, тихо? И тишина, которая не висит, а точно затягивает. И Лиза рядом, все всматривается, как в сложный чертеж, расшифровывая. Колька, потеряв терпение, попытался перехватить ее взгляд – не удалось. Она смотрела строго вперед, а щеку все равно жгло.

Когда свернули на Большой Каретный, Савушкина сказала:

– Тут недалеко, я дойду. До свидания. – И пошла, не дожидаясь одобрения.

Но тут же дунул ветер, закрутив легкие снежинки, и распахнулась дверь пивной, откуда повалили пар, мразь, хриплый смех и какие-то мужики, один из которых сказал: «Оба!», имея в виду именно ее, Лизу. Пожарский в несколько шагов догнал ее, передвинул Лизу к себе за спину и глянул на мужика так, что тот мгновенно растаял во мгле.

– А вы в самом деле хорошо обо мне думаете, – сказала Лиза. – Даже слишком. Ну, пойдемте.

Прошли в молчании, остановились у ее дома, и Колька удивился: дом был очень хороший, в таких обычно обитают не родители токарей.

– Ты здесь живешь? – уточнил он.

– Здесь, – подтвердила Савушкина, – что, не похоже? Можете зайти, но папа…

– Не надо пап!

– Я тоже так думаю, – одобрила она – а то он вон, уже выглядывает из окна.

В самом деле, на четвертом этаже занавеска была одернута и кто-то прилип с той стороны стекла, таращась вниз.

– Я пошел, – сказал Колька.

Действительно, пора уже уходить: вскорости уйдет предпоследняя электричка, а там и до последней недалеко. Да и обаяние одиночества развеялось, кто-то уже шел сквозь арку, слышались голоса. Но Савушкина почему-то медлила. Стрельнув глазами в сторону арки, она ухватила его за воротник, подтянула к себе и поцеловала. Это произошло так быстро и неожиданно, что Колька не успел ни отлепить ее от себя, ни отскочить. А Савушкина громко сказала:

– До завтра, Коленька, – и только после этого нырнула в подъезд.

…Задыхаясь от сдавленного хохота, она взбежала по лестнице и открыла дверь своим ключом. Он уже стоял в коридоре, скрестив руки на груди: черные, с сединой, волосы встрепаны, рот дергается, глаза бешеные.

– Как все это понимать? Ремня захотела? – процедил мужчина; видно было, что он едва сдерживается.

Стаскивая ботинки, Лиза бросила:

– Только попробуй!

Она не успела уклониться – он отвесил ей тяжелую пощечину.

– Поговори так с отцом – шею сверну!

Тряся губами и потирая щеку, Лиза прошипела:

– Это тебе выйдет боком. Отец он мне, ха!

…А в это время в арке, как прима в финале, стояла Оля. Смотрела молча, лицо спокойное, только глаза горят. Потом вышел из арки… Цукер: в длинном пальто, отглаженных брюках, а ботинки сияют даже сквозь облепивший их снег. И на бритой голове – шляпа.

В гляделки играть можно было долго, но Колька смекнул, что, если затянуть «раунд», придется ночевать в зале ожидания, поэтому просто круто развернулся и зашагал по бульвару к вокзалу. Разумеется, он не оглядывался, но меж лопаток ощущался колюще-режущий взгляд – одной пары глаз или двух, неведомо.

Сели они в один поезд, но в разные вагоны. Колька специально занял место так, чтобы их не видеть. Сейчас надо прийти в себя и успокоиться. Все взрослые люди. Но какое же глупое, подленькое, поганое положеньице!

Савушкина получит на орехи, это с гарантией. Но она всего лишь дура малолетняя, ее побоку. Куда хуже, что вот, под боком, взрослая гадина. Хотелось отвести душу, кулаками помахать, но – нельзя. Прежде всего потому, что драка не из-за чего, а за это можно и в каталажку угодить. К тому же грех канифолить рожу тому, кто просто пошел вместо тебя на скучный спектакль. Ольга взбеленилась из-за Савушкиной и в расстроенных чувствах поддалась-таки на Цукеровские культурные подходцы. Он хотя шпана и барыга, но во всяких литературных вещах разбирается и знает множество сопливых стихов-песен. То, что Ольга с Пожарским, тоже знает, и потому речь идет только о культурном общении. Да и в театр с таким пижоном сходить куда приятнее, чем с ним. Колька как-то случайно глянул на себя в театральное зеркало – ну прямо медведь-шатун в галстуке. И рожа – в точности медвежья, разве что гладко выбритая.

И все-таки свинство. Он, то есть Цукер, еще и в шахматы лучше играет. Потому все рассчитал верно: Колька не потащится же за ними третьим лишним шпионом и устраивать выволочку по возвращении тоже не сможет. Во-первых, сам не без греха, а во‐вторых, грех «канифолить» рожу гражданину только потому, что он за тебя сходил на «Три сестры». Не в пивную же.

В общем, Цукер сорвал почти все куши, прошел в дамки и оставил Кольку с носом.

«Запомним, – решил Пожарский, заваривая чай на общей кухне, – а эта… получит у меня на орехи…»