— Я люблю того, кто бунтует, кто бьется, кто жертвует собой, кто хочет жить свободным.

На встречу этому течению мысли, поднимающемуся с социального дна жизни, идет в современном обществе другое, источники которого иные, но которое тоже характеризуется тем, что в нем слиты два момента: практический иллегализм и теоретическое отрицание основ современного общества. Это анархо-бандитизм. Анархо-бандиты начали не с воровства, подобно «Мужественному Анониму»; они начали с анархо-индивидуализма, с увлечения теориями; но в то время как Мужественный Аноним от уголовщины поднялся до своего рода воровского анархизма, анархо-бандиты спустились с вершин анархо-индивидуалистической философии в яму бандитизма, — где и встретились с Мужественным Анонимом.

Что же такое анархо-индивидуализм? Сказать, что это доктрина, мировоззрение, систематизированное учение — я затрудняюсь. У современного анархо-индивидуализма нет определенного социального лица, как нет морального и философского. Это плащ, сшитый из лоскутьев: анархизм, революционаризм, преувеличенный индивидуализм, наивный материализм, имморализм, неомальтузианство дали материал для quasi-теории, в которой ясно установлена только исходная точка: личность абсолютно свободна. Всякий анархо-индивидуалист признает это основное положение; но затем начинается полная разноголосица. Беру журнальчик L’Anarchie, и просматриваю его. Вот анархо-индивидуалист, для которого Ницше — провозвестник высшего и лучшего социализма. «Для неумеющих понять Ницше, он — представитель вырожденческого индивидуализма. Но для того, кто его изучил и понял, он — провозвестник высшего социализма, посол возмущения и свободы, глубокий мыслитель, понявший, что социализм должен неизбежно отождествиться с абсолютной свободой индивида» И рядом с этим «философом общественности» другой анархо-индивидуалист пишет: «Когда я совершаю поступки, доставляющие мне удовольствие, мне нет дела до страдания ближнего. Я совершенно равнодушен к вопросам общественного преобразования. Я нахожу жизнь прекрасной в том виде, в каком она есть, так как она арена борьбы, а я сторонник последней. Если мне встретится на моей дороге темперамент, способный меня заинтересовать, мне будет приятно помочь его развитию и консолидации. Но я могу создать двадцать, сто анархо-индивидуалистов, не задаваясь целью пересоздать общество. Мною будет руководить лишь удовольствие видеть возникновение прекрасных индивидуальностей.... Если мои поступки влияют на общественный строй, обусловливая его изменение, то это побочный и непредвиденный результат моей деятельности».

На одной и той же страничке другого номера мы встречаем такие два взаимно-противоречащие взгляда. Для одного единственное бесспорное, основное, априорное и не требующее доказательства право личности есть право на жизнь и на счастье, вытекающее из самого факта рождения; весь анархизм происходит из признания этого первоначального права. Для другого сотрудника журнала это утверждение — сплошной абсурд. Воззрения этого последнего анархо-индивидуалиста настолько характерны, что я приведу его статейку почти полностью. Он пишет: «Товарищ Этьевен говорит: «Самый факт рождения дает человеку право на жизнь и счастье». Я не могу утверждать, что это положение неверно, но объяснимся. Какой смысл должен быть вложен в эту фразу? По моему пониманию, она означает следующее: каждый человеческий организм от зачатия и до смерти борется за жизнь и счастье. Но он сохраняет и жизнь, и счастье только в том случае, если более могущественные силы не убивают его или не делают несчастным. Его жизнь, ее интенсивность и его счастье пропорциональны его силе.

«Поэтому я не могу присоединиться к протестам метафизиков, встающих на защиту тех, чье право на жизнь не признано или растоптано. Пусть страдающие увеличат свои силы; иначе их права на жизнь не перестанут быть пустым домогательством. Однако если страдания других так беспокоят альтруистов, что они непременно хотят их уничтожить, и тем прекратить свои беспокойства, — о, эгоизм, как ты живуч, — я ничего против этого не имею: я не буржуа. Что меня шокирует, это — метафизическая концепция о праве на жизнь, согласно которой всякий человек имеет априорное, безусловное право на жизнь, вытекающее из самого факта рождения. На мой взгляд это положение абсурдно. Я вижу в нем один из общественных предрассудков. Человек, считающий себя составною частью громадного социального тела, человек, полагающий, что у него есть обязанности по отношению к обществу и принимающий те обязанности, которые общество на него возлагает, уверен, что он имеет также и права, в том числе священное и первоначальное право на жизнь. Бедняга! И когда он голоден и в его кармане пусто, он удивлен, особенно тогда, когда его кормят вместо хлеба свинцом! Если ты не можешь понять жизнь по великой книге бытия, развернутой пред тобой, — то как научить тебя понять ее?

«Что такое право на жизнь зародыша, если беременная женщина хочет избегнуть материнства? Если у нее достаточно моральной и физической силы — ее право торжествует над правом зародыша. И сколько бы вы ни отрицали право женщины выкидывать, она им обладает, потому что она его практикует. Тоже надо сказать о праве на жизнь ребенка, если родители его бросают, больного, старика и вообще всякого слабейшего в его отношении к сильнейшему. Если вы от этого страдаете — освободитесь от излишней чувствительности, или докажите сильным, что им нет расчета грабить слабых (сделать это нелегко), или постарайтесь сами стать сильнейшими, чтобы сделать обязательными для других ваши концепции. Когда вы станете хозяевами жизни, страдание других будет вас менее беспокоить».

Я мог бы очень долго перечислять вопросы права, социологии, морали и т. д., по которым мирно уживаются в этой среде взаимно-противоречащие и взаимно друг друга исключающие взгляды. И тем не менее анархо-индивидуалисты представляют очень тесную семью, своего рода секту. И это потому, что, на ряду с теоретической пестрядиной, мы находим в их среде общность исходной точки зрения, умственных навыков и основных душевных настроений.

Все они — крайние индивидуалисты — во-первых, метафизики чистой воды — во-вторых, и «возмутившиеся» — в третьих. Как возмутившиеся, они не знают предела отрицанию; как метафизики, они строят свой «новый мир», не считаясь с отрицаемой ими действительностью; как абсолютные индивидуалисты, они признают за собою абсолютное право осуществлять свои идеи и решения, следовать своим желаниям и влечениям.

Такова «доктрина», если можно давать это имя пестрому конгломерату теоретических взглядов и душевных настроений. Но чтобы иметь правильное представление об анархо-индивидуализме, надо знать не только то, что пишут в своих журналах их идеологи, но и ту среду, в которой культивируются анархо-индивидуалистические взгляды. Число индивидуалистических анархистов невелико — как мне приходилось слышать, несколько сот во всей Франции. Организованные группы имеются в каком-нибудь десятке городов. Первые по времени группы образовались в самом конце прошлого века в Париже, точно так же как и первый их журнальчик. Его редактором и центральной фигурой группы был некто Либертад, по профессии наборщик, публицист, поэт, селадон, забияка и мыслитель, в сущности — типичный представитель парижской богемы. Богема — это особый мир, в состав которого входит всевозможный люд: художники, писатели, интеллигентные рабочие, люди случайных занятий. Отличительной его чертой является бесхозяйственность и беспорядочность жизни. Это вольнолюбивый и неделовой элемент современного упорядоченного и делеческого общества. Между миром богемы и буржуазным миром существует глубокий антагонизм идей и настроений. Здесь распущенность — там упорядоченность; здесь наклон к имморальному эстетизму, там — к утилитаризму; здесь — к анархизму, там — к государственности.

Либертад был типичным представителем богемы, но в нем характерные для последней черты получили исключительно яркое выражение, а идеи, разлитые в этой среде, оформились в нечто в роде теории: в доктрину анархо индивидуализма. Либертад развивал ее с известным успехом. Он был красноречив, начитан, прекрасно знал французскую литературу, обладал пылким темпераментом и уменьем влиять на толпу. Жизнь его проходила в проповеди анархизма, индивидуальной свободы полового коммунизма и практического неомальтузианства, в ожесточенных схватках с полицией, охранительницей буржуазного порядка во время манифестаций, и, наконец, в боях из-за женщин с своими же единомышленниками. Около него сгруппировалось несколько десятков адептов — рабочих, полуинтеллигентов, мущин и женщин, преимущественно очень молодых. Организовалось общежитие — т. е. та постоянная среда, где анархо-индивидуалистический строй идей и чувств мог консолидироваться и развиваться, и где он действительно консолидировался и развился — вплоть до бандитизма. Анархо-бандитизм, как практическое осуществление максимы: «человеку все позволено», возник среди анархо-ивдивидуалистов не сразу; потребовалось пройти долгий путь внутренней эволюции, испытать на себе много благоприятных этому выводу внешних влияний, чтобы включить в круг позволенного и грабеж, и убийство. К сожалению, в моем распоряжении нет всех нужных данных, чтобы точно вычертить кривую этой эволюции. Но некоторые моменты указать можно.

Начать с того, что еще несколько лет тому назад анархо-индивидуалисты не шли по пути «иллегализма» далее воровства и фабрикации фальшивой монеты, да и этим занятиям далеко не все сочлены посвящали свои силы. Большинство анархо-индивидуалистов — рабочие, и хорошие рабочие, интеллигентные; они достаточно зарабатывают, если работают. Воровство не является, поэтому, их постоянным занятием. Но с несомненностью доказано, что члены анархо-индивидуалистических общин, живущие в последних, не отказываются от воровства. Правда, воровство это имеет целью добыть лишь необходимое для жизни; крадут преимущественно съестное, жизненные припасы, и то что нужно каждому — одежду, белье и т. п. Воровство это не составляет промысла, специальности: люди, занятые агитацией, теоретическими спорами, печатанием брошюрок или же отдыхающие после известного периода долгой работы, просто берут у других, согласно с своими принципами, то, что им необходимо для жизни. Им нужно — они берут у других. Вам нужно — придите и возьмите у них; вам никто слова не скажет. Брать у анархо-индивидуалистов можно открыто, потому что они собственности не признают. Конечно, они могут не дать, если им самим нужно то, на что вы заритесь; но попытка взять у них — все-таки акт вполне с их точки зрения законный. У буржуа же взять открыто нельзя; приходится поэтому брать тайно, т. е. воровать. Но в этом, по их мнению, виноват не анархо-индивидуалист, а буржуа! Фальшивую монету тоже можно делать людям, отрицающим и деньги, и государство, Конечно, сбытчик фальшивой монеты обманывает. Но кого он обманывает? Буржуа, лавочника, капиталиста, по милости которого рабочий голодает, а анархист не находит себе спокойного угла. Таковы рассуждения, открывающие двери к этой форме «иллегализма» правоверным адептам анархо-индивидуализма. Но следует отметить, что в более или менее тесном общении с анархо-индивидуалистами находятся не одни только убежденные адепты учения, а разнообразный люд, симпатизирующий учению, что «все позволено»: разного рода и разной доброкачественности богема — с одной стороны, профессиональные мошенники — с другой. Их общество создает известную пониженную духовную атмосферу, соблазняет примером и создает уголовные связи. Результат естествен: довольно значительное число анархистов-индивидуалистов находилось в разное время в более или менее тесных связях с профессиональными фальшиво-монетчиками.

Второй вид «иллегализма», практикуемый у анархо-индивидуалистов — саботаж. Особенно широко применялся он ими во время и после всеобщей железнодорожной забастовки 1910-го года. Эта стачка глубоко всколыхнула рабочую массу. Умеренность и справедливость требований рабочих, упорство железнодорожных кампаний, перед которыми капитулировали и парламент, и правительство, до чрезвычайности озлобили пролетариат вообще. В среде анархо-индивидуалистов, особенно озлобленной и легко возбудимой, это послужило отправной точкой для настоящей партизанской войны против кампаний, выразившейся в саботаже жел. дорожных путей. Рвали и резали сигнальные проволоки, портили пути, подбрасывали бомбы. Подвергалась опасности жизнь третьих лиц, путешественников, — но это не останавливало, так как вольно же им путешествовать, когда анархо-индивидуалисты ведут войну с железнодорожными королями. По данным следствия, которое ведется теперь в Париже, один из вождей «трагической банды», Гарнье, подготовился к своей деятельности бандита на саботаже. Он участвовал в поджоге товарных складов северных жел. дорог и в подготовке крушения скорого поезда Париж-Калэ, сделанной с таким расчетом, чтобы поезд свалился в реку.

Третьей формой «иллегализма» является террористическая борьба с представителями власти, с полицией. Анархо-индивидуалистические кружки находятся под бдительным внешним и внутренним надзором полиции, преследуются ею, и им во время манифестаций и демонстраций попадает первый удар. Это два враждующих лагеря, связанных между собою острою ненавистью. В разное время анархо-индивидуалистами организовано было несколько покушений на полицейские участки, на жандармские казармы и т. п. Таким образом воровство и убийство или покушение на убийство, по тем или иным поводам, и в той или иной обстановке, имели место в этой среде, не встречали в ней осуждения или одобрялись ею, как законное выражение законных потребностей, взглядов и желаний. Создавались навыки и нравы, которые и нашли свое полное выражение в бандитизме.

«Трагическая банда», однако, тоже не сразу начала с разбоя. Бонно, один из ее вождей, начал свою иллегальную карьеру с кражи автомобилей. До тех пор он в течение нескольких лет принимал участие в синдикалистской агитации, в массовой борьбе рабочего класса, в стачечном движении. Но эти формы борьбы его не удовлетворили; их результаты были ничтожны. Порвав с массовыми организациями, Бонно повел за свой страх и риск индивидуальную «борьбу с обществом». Взломал автомобильный сарай, сел на машину, укатил в Голландию, продал; деньги на лицо, а вместе с ними и средства к жизни. Способ оказался недурным. Так как практиковать его в широких размерах в одиночку было неудобно, он подобрал артель из товарищей по убеждениям. В состав ее вошли: Гарнье — набивший руку на саботаже; Каруи, философ и бродячий торговец, издавна связанный с профессиональными фальшиво-монетчиками; Симентоф, стрелочник; три мальчика — Сузи, чахоточный юноша 18 лет, около года околачивавшийся по Парижу без работы; девятнадцатилетний Раймонд la Science, кончивший народную школу высшего разряда, теоретик анархо-индивидуализма; сбившийся с пути, переходивший из мастерской в мастерскую Валлэ, сын сравнительно зажиточного служащего. Вокруг боевого ядра собрался круг пособников и укрывателей: два механика, два лавочника, журналистка, рассчитанный за забастовку кочегар, два профессиональных сбытчика краденого, и т. д., и т. д.; пестрая компания. Украли еще автомобиль и отправились сбывать в Бельгию; попались — и пришлось бежать, убив городового и прохожего. Украли третий — и во время бегства, ночью, с потушенными фонарями, потопили его в болоте. Когда украли четвертый — задумались: стоит ли продавать? Денег выручается мало, расходов накладных много, опасность попасться есть, не лучше ли с помощью автомобиля организовать серьезный coup? Банк, например? Или кассира? Сразу тысячи, а может быть и сотни тысяч! По пути убили старика и старуху, занимавшихся ростовщичеством; взломали оружейный магазин; пристрелили шофера, не захотевшего уступить машину; ограбили контору нотариуса; пристрелили городового, задержавшего их за скорую езду; ограбили банк, перебив служащих. Преступление за преступлением, точно снежный ком, катящийся с горы, все нарастая. Но это обилие преступлений свидетельствует лишь о большой энергии «трагической шайки». Нас же интересует не количественная сторона, а качественная. Если бы они совершили не двадцать разбоев, а всего только один, все равно перед нами стоял бы тот же вопрос: под воздействием каких причин люди, — которых мы не можем счесть ни банальными злодеями, ни вырожденцами, — стали бандитами?