Автомобиль долго плутал между старыми зданиями по узким проездам, пока Катерина не вскрикнула:

— Вот табличка! Морг! Здесь!

Лев направил машину к серой одноэтажной постройке с глухими, затянутыми решетками окнами. Женщина смущенно вцепилась в пакет с вещами обеими руками, но все-таки мужественно предложила:

— Вы сидите в машине, я сама. Я все им объясню.

Гуров остался сидеть, а Катя выбралась из машины и постучала в металлическую дверь. Сначала нерешительно, а потом все сильнее, пока наконец она не приоткрылась на небольшую щель. Хриплый голос рявкнул:

— Чего барабанишь? Закрыто!

— Пожалуйста, мне на пять минут. Вещи для покойницы отдать. Я не знала, что закрыто.

— Три тысячи, — ответил невидимый собеседник.

Женщина растерялась:

— Но я… у меня… нет. Я же просто хотела попрощаться и вещи отдать. Она же в одной ночнушке.

— Ну и отвали тогда, — рявкнули ей в ответ.

Лев в салоне автомобиля вскипел. Он нечасто пользовался служебным удостоверением, если не нужно было решать рабочие вопросы. Но уже выучил, что некоторые понимают только силу, признают только деньги и боятся лишь красных корочек, которыми тычу им почти в лицо. Он вылетел из машины, на ходу доставая служебное удостоверение, сунул его в темную щель, в которой маячило бледное лицо, и ногой зафиксировал дверь:

— Открыл быстро!

Вход в морг тут же отворился, и его спутница смогла зайти в темный коридор. Пожилой неопрятный мужчина с большим ключом в руках, не то санитар, не то сторож, пробурчал недовольно:

— Чего сразу не показали. Я бы открыл без вопросов.

— Где покойники? — рявкнул Лев. С такими типами не стоит церемониться, они, будто животные, мгновенно чувствуют власть уверенных людей и выполняют их приказы без лишних рассуждений.

Мужчина торопливо потянул на себя белую дверь:

— Так это, в холодильнике.

— Идем. — Лев взял Катю за руку и вместе с ней прошел внутрь.

Щелкнул выключатель, и яркий свет залил пространство. Пришедший в себя мужчина засуетился у квадратных дверок:

— Кто нужен-то? Которую недавно привезли? С головой разбитой? — Он выкатил тело, прикрытое тканью. — Так вот она. А чего хотели-то?

Лев чувствовал, как дрожит женская рука. Но девушка набралась мужества и спросила:

— Можно я ее одену? Платье и кофту.

Опер с сомнением покачал головой:

— После вскрытия, боюсь, будет выглядеть все очень… пугающе.

— Так не вскрывали ее, — встрял в разговор сторож-санитар. — У нас тут специалистов не водится таких. В город ее отправят, когда бумага придет из полиции, там и вскроют.

— Переодевайте. — Полковник отвернулся в сторону, чтобы не смущать спутницу.

Сопровождающий бочком зашагал к двери и исчез со словами:

— Если чего, кричите.

В тихом помещении зашуршала ткань, с тихими всхлипами женщина начала переодевать тело.

— Помощь нужна? — Лев не мог оторваться от отражения в стекле. За окном уже сгустились сумерки, и в холодном казенном свете силуэты отражались нечеткими контурами. И ему вдруг пришло в голову, что все происшествия в санатории такие же зыбкие, с постоянно меняющимися причинами и виновниками. А он никак не может добраться до реальности и видит лишь какое-то размытое отражение.

— Я закончила. — Женский голос был едва слышен от напряжения.

Лев подошел поближе, взялся за край каталки и осторожно начал закатывать тело. Стоящий в ногах пакет покачнулся и с размаху шлепнулся на пол, по щербатым плиткам рассыпалось его содержимое: заколки, тонкий, все еще окутанный духами хозяйки шарф.

— Простите, это я виновата. — Она ринулась собирать вещи. — Совсем голова не соображает от волнения.

Лев тоже опустился на корточки и принялся ей помогать. У женщины рядом ходуном ходили руки. Она едва слышно произнесла:

— Мне не страшно, нет. Просто это в первый раз. Я видела мертвых, но не одевала вот так. Извините, что втянула вас в это.

— Все в порядке, Катя. Вы делаете хорошее дело, а мне не тру… — Опер вдруг застыл в двадцати сантиметрах от головы покойницы. Он торопливо закинул в пакет собранные шпильки и наклонился к телу. Осторожно отогнул край уха и уставился на крохотную черно-красную точку на сморщенной коже. Потом так же осторожно разжал пальцы и нащупал телефон в кармане:

— Роман, это полковник Гуров. Будешь готовить бумаги на экспертизу по Костиной, запиши обязательную токсикологию. И укажи эксперту: за правым ухом покойницы есть след от укола. Да, прямо за ухом. Да, знаю, это странное место. Понимаю, что токсикология долго и у вас не делают. Подождем, это важно.

Он накрыл тело тканью, закатил носилки в холодильную камеру и закрыл плотно дверцу.

— Катя, давайте я отвезу вас домой, — предложил полковник.

Лаптева так была измучена, что без лишних слов сразу согласилась. Только в машине, пока они ехали к общежитию, спросила:

— Получается, ее убили этим уколом, а не ударом по голове?

Но опер молча покачал головой: обсуждать это нельзя. И Лаптева послушно кивнула, поняв его без слов. Женщина уже начала выбираться из машины, когда опер ошеломил ее вопросом:

— Катя, вы же по объявлению в санаторий попали?

Та кивнула в растерянности, не понимая, к чему он ведет.

— А где вы его увидели?

Женщина ткнула в небольшое здание с желтыми квадратами витрин.

— Вон там местный супермаркет, оно висело у двери. Зачем вам?

— А что в нем было написано?

— Что требуются горничные в санаторий, график и адрес.

— А когда вы пришли, кто с вами разговаривал, кто проводил собеседование?

— Сначала Ираида Яковлевна, но она просто спросила, откуда я узнала про вакансию, а потом отправила меня к Наталье. Та меня уже расспросила обо всем, проверила документы.

— Спасибо, — поблагодарил женщину опер.

А та смутилась:

— Это вам спасибо, возитесь со мной, помогаете. А мне даже отблагодарить вас нечем.

Он пожал на прощанье ее узкие пальцы:

— Вы даже не представляете, как помогли мне.

Машина тронулась и исчезла в полутьме, оставив Катю в растерянности от неожиданного комплимента. Автомобиль проехал по улочкам затихшего городка, выбрался на трассу и покатился по широкой пустой ленте асфальта. Возле знакомого указателя нырнул на дорогу между деревьев, промчался еще пару километров и вдруг свернул в противоположную от санатория сторону. Лев Гуров отправился не в номер, чтобы наконец спокойно поразмыслить над новыми фактами и обсудить их с вымотанным бесконечными допросами Шишкиным. Нет, он ехал в велнес-отель «Хвоя клаб». Припарковав автомобиль за поворотом от короткого отрезка, который утыкался в широкую парковку, опер повел себя странно. Он, словно вор, прошел в темноте до центрального здания, оглядел внимательно козырек и стены в поисках камер. Потом достал металлическую отмычку из кармана и долго возился с замком, пока тот все же не поддался. Полковник Гуров сделал несколько шагов и замер, чтобы глаза привыкли к темноте. Он прошел по холлу к коридорам и начал методично проверять все двери: открыто или нет. На втором этаже тяжелая ручка поддалась под его нажимом. Опер оказался в большой комнате, где вся мебель была укрыта чехлами, кроме огромной кровати, на которой, раскинув руки, храпел мужчина.

Лев подошел поближе, включил фонарик на телефоне. Ну что ж, надо действовать, иногда приходится быть жестоким ради того, чтобы застать врасплох всех, кто привык носить маску. Только неожиданность заставит его снять вежливую улыбку и заговорить не гладкими фразами из конспектов.

Свет фонарика ударил по глазам, и Андрей Сладков подскочил на кровати, взмахнул руками, хватая воздух:

— Кто? Что? Вы что делаете?!

— Полиция, — отрезал Лев Иванович. — Немедленно отвечайте на вопросы. Для кого вы приобретали препарат «Монолекс»?

— Это что, снотворное? Зачем вам это?

— Отвечайте!

Как же легко подчинить человека, когда он беззащитен после сна, в месте, которое считал безопасным. Стоит сломать его границы — и он растеряется так, что не сможет притворяться и врать. И будет вынужден говорить лишь правду.

Лев Гуров знал этот психологический прием и часто использовал его на допросах, стараясь выбить собеседника из колеи. Ярость, обида, слезы, страх, заполняя человека до краев изнутри, мешают плести ложь. На это и был сейчас его расчет.

Сладков, с торчащими спутанными волосами, испуганный, ослепший от света фонарика, замер на кровати и удивленно спросил:

— Какая полиция? Я… я не знаю ничего.

— «Монолекс» приобретали?

— Да, но я же по рецепту, для санатория. Это было полгода назад.

— И он сейчас находится на месте? Ведь этот препарат подлежит учету и должен храниться в специальных условиях.

Сладков прищурился, в тусклом свете экрана он все-таки сумел рассмотреть знакомое лицо:

— Это же вы были на дороге!

Напряжение спало, но нужную информацию Гуров уже добыл и, самое главное, был уверен, что она правдива. Осталось выяснить лишь отдельные детали. Он убрал луч от лица Сладкова:

— Электричество у вас здесь есть?

Тот вдруг поник:

— Нет, все отключили. Вы что, из-за таблеток этих ночью приехали сюда? Вы же видите: мы не работаем.

— Значит, они должны быть на месте. Идемте, где у вас тут аптечный склад?

Сладков огрызнулся:

— Серьезно? В час ночи пойдем проверять эти таблетки? — Однако все-таки сунул босые ноги в стоящие на полу щегольские кожаные туфли.

— Да, и на каждую пропавшую банку вы должны будете предъявить назначение врача и рецепт.

— Назначение врача?! — Мужчина истерично расхохотался. — Какого врача, кому? Вы что, не видите? Здесь пусто! У нас не было гостей уже больше трех месяцев, ни одного!

Лев упрямо шел следом за ним, пока они не остановились у двери с надписью «Аптека». Сладков вытащил из кармана огромную связку и долго копался с замком, втыкая то один, то другой ключ, при этом бормоча себе под нос:

— Пропали. И что? Штраф? Я уже ничего не боюсь, гори все огнем! Плевать! Здесь все уже пропало, и я вместе с этой проклятой «Хвоей».

Наконец у него получилось открыть дверь. Внутри помещения оказалось абсолютно темно.

— Подсветите, все лекарства в сейфе, — буркнул Сладков. В луче фонарика, который снова включил Лев, он опять долго чертыхался и нажимал кнопки сейфа, пока дверца бесшумно не распахнулась.

— Вот, смотрите, все стоит, — с раздражением ткнул он пальцем в стоявшие в ряд зелено-белые баночки.

— Давайте пересчитывать. И документы найдите на них, журнал с отметками, кому и сколько выдавали.

— Да никому ничего не выдавали! Мы аптечку как заполнили, так после открытия ни одного лекарства не выдали! — Сладков в приступе досады стукнул кулаком по крышке сейфа. Зелено-белые банки подпрыгнули. Легко и слишком высоко от незначительного удара! Гуров вдруг схватил ближайшую, отвинтил крышку и перевернул ее вверх дном.

— Вы чего? — завопил в темноте владелец велнес-центра.

Ни одна капсула не выпала из емкости, не застучала по полу. Опер одну за другой открывал крышки банок, но все оказались абсолютно пустыми.

Свет выхватил вытаращенные глаза и разинутый рот Сладкова.

— Это еще что такое? Куда все делось?

— Это придется объяснить в полиции.

— В смысле? Ну штраф выпишите, при чем тут полиция. Я вообще не открывал этот сейф давно. Да я и не проверял банки. Может, мне бракованные подсунули?

— Закрывайте сейф, аптеку, отель. Поедете со мной, вы задержаны в качестве подозреваемого в убийстве.

— Вы чего?! — перешел на крик Сладков. — Какое убийство! Я не знаю ничего! Ничего не знаю! При чем тут снотворное и убийство? Я никого не убивал!

Лев успел поймать глазами нервный шаг в сторону и покачал головой:

— Андрей, сами подумайте, ну какие шансы у вас сбежать? Сейчас ночь, дороги пустые. А ваш побег будет доказательством вины. Если не виноваты, то чего вам бояться?

По лицу мужчины будто прошла судорога, но он все-таки покорно пошел к выходу. Так же покорно сел в машину рядом с Гуровым. И только в машине вдруг выпалил:

— Это старуха меня прокляла, я не знаю, как еще это объяснить. Не может быть все так плохо. Я ведь мечтал об этом бизнесе столько лет, убедил всех вокруг, как это будет круто. Современный крутой велнес-центр в глубине соснового бора. И мне ведь верили, давали деньги на этот проект. Я горел им! А все привело к тому, что меня обвиняют в убийстве. Кого хоть убили? Зуревич? Это не я. Конечно, я ненавижу старую ведьму, но убить… Да и зачем, все равно это уже ничего не изменит.

Лев завел машину и посоветовал:

— Расскажите, почему вы ее так ненавидите. Станет легче. А я, может быть, пойму, что ошибся, когда начал вас подозревать в преступлении.

— Все дело в моих планах, моем невероятном проекте — велнес-отеле «Хвоя клаб». Он должен был стать прорывом, сделать меня миллионером, принести деньги и успех. А привел в тюрьму.

И съежился внезапно, словно на плечи лег тяжелый груз.

— И не только. Он лишил меня всего. Я правда верил в то, что делаю, поэтому занимал деньги, брал кредиты. И других вдохновлял своим упрямством, мне все время казалось, что все вот-вот наладится. Сначала я думал, скоро гости пойдут. Потом винил персонал, потом себя, потом еще какие-то причины находил. И продолжал искать деньги, брать кредиты, занимать и верить, что скоро произойдет чудо.

И еще я не понимал, что сделал не так. Ведь рядом этот совковский «Парус», и туда едут люди, а у меня пусто. Раньше мне казалось, что это все главный врач, такая железная тетка. Она подговаривает местных не идти ко мне на работу, слухи разносит, как у меня тут плохо. Ну я и старался в ответ ударить побольнее, не жалел денег на это. Думал, что если уничтожу этот «Парус», то все их клиенты прибегут ко мне.

Сладков вдруг рассмеялся, и его смех прозвучал страшно в салоне машины.

— А вы знаете, что я когда-то был богат? Удачно вложил деньги в акции и получил хорошую прибыль. А потом решил, что если один раз получилось, то, значит, я крутой бизнесмен. Придумал себе новую мечту — место, где можно отдыхать и лечиться от городской суеты. И вложил в нее все свои бабки. Правда, теперь, спустя три года, мне кажется, что бизнесмен я хреновый, и «Парус» совсем ни при чем. Но Зуревич я все равно ненавижу, по привычке уже, наверное. Два года, как дурак, крутился возле этого «Паруса», все сражался с ним непонятно за что. Потом мне все надоело, и я махнул отдыхать, познакомился там с девушкой — Верой — и влюбился. Так втрескался, что фамилию не догадался спросить. Потом уже выяснилось, что ее мать — это та самая главный врач «Паруса» Ираида Зуревич. Правда, Вера оказалась не такой, как ее мать. Она тоже в меня поверила, помогала, вложила всю душу. Мать иногда звонила ей и убеждала, что я идиот и ничего не умею, поэтому дела идут так плохо. Тогда я был готов убить ее за эти слова и такое отношение. А сейчас… Вера от меня ушла, я должен всему миру, а моя мечта оказалась глупостью. Наверное, Ираида Зуревич была все-таки права…

Сладков застонал и снова взлохматил свои волосы:

— Если уж кого и убивать, так это не Ираиду, а меня. За чрезмерную самонадеянность.

— Вера вернулась к матери?

Андрей покачал головой:

— Нет, она сказала, что не хочет больше вообще ничего слышать о санаториях, лечебницах. И обо мне.

— Ей вы тоже должны деньги?

Андрей медленно кивнул:

— Миллионы. Она продала квартиру и взяла несколько кредитов по моей просьбе, тогда еще верила, что я выкарабкаюсь. И я верил. Мы думали, что к нам тоже будут ездить гости, а Вера будет здесь главным врачом. Все как в «Парусе», только круче и лучше во много раз.

— Вы общались с Верой Зуревич после ее отъезда?

— Сладкова, ее фамилия теперь Сладкова, мы успели пожениться. И только недавно она подала на развод. Представляете, если у вас нет денег, то даже развестись вы не можете, ведь нужно оплатить пошлину, — горько усмехнулся Андрей. — Да, первые пару месяцев Вера звонила. То плакала, то кричала, то проклинала меня, а потом исчезла.

— За что она вас проклинала?

— За долги. «Хвоя» принадлежит мне, а вот мои долги по коммунальным платежам, по кредитам на строительство банки требуют и с моей законной жены. Так что я подставил ее на огромные деньги и ничем не могу помочь ей, потому что и себе-то помочь не могу. Она жаловалась, что устроилась на работу, но вся зарплата списывается банком из-за моих долгов. У нее заблокировали все карты и нет денег на еду и съем жилья.

— А вы что ей отвечали? — уточнил опер.

— Что я живу точно так же. — В голосе Сладкова зазвучали нотки раздражения. — Я живу в отеле без света, ем консервы и хлеб уже несколько месяцев. Заправляю машину ворованным топливом и целыми днями ищу инвестора, который мне поможет. Как я могу ей помочь?

— Почему вы просто не продадите здание и не раздадите долги?

Вопрос полковника показался Сладкову смешным, он снова разразился истеричным смехом:

— Продать и раздать долги? Да в надежде, что мой бизнес начнет работать, я вбухал сюда в три раза больше, чем стоит здание. Даже после продажи останутся огромные долги.

Гуров продолжал расспрашивать Сладкова, теперь уже о дне убийства. Но тот хоть и выглядел потерянным и сбитым с толку, не путался и повторял одно и то же. Что в момент смерти Костиной он был один в «Хвое», так же как и во время нападения на Зуревич.

Потом Лев уточнил:

— У Веры, вашей бывшей жены, есть доступ к сейфу с лекарствами?

Андрей развел руками:

— Скорее всего. Как главный врач, она их заказывала, раскладывала, записывала. Я не понимаю в этом.

— Я вас понял, и все-таки придется проехать со мной. Повторите вашу историю еще раз под запись, а следователь решит, правда ли это.

Сладков вытянул вперед руки:

— Да я давно готов. От чего там говорят не зарекаться — от сумы и от тюрьмы? Нищая жизнь у меня уже есть, теперь еще и тюрьма.

— Не торопитесь с наручниками, пока я просто предлагаю поехать для дачи показаний по делу об убийстве пациентки в санатории «Парус».

У Сладкова приоткрылся рот от удивления.

— Убийства пациентки? Вы серьезно? В «Парусе»?

— Абсолютно, и вы один из подозреваемых на время следствия из-за вашей конкурентной борьбы с Зуревич и с санаторием.

Правда, мужчину в его положении, кажется, мало чем можно было напугать.

— Ладно. Но еще раз повторяю: я никого не убивал и ни на кого не нападал. И как оказалось лекарство на месте преступления, понятия не имею. — Он с явным облегчением откинулся на спинку сиденья в машине.

— Будем придерживаться этого, пока не будет доказано обратное. Недаром у нас в стране действует принцип презумпции невиновности.

Андрей хмыкнул:

— А вы не похожи на обычного мента, я думал, они потупее.

Забеспокоился Сладков, лишь когда понял, что они свернули на дорогу, ведущую к «Парусу»:

— Эй, почему в санаторий? Мы так не договаривались. Я думал, что мы в отдел едем.

— Нет, убийство произошло в «Парусе», значит, и следственные действия будут проходить в санатории.

— Но сейчас же ночь! — Мужчина заерзал на сиденье. — И вообще, я…

— Не готовы к встрече с Ираидой Яковлевной? — угадал Лев.

Андрей Сладков сразу поник, отвернулся в сторону и попытался пригладить торчащие вихры:

— Я столько раз представлял встречу с ней. Если честно, нет давно уже никакой злости. Наоборот, мне стыдно, что я выгляжу словно какой-то бомж.

— Вы хотели бы ей нравиться? Все-таки она ваша теща. — Лев разговаривал уже обычно, без давящего тона, будто беседовал с попутчиком или коллегой.

Ответом ему был тяжелый вздох.

— Конечно. Я совсем не преступник, сам не понимаю, как так вышло. Я просто хотел, чтобы у меня была жена и любимое дело. Если бы все получилось, то Верина мать мной бы гордилась. А не вот это все.

Андрей плотнее запахнул куртку, поежился, хотя на улице было тепло, и больше не произнес ни слова до конца поездки.

Полковник Гуров набрал номер Шишкина. Тот ответил не сразу, голос был сонным:

— Товарищ полковник, а вы где?

— Везу тебе очередного подозреваемого. Только через центральный вход я с ним проходить не буду. Спустись сейчас на первый этаж, объясню, как открыть черный ход для персонала. И давай тихо, чтобы завтра весь «Парус» не гудел от новостей.

Роман не удержал сладкого зевка:

— А я надеялся, что все-таки можно будет выспаться. Мне завтра с утра на дежурство в отдел.

— Поедешь в отдел, еще и с уловом по делу Костиной. Не сомневайся, сразу премию дадут.

В дом отдыха они зашли, словно воры, с черного хода. Правда, встречал Гурова и Сладкова совсем не подельник, а следователь. Роман с интересом поглядывал на растрепанного мужчину, а потом шепотом спросил:

— Лев Иванович, подозреваемых уже трое. Может, хватит? Мне бы с этими разобраться.

Гуров согласно кивнул:

— Завтра и будешь допрашивать их. Надеюсь, что Сладков последний. По всем трем версиям есть фигурант. У каждого был мотив и возможность. Я тебе помог, как и обещал, а дальше сам. Завтра я уезжаю, отдых закончен.

— А где мне с ним побеседовать? — Роман все-таки успел отдохнуть и рвался быстрее к делу. — В номере у вас? Вам, наверное, тоже передохнуть охота.

Лев задумался:

— Ну, наверное, придется все-таки будить администраторшу. Попрошу ключ от еще одного номера на ночь. Там и переночую. Разместишь Сладкова у меня. Побеседуешь, запишешь все показания. Утром проведем небольшую очную ставку всех троих с главным врачом, и я могу уезжать.

Когда Шишкин скрылся с новым задержанным в номере, Лев развернулся, чтобы дойти до дальней лестницы и спуститься в холл за ключами. Как вдруг распахнулась дверь напротив, и в узкую щелку его позвал знакомый голос:

— Это я, Катя, идите сюда. Это срочно!

Он протиснулся в приоткрытую дверь, и горничная тотчас же повернула головку ключа. Лицо у Екатерины Лаптевой было совсем белым в лунном свете. Она приложила палец к губам и потянула опера в комнату. Потом прислушалась к звукам вокруг и наконец решилась зажечь настольную лампу.

— Лев Иванович, я весь день вас тут караулю.

— А что случилось? — Он тоже заговорил шепотом, понимая, что Катя чем-то напугана.

Она взяла с кровати и протянула ему подушку. Обычная, стандартная и белоснежная, каких можно найти сотни в любой гостинице. Единственное, что бросалось в глаза, — это коричневые пятна на боковом шве.

— Это из номера Костиной? — догадался сыщик.

Катя кивнула:

— Мне разрешили забрать постельные принадлежности, на которых нашли покойницу. Я хотела сложить подушку в рюкзак. — Горничная смяла мягкие края. — Смотрите, что получилось.

Посередине через набивку подушки вдруг четко проступил небольшой прямоугольник. Лев кивнул и перехватил предмет, вытащил из кармана швейцарский нож и тонким лезвием распорол коричневый шов. Просунув в небольшое отверстие руку, он вытащил из мягких недр тонкий красный ежедневник. Полковник раскрыл первую страницу, в верхней части ежедневник был подписан круглым, немного вихляющим почерком: «КМП». Над плечом опера выдохнула Катя:

— Костина Мария Петровна. Может быть, это ее дневник? Но зачем она его спрятала в подушку?

Лев пролистал страницы: даты, рядом суммы и имена — Олег, Евгения, электрик, магазин; каждый десятый месяц показания счетчиков; пару раз встречались пометки «пароль от банковской карты».

— Нет, кажется, это ежедневник и бухгалтерская книга одновременно. Наверное, Мария Петровна записывала сюда разные важные мелочи, чтобы не забыть.

Он открыл последнюю страницу:

— Вот здесь запись о «Парусе», посмотри. Восемьдесят тысяч — это, скорее всего, стоимость путевки. — Он водил пальцем по ровным цифрам с аккуратными надписями. — Номер брони, номер договора, даты заезда и отъезда. Здесь есть адрес ее любовника Красина. Наверное, она записала после общения с ним домашний адрес и телефон. Так, а вот это последняя запись… Что это? На номер телефона не похоже… СЖ/914-П от второго июля, это день заезда. Что это может означать?

Екатерина пожала плечами:

— Даже не знаю.

Лев вдруг опустился на кровать, кажется, на сегодня у него закончились последние силы. Он пролистнул ежедневник:

— Хорошая находка, спасибо. Правда, я не знаю, как она поможет в расследовании. Но завтра обязательно разберусь.

— У вас усталый вид, — посочувствовала женщина. — Хотя вы приехали на отдых.

Гуров обеспокоился:

— Ты не пошла домой, чтобы отдать эту находку? Но как ты теперь доберешься?

— Я переночую в этом номере. Мне страшно идти одной. Никогда не боялась, а сейчас боюсь, — призналась шепотом горничная. — Ведь Костину убили, может быть, из-за этого ежедневника. Не просто же так она его прятала.

Лев Гуров пообещал ей:

— Я завтра обязательно разберусь с этим. Но сегодня мне надо отдохнуть. Как думаешь, где можно поспать хотя бы несколько часов? В моем номере следователь работает с новым подозреваемым.

Свет лампы тотчас же погас, женщина шагнула к двери:

— Оставайтесь здесь. Я лягу спать в соседнем. Если будет страшно, сможем стучать друг другу в стенку.

Лев из последних сил кивнул ей:

— Хорошо, у меня чуткий сон, я услышу.

И как только мягко стукнула дверь, полковник вытянулся на кровати и провалился в глубокий сон.