— Уходите, не нужна уборка, — на стук отозвался зычный голос, но дверь оперу никто не открыл.

— Откройте, — продолжая стучать, крикнул Лев. — Это не уборка, это полиция.

Раздались тяжелые шаги, и дверь открылась. Гуров невольно отпрянул. Анатолий Красин был выше его почти на голову и шире в плечах, лицо мрачное, с угрюмым остановившимся взглядом.

— Заходите, — коротко бросил он и тяжело зашагал назад в номер. Там он опустился в кресло, которое скрипнуло под его весом. — Знал, что придете. Кто-нибудь да проболтается полиции.

— Почему были так уверены? Тридцать лет назад было дело. — Лев решил не играть с Красиным в хитрые вопросы и ответы. Очевидно, мужчина не глуп и догадался, что рано или поздно попадет под подозрение.

А тот хмыкнул в ответ:

— Я бы удивился, если бы тут весь санаторий промолчал. Тридцать лет назад только и разговоров было про меня и… Марию. — Имя бывшей любовницы он выговорил с трудом.

— Окружающие считают, что она испортила вам жизнь, — заметил опер, рассматривая грузного престарелого великана.

Анатолий прикрыл морщинистые веки.

— Испортила… — И, не открывая глаз, продолжил: — Наверное, для всех это выглядит так. Замужняя женщина соблазнила женатого мужчину, развалила семью, свела с ума жену, лишила детей отца. Кажется, что-то такое говорили на всех этих бесконечных собраниях.

Анатолий открыл глаза, в них стояли слезы. И это было так странно: высокий сильный мужчина плакал от душевной боли.

— А вы никогда не думали, что это все не про измены и грязь, а про любовь. Настоящую, которая живет в сердце всю жизнь вопреки всему. Она, как гроза, ослепительная, разрушительная и великолепная. Мне хоть тогда и было двадцать восемь, но я никого прежде не любил. Представляете? Женился, детей завел, а что такое любовь, не знал. Жил как все, работал, отдыхал, ел, пил, спал. А потом встретил Марию — и меня ослепило. Как будто я до этого не жил. Я ведь знал, какие будут последствия, знал, что для Марии просто очередной трофей. Я же не глухой и не слепой, видел, как она себя ведет. Да и доброжелатели рассказали сразу о том, что мужчин она меняет как перчатки. Каждый сезон — новый кавалер. Но я уже ничего не мог сделать, это сильнее меня, сильнее долга перед женой и детьми, сильнее голоса разума.

Я был счастлив с ней тем летом в «Парусе», три короткие недели абсолютного счастья. И потом не мог забыть всю жизнь. Ненавидел и любил, и больше всего на свете хотел быть с ней вместе. Но я был женат и очень виноват перед своими детьми и женой. Я всю жизнь искупал свою вину, все сделал для своей семьи. Только вот сейчас, на старости лет, когда умерла жена, дети взрослые и заняты своими семьями, я стал свободен. И вдруг понял, что могу разыскать Марию, рассказать о своей любви. Вот и приперся сюда, влюбленный старый дурак, с этой глупой надеждой. Даже не знаю, о чем я думал. Наивно надеялся, что она тоже меня любила и думала обо мне. Она ведь писала даже моей жене, что о такой любви нельзя молчать. Только оказалось, что я просто наивный глупец. Столько лет живу, а в женщинах так и не научился разбираться. На самом деле Мария меня давно забыла, даже не сразу вспомнила при встрече, кто я такой.

Слезы катились из глаз, стекали по морщинистой шее и расплывались темными пятнами на растянутом вороте футболки. Красин вытер их большой ладонью.

— Вы это хотели узнать?

— Не только. — Опер привык к слезам и отчаянию и не раз наблюдал, как самые опасные преступники — убийцы и насильники — плакали, вставали на колени и умоляли поверить в их невиновность. Но причиной страданий было не раскаяние, а страх перед возможным заключением, предчувствие близкого разоблачения и наказания. И хотя ему тягостно было видеть душевные муки влюбленного, который терзался своими чувствами и не знал избавления даже спустя десятки лет, все-таки сыщик начал задавать привычные, рутинные вопросы:

— То есть вы приехали сюда в надежде поговорить с Марией? Откуда вы узнали, что она тоже будет здесь отдыхать?

— Она приезжала сюда ежегодно много лет, всегда летом, в одно и то же время.

Старик отвечал полковнику, не поднимая головы, стыдясь своих слез.

— И у вас получилось поговорить с Марией Костиной?

— Да, в первый же день я позвал ее на разговор в беседку и признался, что любил ее всю жизнь. А Мария надо мной посмеялась… и ушла.

— Потом вы виделись еще?

— Почти каждый день. Она поднималась ко мне в номер и расспрашивала, как я страдал, что чувствовал. А потом уходила к себе.

— Зачем ей это было нужно? Может быть, она все-таки хотела отношений с вами?

Анатолий приподнял и опять уронил тяжелые плечи.

— Ей просто было лестно. Она наслаждалась моим восхищением, жаловалась, что давно никто не ухаживал за ней. Как-то сказала, что я напоминаю ей пса, верного и любящего.

— А вы?

Красин поднял на Гурова глаза, и у полковника по спине пробежал знакомый холодок. Ощущение, которое всегда подсказывало: опасность близко. Тяжелый, угрюмый взгляд. Так же как и слова самого несчастного влюбленного:

— Я хотел бы ее убить, думал об этом. Надеялся, что если она будет мертва, то я наконец перестану ее любить. Стану свободным.

— Подумали и убили?

Но Красин снова прикрыл глаза веками.

— Мне кажется, кто-то услышал меня, мои мысли. Нет, я не убивал ее, лишь думал об этом. И хорошо, что не сделал, потому что это ничего бы не изменило, не облегчило бы мои страдания. Сейчас, когда Мария мертва, я по-прежнему люблю ее.

— Про ваши чувства я понял. А что с алиби, в ночь с пятницы на субботу где вы были?

— Здесь, один.

— Спали всю ночь? Не выходили в коридор, не спускались к номеру Костиной, не встречались с ней?

— Только если в своих мыслях. Каждую ночь я подолгу стоял у окна, потому что знал, что Мария меньше чем в паре метров от меня. И вслушивался в звуки, даже не знаю зачем. Наверное, хотел быть ближе к ней, быть рядом.

— И в ночь с пятницы на субботу тоже сидели у окна?

Красин кивнул.

— До скольки?

— Лег в пять сорок пять, когда пришли повара. Они прошли мимо по дорожке и обсуждали котлеты и недостачу сыра. Знаете, такие вещи отрезвляют. Сразу почувствовал себя таким глупым, влюбленным и жалким. Закрыл окно и лег спать.

Лев наклонился к кровати:

— Что у вас лежит под кроватью в сумке?

Красин наконец вышел из прострации:

— Ничего. Я не заглядывал туда после того, как заехал в номер. И ничего не клал.

Лев встал на колени, пошарил рукой под большой двуспальной кроватью и нащупал тугие ручки. Он потянул за них и извлек сумку. Обычную новенькую сумку среднего размера из какой-то блестящей плотной ткани, в каких часто носят форму и кроссовки для занятий в спортивном зале. Полковник Гуров расстегнул замок и осторожно вытащил из нее металлический крюк. На ладонь лег холодный, отполированный до зеркального блеска металл — стальные зубцы, острые как бритва. На кончике одного из них застыла темно-красная окантовка.

Мужчина с удивлением дотронулся до блестящих крючков:

— Откуда это в моей комнате?

— Вы привезли это с собой, чтобы пробраться тайком в номер к Костиной и убить ее за вашу испорченную жизнь.

Красин медленно поднялся с кресла, подошел к шкафу и сдвинул зеркальную створку:

— Вот моя сумка, я с ней приехал. Больше ничего не было.

На полу стояла полупустая небольшая спортивная сумка, почти в два раза меньше той, что нашлась под кроватью.

Он сунул руку в карман плаща, который висел на плечиках, и достал посадочный талон на рейс.

— Вот билет. У меня была ручная кладь, летел налегке. Да и такое снаряжение нельзя перевозить как ручную кладь, даже если она подойдет по весу. Когда я занимался альпинизмом, мы возили оборудование строго в багажном отделении и обязательно в специальных чехлах, чтобы оно никого не поранило и не повредило чужие чемоданы.

— А как альпинист, скажите мне, вот с таким оборудованием, — Лев вытащил полностью снаряжение из сумки, — я смогу спуститься из вашего окна и попасть в окно нижнего этажа?

Смерив Гурова взглядом, Красин подошел к окну и распахнул его настежь. Поводил пальцами по стене и покачал головой:

— Нет, стена слишком мягкая, ремень выдержит, но зубцы вывалятся под вашим весом. Вы спуститесь метра на полтора и потом упадете. Но всегда можно испытать свое везение, хотя альпинисты так не делают. Мы точно рассчитываем такие вещи, от этого зависит жизнь человека, и не одного.

Лев уже протягивал ему крюк.

— Давайте проверим ваши расчеты. Крепите!

Анатолий с сомнением посмотрел на него:

— Думаете, я спустился на этом снаряжении вниз и убил Марию? — Но все-таки с силой вонзил кошку в серую стену, дернул так, чтобы зубцы как можно сильнее вошли в поверхность, и отпустил ремень.

— Готово. Но я предупреждаю: вы — упадете.

Лев забрался на подоконник и попрочнее ухватил веревку.

— Здесь невысоко. Если смогу спуститься на полтора метра, как вы и говорили, то останется всего-то три и кусты.

Он оттолкнулся и соскользнул вниз. Тело повисло на веревке, ноги сами уперлись в шершавую поверхность стены, приняв на себя основную тяжесть. Лев оттолкнулся от стены, одновременно пропуская веревку через тугие кулаки, смягчая рывок. Шаг-толчок, шаг-толчок, будто по невидимой лестнице. Ноги уже ударили в верхнюю раму окна нижнего этажа — номер Костиной. Наверху Красин выкрикнул:

— Трещина в стене! Группируйтесь!

В ту же секунду раздался громкий неприятный хруст, из стены с противным шуршащим звуком рвущейся штукатурки вылетел сноп пыли и кусков стены. Альпинистская кошка зазвенела, взмыла в воздух и полетела вниз.

— Осторожно! Быстрее вбок! — Стальной коготь, что должен был держать оперативника, со свистом взмыл в воздух. Кошка вылетела из стены, вывернув с собой целый кусок фасада. Лев успел дернуть веревку вбок и тут же прижал руки к себе, скрутился всем телом и выгнулся в сторону, смягчая удар.

Снаряжение, ставшее внезапно грузом, прошило воздух рядом с его головой и с глухим грохотом обвалилось на землю рядом. Веревка, потерявшая точку опоры, бессильно хлестнула по стене.

Гуров пролетел недолго и упал в гущу кустов. Ветки хрустнули, амортизируя удар, но сотрясение все равно отдалось во всем теле оглушительной волной. Он лежал, пытаясь отдышаться, в глазах плясали звезды.

— Эй, живой? — позвал его сверху Красин.

— Нормально, — отозвался опер и поднялся на ноги. Он сгреб в сторону обломки — фрагменты стены, собрал кошку и ремень. — Это я заберу.

С альпинистским снаряжением в руках он обогнул здание и нырнул в дверь черного хода. За дверью гремела кухня и громкий женский голос ворчал:

— Ходит, ходит этот мент, все вынюхивает. Понятно же, кто ее убил! Этот смурной инженер! Зря, что ли, он сюда приперся через тридцать лет!

Лев остановился на секунду, вслушиваясь в разговор на кухне.

— Все ты выдумываешь!

— А что! Я вот своего мужа бывшего двадцать лет назад схоронила, а до сих пор ненавижу. Скотина! Могла бы, так по морде бы ему и дала!

— А главного врача зачем этот инженер пристукнул?

— Маньяк! Одну убил, понравилось, за других взялся!

— Ой, так его же никто не арестовал… Как мы через лес-то ходить будем? Он же и на нас потом перейдет.

— Вот именно! Этот ходит, высокий, а толку нет никакого. Юрец пускай нас провожает теперь домой, пока этот высокий не разберется, кто убийца.

Полковник покачал головой. Каждый день — новая версия. Сколько же желающих расправиться с Костиной?.. Никем не замеченный, он поднялся по лестнице в номер Красина и сунул тому кошку:

— Пока уберите в сумку, сумку под кровать, как и было до этого.

Мужчина растерянно переспросил:

— Я думал, что меня арестуют. Разве вы не считаете, что это я убил Марию?

— Я подумаю над этим, — отозвался Лев. — В любом случае вам придется показать ваш билет еще раз в отделении полиции и дать показания, где вы были в момент смерти Костиной, уже письменно. Но чуть позже.

Красин не сводил с него внимательного взгляда:

— Вы как, сильно ударились? Это было опасно, могли что-нибудь сломать, а может быть, и сломали. Давайте отведу вас к врачу. Тут прекрасный терапевт, работает много лет.

— До свадьбы заживет, — отмахнулся оперуполномоченный и вдруг спохватился: — А знаете что… Давайте вы сейчас все расскажете следователю. Обещаю, что мы не будем вас арестовывать. Просто надо все ему показать, объяснить. Идемте, и сумку возьмите с собой.

Красин поплелся к шкафу, натянул кофту, подхватил спортивную сумку, долго возился, укладывая крюк.

— Да что за черт, как его запихать? — Он подхватил ношу легко, как пушинку, и послушно пошел рядом с полковником Гуровым. А тот вдруг повернул к дальней лестнице.

Красин недовольно забурчал:

— Куда идем-то, в какой номер? Здесь спуск в ресторан, а там в холл выйдем.

— Ну давайте этим путем, мне все-таки надо к врачу, кажется… — Лев шел и о чем-то думал. Он ни о чем больше не расспрашивал Анатолия, целиком уйдя в свои мысли.

Угрюмый мужчина воспринял его молчание по-своему, с сочувствием уточнил:

— Сильно болит? Да вы присядьте, я врача сюда позову. Вам, наверное, и ходить-то нельзя.

Они вошли в холл, Лев обернулся к мужчине:

— Убийца из вас какой-то слишком добрый получается. Не могу поверить, что вы хотели убить Костину.

Полковник краем глаза видел, как вытянулось лицо администраторши за стойкой. И стоило им лишь свернуть в коридор, как тотчас застучали каблуки по плиткам.

Анатолий несколько секунд молчал, а потом с тоской признался:

— Хотел. Уже не знал, как избавиться от этой проклятой любви. Даже думал с жизнью покончить. И не смог. Не зря она меня называла слабаком.

Однако в ответ на его признание Лев лишь рассеянно кивнул. Он уже не обращал никакого внимания на несчастного влюбленного, а снова напряженно думал. В его голове те черточки и знаки вопроса, что ночью они рисовали с Шишкиным, сложились вдруг в неожиданную картинку. И сыщик смотрел на нее с изумлением: как же он этого не замечал?

Гуров открыл дверь кабинета главного врача. Шишкин сидел, вжавшись в кресло, не зная, куда деться от женских криков. Разгневанная Евгения Костина стучала кулаком по столу и истерично выкрикивала:

— Я приказываю, слышите, приказываю: перестаньте меня подозревать! Займитесь моим братом! Это он, точно он! Я же была у вас в отделении, когда напали на эту чертову докторшу. Потом он напал на меня. Какие вам еще нужны доказательства, какое еще алиби?! Почему я должна доказывать и объяснять, где была утром в тот день, если я невиновна? При чем тут история с этой горничной, я всего лишь хотела вас расшевелить. Чтобы вы отстали от меня и искали настоящего убийцу!

Паренек робко пытался остановить ее:

— Перестаньте. Алиби на момент убийства у вас нет. И у брата тоже нет. А мотив есть. Я же убийство расследую, нападение на врача отдельно. Может, оно и ни при чем. Да тише, перестаньте кричать.

— Роман, — Лев пропустил вперед Красина, — есть новый свидетель. Прошу, проведи допрос.

Он жестом указал Евгении на дверь:

— А вы вернитесь в свой номер до выяснения всех обстоятельств.

Женщина вздернула подбородок:

— Опять? Когда уже закончится это расследование? Мне год придется торчать в этом «Парусе»?! Через два дня я должна быть на научной конференции, понимаете? А не выслушивать бред мальчишки-полицейского!

Лев подхватил ее под локоть и повел в коридор.

— Столько, сколько понадобится, чтобы собрать доказательства вашей виновности или невиновности. Напоминаю, основная версия на данный момент — это ваш сговор с братом избавиться от матери из-за наследства.

Евгения едва открыла рот, чтобы снова начать свои нападки, но опер остановил ее:

— Да, я помню, вы не считаете нужным доказывать свое алиби, потому что вы невиновны. Как пожелаете! Задача следствия — доказать вину, справедливо или нет, тут уже по-разному бывает. Можем и ошибаться иногда, особенно когда нет помощи от свидетелей.

— Что?! — У Костиной отвисла челюсть. — Вы на что намекаете? Что обвините меня в преступлении, которое совершил Олег?

— Евгения, завтра все обсудим, в день моего отъезда. И наконец выберем того, кто понесет наказание за все преступления в санатории. Так что у вас есть время обдумать свою защиту. А мы пока пополним коллекцию подозреваемых. — И опер захлопнул дверь номера прямо перед ошарашенной женщиной.

Шишкин застонал за столом:

— Я больше не могу. У меня голова трещит от ее крика. Лев Иванович, что мне делать?

— Работать, Роман, собирать дальше истину по крупицам. И вот еще одна часть нашей головоломки — Анатолий Красин. Он расскажет тебе, как связан с убитой, запиши каждое его слово, особенно по минутам в ночь смерти Костиной.

Шишкин по-детски ждал чуда. Вот сейчас сыщик вдруг объявит убийцу и можно будет наконец-то поехать домой и забыть надолго, а лучше навсегда про этот проклятый санаторий. Но вместо этого Лев Гуров обратился к мрачному высокому старику:

— Присаживайтесь и расскажите все подробно. — Сам же развернулся и направился к выходу.

Шишкин крикнул ему вслед:

— Я домой сегодня поеду, не могу больше в санатории жить. Кого арестовывать-то, товарищ полковник?

— Под домашний арест всех подозреваемых до завтра. Никаких домой. Будешь контролировать ситуацию, я вернусь поздно, — распорядился Лев, уже спускаясь по лестнице.

В холле ему наперерез бросилась администраторша:

— Товарищ полковник, задержали все-таки этого маньяка? Это что, он ее этим крюком своим грохнул, да?

— Тайна следствия, — строго отрезал Лев Иванович, — не могу ничего вам рассказывать. Но вы сами видели все.

— Видела, — затрясла головой женщина. — А я сразу девчонкам нашим сказала, что это он! Красин! Больше и некому, столько лет забыть не мог. Псих! Я о таком читала: одна его обидит, а он всем женщинам потом мстит.

— Теперь можете не бояться, — успокоил ее опер и, ускользнув от дальнейших расспросов, направился к парковке.

Там на бордюре притулилась в ожидании его Катя Лаптева, у ее ног, положив на лапы вытянутую морду, притихла Кукла. Девушка с облегчением выдохнула при виде Льва:

— Я боялась, что вы не придете. Но звонить побоялась, думала, вы заняты маньяком.

— Весь санаторий гудит? — Он завел машину и распахнул дверь для пассажира. Кукла без промедления тоже забралась в салон.

— Только об этом и говорят, — подтвердила спутница. — Это тот грустный мужчина из двести шестого? Правду говорят, что он убил ее из-за любви, тридцать лет ждал?

— А вы как думаете, мог он убить из-за любви?

Молодая женщина пожала плечами:

— Он же уже пожилой, я думала, с возрастом люди перестают делать глупости. — На ее лицо легла тень. — Тяжело это все, когда все тебя подозревают, смотрят, обсуждают. И Марию Петровну жалко, она мертвая, а о ней такое говорят. Здесь же все давно работают, вот и начали вспоминать. Так страшно, умер человек, а сам он никого не интересует. Наследникам его деньги нужны, полиции — кто его убил, а остальным интересно только, с кем жил, с кем спал.

— Поэтому вы хотите отвезти ей вещи?

Катерина кивнула.

— Собрала в номере, главный врач приказала освободить комнату. Никто не хочет там убираться, все отказались, кроме меня. Я покойников не боюсь. Завтра еще заберу подушку, матрас и одеяло. — Она покраснела. — Мне Наталья разрешила себе забрать, а в санатории их списали. Пятна от крови остались, не смогла их отчистить. Ну, пускай хоть так, я не боюсь, а у меня диван в комнате — совсем развалюха. Лучше пускай матрас после покойницы, зато мы на нем вместе с Куклой поместимся.

— Правильно не боитесь, — согласился опер. — Живые люди обидеть могут, а покойники лежат себе спокойно. — Потом уточнил у спутницы: — Что еще в санатории говорят про убийство? Кого после вас виноватой назначили?

— Детей Марии Петровны. Кто говорит, что сын ее убил и покончил с собой. А кто думает, что виноваты оба — и сын и дочь.

— А вы во что верите, в любовь или в деньги? Что сильнее толкает человека к убийству?

Женщина задумалась на секунду:

— Наверное, все-таки деньги. — Она опять смутилась. — Просто глупое у них тогда убийство какое-то. Наследство не получили, зато получат срок.

Лев кивал в такт ее размышлениям: права, как же она права. Ведь это было все время под носом, а он не замечал и потому шел по ложному, искусственному следу.