Пожилая женщина стояла опустив голову, словно нашкодившая девчонка, руки ее нервно крутили очки в тонкой оправе.

— Лев Иванович, уверяю вас, наша так называемая война со Сладковым никакого отношения не имеет к смерти постояльцев. Я уверена в этом, поэтому и спрятала лекарство от полиции. И без того с «Хвоей» было немало хлопот. Но сейчас все затихло.

Ираида Яковлевна Зуревич выглядела сейчас совсем крошечной в своем огромном кабинете. Может быть, из-за того, что сжалась в комок от настойчивых расспросов полковника Гурова?

— Почему вы скрыли улику — «Монолекс»? Ведь она ведет напрямую к Сладкову, вашему конкуренту. Ваш пансионат это снотворное не получал, хотя вы пытались убедить меня, что это препарат из вашей аптеки. Значит, баночка не могла оказаться в вашем кабинете случайно, из-за халатности сотрудников «Паруса». Вы понимаете, что это улика? Это след того, кто напал на вас. А может быть, до этого напал на Костину. Вы должны это понимать, у вас прекрасная логика и ясный ум.

Лев на секунду замолчал, потом продолжил:

— Почему вы соврали насчет «Монолекса»? Я не думаю, что вы прикрываете Сладкова из благородства. Раньше у вас была война. Почему вы вдруг стали так терпимы к его выходкам?

Пожилая женщина тяжело вздохнула:

— Вижу, вы уже разузнали про наши напряженные отношения с «Хвоей» и с Андреем…

Лев про себя удивился такому обращению: не управляющий, не конкурент, не Сладков, а Андрей, очень лично и почти по-домашнему.

Главврач вдруг ссутулилась:

— Простите, я по-прежнему не хочу говорить об этом. Но, видимо, придется.

Опер мягко поддержал женщину:

— Ираида Яковлевна, лучше расскажите, что за связь между вами и Сладковым. А там я решу, что важно, что нет. Так будет проще, чем добывать информацию по крупицам.

Зуревич даже прикрыла глаза — так трудно ей было говорить страшную правду.

— Понимаете, я сразу догадалась, кто на меня напал. Это был Андрей Сладков. Но не хотела, чтобы это понял кто-то еще. Поэтому отказывалась вызывать полицию. Я не хочу, чтобы у него были проблемы.

— Но ведь он ваш конкурент. — Опер все-таки не смог сдержать свое удивление. — Плохо отзывается о «Парусе» и использует даже грязные приемы, чтобы выставить вас в черном свете. А вы еще его защищаете. Почему?

— Ох, Лев, жизнь иногда нам такие сюрпризы преподносит, что все смешивается: и любовь, и ненависть, и работа. Дело в том, что когда открылась «Хвоя», мы и правда испугались. Боялись, что наши гости поедут к ним. Но шел месяц, второй, третий, а наши постояльцы приезжали, как обычно, к нам. А в «Хвое» зато шли дела не очень. Сладков пытался бороться по-разному: перекупал персонал, заказывал о нас лживые новости, даже как-то подкупил слесаря, чтобы тот отключил нам воду под видом аварии. Разводил костры в лесу и вызывал пожарных, чтобы напугать нас шумом, воем сирен. Представляете, в нашей-то тишине и размеренной жизни! Правда, гостей от его происков меньше не стало, хотя хлопот доставило немало. Мне приходилось регулярно искать персонал, увольнять с разборками и скандалами. Ох, тяжелое было время, неприятности каждый день сыпались.

Лев слушал внимательно. Главврач говорила об этом ожесточенном преследовании в прошлом времени. Что же изменилось, почему Зуревич не хочет воспользоваться возможностью ответить конкуренту ударом за все его происки?

— Но самая главная неприятность ждала меня впереди. Даже не знаю, нарочно Андрей это сделал или так вышло случайно. До сих пор не знаю… Моя дочь Вера, как и я, стала врачом, работала в санатории, продолжила династию. Я думала, что она займет со временем мое место. Вера — свободная молодая женщина, и так вышло, что однажды познакомилась с Андреем Сладковым. Конечно, потом он утверждал, что не знал, кто она, а она не знала, что это владелец той самой «Хвои», из-за которой у нас столько проблем. Они познакомились на отдыхе, далеко отсюда, и даже не поняли поначалу, что должны быть врагами. А когда это стало понятно, то было уже поздно.

Ираида Яковлевна вдруг нервно рассмеялась, на ее бледных острых скулах выступили красные пятна.

— Жизнь выдает иногда такие затейливые пассажи. Моя дочь… она выбрала любовь, Андрей Сладков оказался важнее санатория, важнее матери. Я тоже, конечно, где-то была слишком резка. Но такие вещи понимаешь потом, когда уже между вами пропасть.

На глазах Ираиды Яковлевны заблестели слезы, но она еще выше подняла гордо посаженную голову:

— Я простила Веру, смирилась, все-таки она взрослый человек, и я уважаю выбор дочери. Лишь бы она была счастлива. Естественно, дочь решила уволиться из «Паруса», стала работать терапевтом в «Хвое». Полгода мы не общались, хотя я каждый день думала о ней. А потом Вера позвонила и рассказала, что Андрей уговорил ее продать свою квартиру в городе, взять на себя кредиты, занять у всех знакомых, чтобы вливать и вливать деньги в его проект. За полгода она влезла в долги, чтобы помочь ему, но это не помогло: Сладков оказался плохим бизнесменом. Сказка кончилась, началась реальность: нищета, кредиторы, долги. После того звонка Вера выдержала несколько месяцев, а потом ушла от Андрея. Ушла из «Хвои», из медицины, в общем, начала новую жизнь. Он сбавил обороты со своими кознями против «Паруса» и просто заморозил отель и бизнес. Полгода я не слышу о нем ничего, мне кажется, он сидит и ждет, когда все произойдет само. Его корабль тонет… Я не злорадствую, вовсе нет. Я не считаю, что победила. Да я и не воевала, ни в коем случае. Ох, тут все так смешалось, что нет ни проигравших, ни победителей. Мне жаль всех: дочь, Андрея, «Хвою» и «Парус». И себя. Вера со мной общается, но все же не так, как было раньше. Мы стали будто чужие после этой истории, но я так дорожу этим хрупким перемирием, что поэтому и не рассказала вам о своих подозрениях. Не хочу добавлять Андрею еще проблем, у него их и без «Паруса» хватает. Не хочу, чтобы он или Вера подумали, что я старая злобная мегера и мщу за то, что было. — Женщина замолчала и вдруг с каким-то отчаянием в голосе попросила: — Я знаю Сладкова, он точно не мог. Он жадный, наглый и где-то недалекий, но не убийца.

Глубокий облегченный вздох словно качнул весь кабинет, Зуревич выпрямилась и стала привычно строгой, натянутой как струна.

— Надеюсь, Лев Иванович, на все вопросы у вас теперь есть ответы. Прошу вас, оставьте Андрея в покое, ему и без происшествий в «Парусе» сейчас нелегко.

— Я не могу выполнить вашу просьбу, — произнес Гуров и нахмурился. — Он мог переступить черту, Сладков мог стать убийцей. Может быть, случайно, допускаю. Решил снова опорочить вас, напугать пожилую пациентку, но не рассчитал, что та проснется. Так же, как от страха ударил вас. В такие моменты человек в одно мгновение утрачивает цивилизованный вид. Поэтому Сладков по-прежнему в числе подозреваемых.

Если Зуревич и хотела возразить, то спрятала свои мысли за маской невозмутимости. Лишь руки, покрытые морщинами и вздутыми венами, мяли край идеально отутюженного белого халата, выдавая ее волнение.

А в это время в одном из номеров Роман Шишкин уже почти вышел из себя. Сидя напротив Евгении Костиной, красный и взлохмаченный, он еле сдерживался от крика.

— Что, жалко брата?! Поэтому будете молчать?! Так вам эта жалость знаете чем обернется? Соучастием! Не хотите писать заявление, что это он вас ударил, значит, есть что скрывать. Вы вдвоем организовали убийство вашей матери, а потом не поделили добычу. Как это и бывает обычно у преступников.

— Я без адвоката обсуждать это не собираюсь, вы обещали, что это будет просто разговор, а сейчас грозитесь на меня повесить убийство, — упрямилась Евгения.

— Адвокат, чуть что адвокат! Вы пока свидетель. Пока! Чего вы защитника-то требуете, если ни в чем не виноваты? И брат у вас тоже ну прямо ангел! Хотя сами недавно его обвиняли в смерти матери.

— Я была не в себе! Олег немало нам нервов попортил, но сейчас, когда он мертв… Я жалею, что так говорила о нем.

— Да послушайте меня! — злился Роман. — Объясняю еще раз. Пишете заявление о нападении, даете показания против брата, и он — подозреваемый в деле об убийстве. А также в нападении на главного врача. А вы — сви-де-тель-ни-ца! Понятно? Если молчите, жалеете, как вы говорите, то становитесь его соучастницей.

Но Евгения закрыла вдруг лицо ладонями и с волнением произнесла:

— Но он же умер. Умер! Зачем вы копаетесь в этом?! Ведь все же понятно! — Она разрыдалась в голос. — Понятно, что он убил маму, напал на эту женщину и на меня. Он алкоголик! Буйный! Он убил отца! А через несколько лет совсем слетел с катушек. Я знала всегда, что так и будет. Он с детства нервный. Всегда ненавидел мать, меня. И вот чем закончилось.

— Вот об этом я хочу узнать подробнее. — Парнишка изо всех сил старался быть суровым. И у него хорошо получалось, от усталости следователь разговаривал с раздражением в голосе.

— Это правда, что ваш брат в детстве ездил в санаторий с вашей мамой?

Женщина опустила взгляд:

— Зачем вам вся эта грязь?.. Ездил, это было тридцать лет назад.

— И что произошло, давайте рассказывайте. У вас же там какие-то семейные тайны, связанные с «Парусом»? — Роман тактом не отличался и свои вопросы не задавал, а забивал, словно гвозди, со всей юношеской непосредственностью.

Евгения Костина передернула худыми плечами и начала рассказ:

— Этой истории тридцать лет. Мама в молодости любила вести светский образ жизни. В браке с отцом ей не хватало свободы, веселья, он не любил гостей и сам никуда не ходил. Поэтому поездка в санаторий была для мамы отдушиной. Конечно, ей приходилось таскать тогда Олега с собой, потому что он был маленьким, некому за ним присмотреть. Отец был занят в институте, а мне он помешал учиться. Да ничего такого и не было в санатории, это все глупые фантазии Олега. Просто мой брат избалованный, капризный мальчишка с болезненным воображением. Раздул какие-то свои детские воспоминания до уродливых, жутких картин и вывалил это все отцу. С его-то слабым сердцем! И убил его!

Длинные пальцы сжались в кулаки до побелевших костяшек.

— Надо было понять еще тогда, что Олег сумасшедший! Его больная психика привела сначала к скандалу и смерти отца, потом он начал мучить мать своей выпивкой. И все закончилось ужасной трагедией. Убил мать, покончил с собой! Напал на меня. Я слышала, что на главного врача было совершено нападение. И знаете, не удивлена. Он так ненавидел этот санаторий, вот и кинулся на нее. Зуревич работает здесь всю жизнь. Наверное, в своих фантазиях он и ее назначил в развратницы. Психоз! На фоне запоя такое случается. — В женском голосе сквозила укоризна. — Вы действительно думаете, что я была заодно с Олегом? Неужели я бы стала помогать психу?! Я-то нормальная!

— У нас так не работает! — наседал Шишкин. — Надо доказывать, что вы ни при чем. Поэтому давайте еще раз по порядку. Что вы делали с утра в пятницу? Вспоминайте каждую минуту.

Расспросы и беседы со свидетелями шли до самого обеда. Лев снова и снова задавал одни и те же вопросы горничным, администраторам, поварам санатория. Что вы видели? Во сколько это было? Что произошло? Его блокнот был уже испещрен записями.

Ближе к обеду он снова встретился с Романом в своем номере. Молодой следователь обреченно констатировал:

— Я сдаюсь. Столько всего еще надо сделать, и это только одна версия — Костины. Так и не понятно, вдвоем они действовали или Олег один убил мать. Никто его толком в то утро не видел. Таксистов, которые привозили в «Парус» Олега, найти не удалось. Сестра говорит, у него всегда проблемы с деньгами, поэтому он не заказывает такси. Просто выходит на дорогу и старается поймать попутку за копейки, а еще лучше бесплатно. Друзей у него толком не было, тоже со слов сестры. Он сидел дома или уходил в загул, если появлялись деньги. Может, не стоит рыть в других направлениях, терять время? Костин — самый подходящий подозреваемый. С матерью вообще все идеально выходит, никакого алиби, мотив есть. С главным врачом, по моему мнению, это может быть личная месть. Он же ненавидел санаторий, помните, вы мне рассказывали, и сестра подтвердила. Вот он и отыгрался на Зуревич. Все сходится.

— Обвинить мертвого легко. Я тебя предупреждал, что будет такой соблазн. — Опер мгновенно стал суровым. Парнишка совершает ошибку, выбирая легкий путь, а не правду. — Если уж решил сделать главным обвиняемым Костина, то постарайся это доказать уликами, а не только своими размышлениями.

От его жесткой отповеди Шишкин присмирел и робко поинтересовался:

— А у вас по другим версиям есть еще информация?

— Потом обсудим, когда будет что-то существенное, — сухо отозвался Гуров. — Пора обедать.

Он поспешил выйти из номера и отправился в ресторан не потому, что был голоден. Аппетит у него совсем пропал. Он ушел, чтобы не сорваться на Шишкина, не вылить на него свое раздражение.

Оказавшись наедине с собой, Лев понял: он злится оттого, что снова отдельные факты сложились в идеальную картину преступления, где преступником был Олег Костин. И опытному оперу не нравилась эта идеальность. Такая же, как с горничной Екатериной Лаптевой. Еще двое суток назад все факты и свидетели только и говорили о том, что молодая женщина — убийца Марии Костиной. Вот только потом все оказалось совсем иначе. И сейчас снова у него складывалась слишком безупречная и потому фальшивая картина преступления с Олегом Костиным в качестве главного обвиняемого.

В ресторане полковник Гуров, не поднимая глаз, ткнул на что-то среди блестящих лотков, а потом уселся с тарелками за самый дальний стол в углу. Только бы никто не подсел и не начал донимать разговорами, как это делают, кажется, все обитатели «Паруса». Ему сейчас, как никогда, нужна тишина, чтобы привести этот хаос из фактов и мыслей в порядок.

Но успокоиться наедине с самим собой полковнику Гурову не дали. За спиной раздалось легкое покашливание:

— Добрый день, Лев. Не помешаю?

Он поднял глаза: у стола, чуть сгорбившись, стоял Николай Рыбин, тот самый забавный старичок с рыжей прядью и круглым носом, с которым они договорились сыграть партию в шахматы.

Опер мысленно выругался, вслух же сказал:

— Здравствуйте. Простите, был занят, пока не получается составить вам компанию.

Старик вдруг без приглашения сел рядом и зашептал:

— Я вижу, Лев. Вижу, как вы озадачены тем, что происходит в санатории.

Полковник отвел глаза. При всем уважении, он не будет обсуждать расследование с посторонними. И снова вежливо увильнул от разговора:

— Извините, я тороплюсь.

Но Рыбин лишь лукаво прищурился:

— Не переживайте, я не прошу рассказывать мне тайны следствия. Я сам могу рассказать вам кое-какую важную информацию. Может быть, она поможет вам найти убийцу Маши.

От удивления у опера взлетели вверх брови.

— Маша… вы имеете в виду Марию Костину? Вы были с ней знакомы?

У Николая засияли глаза от удовольствия, что получилось вызвать любопытство у этого замкнутого, молчаливого человека. Он указал на ресторанную дверь:

— Встречаемся после обеда у столика с шахматами. Я все вам расскажу.

Но Лев уже отодвинул тарелки:

— Идемте, я уже закончил.

Пока они шли по коридору, его собеседник по-стариковски немного брюзжал:

— Зря вы так, ведь не доели же. Уж поверьте мне, потом пожалеете, а время назад не вернуть.

Когда они уселись за столик с фигурами, Рыбин шумно выдохнул:

— За ошибки прошлого мы платим в настоящем. И это не только про обеды. Это касается всего, в том числе и убийства Марии Костиной.

Лев не стал двигать пешку, заваливать старика вопросами, лишь замер, превратившись во внимательного слушателя своего словоохотливого собеседника. А тот вдруг задумался, и оперу на секунду показалось, что морщины на его лице разгладились. Николай улыбнулся, и в этой улыбке не было ни веселья, ни лукавства, только тепло, будто время повернуло вспять, отодвинув все заботы на второй план.

— Знаете, мы так ждали эти поездки. Ох, сколько было интриг и скандалов из-за путевок. Только представьте, почти год в полях, в спартанских суровых условиях — палатках, вагончиках, времянках. А уж потом на отдых. Ох, как мы тут веселились! Питание от пуза, теплые номера, вечером танцы и кино. Ходили пешком в город за «тремя семерками». Ох, это не санаторий, а рай, и в любом раю есть своя Ева. У нас это была Мария Костина. В молодости она была хороша, и даже то, что приезжала с сыном, кавалеров не отпугивало. Признаюсь, и у меня с ней случился, как говорится, курортный роман. Интересная она была в молодости женщина. И выпить, и потанцевать, и посуду побить, и стихи почитать, и… Ну, вы сами понимаете что. Гремучая смесь… Ах, Маша! Огонь! Она как будто каждую минуту ловила удачу за хвост и боялась, что жизнь пройдет мимо. Мужики вокруг так и вились, а она любила это внимание, чтобы все вокруг горело. Казалось, ей все нипочем — ни условности, ни чужие взгляды. Но раньше было другое время, строго с разводами и изменами. Чуть что — жалоба в профсоюз, а то и товарищеский суд. Эта любовь — запретная, свободная — не могла не закончиться плохо.

Старый бухгалтер помолчал, и его улыбка померкла, словно туча набежала на солнце.

— Был там у нас один инженер, Анатолий Красин. Руководитель геолого-разведочной партии, серьезный мужчина. В советское время это была хорошая должность, тем более на нашем предприятии. Сам семейный, по путевке приехал отдохнуть и поправить здоровье, как и положено. От наших гулянок держался в стороне, писал письма семье, на процедуры ходил — в общем, не кандидатура для курортного романа. И на этого каменного мужчину положила глаз Мария. Не знаю, что ее так зацепило, вариантов для любви у нее было много. Наверное, вот эта его правильность, захотелось ей, чтобы настоящий семьянин оказался у нее под каблуком. Может, просто на внешность обратила внимание, он спортом занимался, альпинизмом, настоящий богатырь. И получилось, что не устоял Анатолий. Две недели они ходили под ручку по санаторию, Маша — довольная, как кошка, которая натрескалась сметаны. А рядом Красин с опущенными глазами, видно было, что ему и сладко, и противно от их отношений. Машка хвасталась им, как очередным трофеем, для нее это было просто очередное любовное приключение. Отпуск кончился, она рванула в свою столицу, а Красин к семье. У нас отпуска большие, по полтора месяца. Две недели Анатолий должен был еще провести с женой и детьми, потом вернуться на разработки. Но с новой партией он не приехал, а ребята рассказали, что случился страшный скандал. Жене Красина пришло письмо с подробностями его курортной «любви». Маша не наигралась в роковую женщину, скучно ей стало дома с детьми и мужем. Это я так думаю, зная ее вспыльчивый и вредный характер. Вот и решила дальше мучить своего поклонника. Мария написала с десяток писем, что вот, мол, они любят друг друга, и она хотела бы, чтобы жена знала правду. Ни развода не требовала, ни прощения не просила, просто так написала, с целью унизить, спровоцировать скандал и насладиться еще раз своей победой. Оставить след, яркий, как она сама. Написала и забыла, а у Красина рухнула вся жизнь. Жена пошла в партком и написала жалобу, приложила эти письма, Красину устроили товарищеский суд.

Рыбин прищурил глаза:

— Вы, наверное, Лева, толком и не знаете, что это такое. А в советское время это было страшно! Куча собраний, и везде тебя клянут, осуждают, руку не подают, премий лишают, про продвижение по службе можно навсегда забыть. Такое пятно позора на автобиографии. Все-таки в СССР моральный облик был не пустым звуком. Конечно, и измены были, и связи без брака, да что там — и проститутки водились. Но личная жизнь считалась делом общественным. Чуть оступился — и все! Скандалы, унижение, позор! Затаскали Красина с семьей по судам и прочим собраниям до того, что жена наглоталась таблеток. После этого ее увезли в психушку, детей отдали родне, а Анатолий сломался. Запил… Вернулся он на разработки только через год. И то не инженером, а простым работягой. Пить, правда, перестал, но сам… как будто мертвый, тень одна от человека осталась. Ест, пьет, работает, ходит, а внутри пустота, нет жизни. На пенсию вышел, он моего возраста, я долго о нем не слышал. А тут, когда ехали в санаторий с ребятами, они шушукались, что Красин явился в профком и потребовал себе путевку. Хотя после той истории он в «Парус» ни ногой. И вдруг сам заявился! Ребята шутили, конечно, что наконец-то у них с Машей все сложится. Мол, всего-то тридцать лет подождали до свадьбы. У нас в компании такие шутки бывают, мужские, грубые.

Старик откинулся на спинку стула, позабыв о шахматах, его взгляд уперся в окно, за которым качались вечные сосны.

— Ведь это странно, Лев, согласитесь? Красин никогда не ездил с нами, хотя любой пенсионер с хорошим стажем может получить на предприятии путевку. Молодежь в санаторий не заманишь сейчас, она все больше по заграницам отдыхает. Вот их и раздают нам, старикам. А в этот раз Красин сам заявился за путевкой, не случайно здесь оказался. Видимо, потянуло в прошлое, туда, где все началось. И вдруг в его приезд Маша убита. Совпадение? Но разве так бывает, Лев?

Гуров не сразу ответил на вопрос, несколько секунд осмысливая новую информацию о погибшей. И лишь потом покачал головой:

— Бывает и так. Но могло случиться и по-другому. Например, Красин решил отомстить Костиной за разрушенную жизнь. Даже спустя много лет. Иногда злость не исчезает, а превращается в вечный груз на душе.

Рыбин слушал оперуполномоченного с завороженным видом.

— До чего же интересно! Ох, Лев, мне кажется, вы знаете столько невероятных историй. Я с удовольствием бы послушал, а то в моей бухгалтерской жизни всегда были одни цифры и отчеты. Но, наверное, вам надо идти, поговорить с Красиным. Узнать его алиби. Я даже специально вчера подсел к нему за обедом, завел разговор. Нелюдимый, конечно, товарищ, о себе ни словечка. Хотя узнал еще один прелюбопытнейший факт: его номер на втором этаже, точно над номером Маши Костиной. Вам не кажется, что это новая странность? Напоминаю, Красин — альпинист, для него даже в таком возрасте спуститься на один этаж ниже несложно. Может быть, стоит узнать у администратора, просил ли Красин поселить его в определенный номер? Представляете, если выяснится, что так и было? Тогда все указывает на Анатолия. Он тридцать лет ненавидел Машу — мог легко спуститься вниз, через окно проникнуть в комнату и убить несчастную. Потом тем же путем подняться к себе, оказавшись вне подозрений. Согласитесь, если бы не моя наблюдательность и острая память, то вы бы и не подумали искать убийцу этажом выше?

У Рыбина был очень довольный вид, он напоминал мальчишку в теле старика, который нашел спрятанный родителями подарок за неделю до Нового года и теперь не мог скрыть своего торжества. При виде такого неподдельного восторга Лев Гуров не стал рассказывать ему, что тайны из прошлого Костиной уже были его версией. Более того, он уже предполагал, что в окно к Костиной могли проникнуть сверху, когда нашел при осмотре на газоне обломок стены. Сыщик был благодарен старику. Тот превратил предположения в конкретные факты с помощью своей внимательности. Полковник протянул руку и пожал пухлые пальцы в рыжих веснушках:

— Спасибо, вы очень помогли.

— В качестве благодарности я хотел бы узнать правду, кто же все-таки убил Машу. — Пожилой сыщик-любитель был явно полон любопытства. — Понимаю, тайна следствия. Но ведь я почти обо всем догадался. Хочу лишь знать, был ли я прав в своих логических выкладках.

И получил обещание от Льва Ивановича:

— Хорошо, когда дело будет раскрыто, я обязательно расскажу вам, кто был преступником. — Опер протянул руку к пухлому блокноту на столе: — Любопытные записи. Вы разрешите их просмотреть?

Рыбин одним движением раскрыл блокнот:

— Конечно! Любопытный метод, я уже говорил во время обеда. Тренирую память с помощью мнемотехники. Тут, конечно, ничего интересного: события, даты, кто умер и когда, дни рождения. Не суть важно, главное вот в чем: к каждой дате я пишу ассоциацию, и таким образом она у меня фиксируется в памяти. Вот смотрите. Например, Синицын умер в ноябре два года назад. И на его похоронах на памятник села ворона, я ее четко запомнил. И с тех пор у меня выстроилась цепочка: Синицын — ворона — дата смерти! Понимаете?

— Почему вы именно датами смерти так интересуетесь? — Лев медленно перелистывал исписанные страницы.

— Лев, мне 84 года, мои ровесники не женятся и не заводят детей. Они умирают все чаще и чаще, так что это не интерес, а случайность. — Он ткнул нетерпеливо в одну из строчек: — Ну вот же, Голикова вышла замуж за немца, укатила с ним в Германию. Провожали ее на даче в сентябре и варили пунш из вишни. Вишня — сентябрь — Германия и Голикова, вот такая цепочка. Видите, свадьбы тоже есть.

— Интересно, — отозвался Лев, его глаза скользили по строчкам в блокноте.

— Очень! Невероятная система! Эх, какая жалость, что я не знал о ней раньше. Я ведь был главой профсоюза всю жизнь, начальником бухгалтерии, так что мне положено знать, кто родился, кто женился, кто умер, чтобы начислить премию или выдать матпомощь от предприятия. Ох, сколько обид, если забудешь про чью-нибудь женитьбу, а мужики все кровь с молоком, горячие, по три брака у каждого. И я должен был помнить это все! Детей, жен, дни рождения!

Вдруг Рыбин спохватился:

— Все-таки я вас заболтал. Уж простите, никогда не встречал настоящего сыщика! Не буду вас отвлекать. Вы ведь сейчас к Красину? Это двести шестой номер, он сейчас там, это точно. Никогда и никуда не ходит, кроме как в ресторан, даже на процедуры. Я расспросил наших красавиц с ресепшена, — просиял Рыбин.

Его собеседник поднялся. И правда, пора идти и дальше распутывать непростое дело. Хотя он и узнал многое о прошлом Костиной, о тайнах, которые скрывает санаторий, но к догадке они его не подвели. Скорее наоборот, лишь добавили сложностей. Версий, как и почему погибла женщина, становилось все больше, как и потенциальных убийц.

Лев кивнул Рыбину и направился к лестнице, на ходу размышляя: неужели сейчас вот так просто найдется убийца Костиной? Что, если прав Рыбин, и это незадачливый любовник спустя много лет отомстил за свою разрушенную жизнь? Это было бы удобно, как обвинение Олега Костина или горничной.

Дойти до номера он не успел, в коридоре вдруг мелькнула знакомая фигура в форменном костюме.

— Катя, — окликнул он горничную.

Та обернулась и вспыхнула от радости:

— Лев Иванович! Здравствуйте! Как хорошо, что я вас встретила. Я вас искала, в номере вас нет, в ресторане нет. Уже испугалась, что вы уехали.

Он успокоил ее:

— Еще два дня точно здесь. А что случилось?

Женщина смутилась:

— Я хотела попросить вас о помощи.

— Что надо сделать?

— Понимаете, мне велели убраться в номере Костиной. Там остались ее вещи, одежда. И мне кажется, они ей нужны. Может быть, можно отвезти их в морг?

— В смысле? — не понял опер. — Что значит нужны?

— Она же в одной ночнушке была, но ведь ее так не будут хоронить, нужно платье и косметика, обувь. Я выбрала все самое красивое в гардеробе, чтобы ее можно было одеть. Просто ее дочь… занята. Я сказала ей про вещи, но она только кричит в ответ, чтобы я к ней не лезла. А мне жалко Марию Петровну. Вроде бы все это из-за нее, но про нее как будто забыли. Ищут убийцу, а она лежит раздетая. Хотя она очень любила наряжаться, когда была живая. Всегда выходила из номера на обед или на процедуры в платье, накрашенная, в туфлях на каблуках, с прической. Для женщины это очень важно. Даже после смерти.

Екатерина схватилась за тележку, на которой стояли ряды бутылочек, лежали стопки чистого белья, и торопливо заговорила:

— Я, наверное, глупость сморозила, простите. Я сама съезжу в морг. Просто испугалась, что меня не пустят. Я ведь ей никто, а вы полицейский.

Лев положил руку на плечо испуганной женщины:

— Катя, я съезжу с вами обязательно. Никто вас не прогонит, но может быть, тело уже отправили в городской морг. Так что давайте я узнаю у следователя, где оно. А потом мы поедем туда вместе.

Женщина кивнула:

— Хорошо. Огромное вам спасибо. Я освобожусь в пять.

— Договорились.

Лев кивнул на дверь с номером двести шесть:

— Вы ведь и здесь убираетесь? Кто там живет?

Катя неуверенно подняла плечи:

— Обычный гость, вроде бы первый раз сюда приехал. Неразговорчивый, пожилой, как и все. Странный, то сидит в номере безвыходно, то уходит на весь день. Убираться у него запретил, после того как я руку порезала.

— Чем? У него нож?

— Нет, что вы! — замахала женщина руками. — Я не знаю, что там было в сумке, что-то острое. Я в первый день пришла к нему убираться, а у него под кроватью лежала большая сумка. Я просто хотела пропылесосить, а там какой-то острый кончик торчал через ткань и распорол мне ладонь до крови. Но мы все равно у него не убираемся: он попросил администратора, чтобы никто к нему не заходил в номер. Сказал, даже постельное белье ему не надо чистое.

— Кошка, — произнес вслух свою догадку опер.

Екатерина удивленно посмотрела на Льва Ивановича:

— Думаете, принес кошку в номер и поэтому запрещает к нему заходить? Может быть, правда, но я не слышала, чтобы там кто-то мяукал.

— Простите, Катя, это мысли вслух. Я о другой кошке думаю, так альпинисты называют специальное приспособление. Хорошая штука, с их помощью можно залезть на очень большую высоту.

— В сумке эта кошка? Но зачем? Здесь же нет гор, только лес и озеро, — изумилась женщина.

— Как раз и узнаю, — подмигнул ей полковник Гуров. — Буду ждать вас в пять, поедем в морг. — И постучал в дверь с номером двести шесть.