Распрощавшись с Митей, Гуров вышел на улицу и задумался. В Красногорск, чтобы попасть в городской суд, а вернее, в его архив, надо было ехать через Нахабино. Судя по адресу, который дал ему Долгов, Татьяна Ревунец жила как раз на той самой улице, по которой проходило центральное Волоколамское шоссе. Если она на работе, то, может быть, ее брат сейчас находится у нее дома. Работу после десятилетней отсидки срока за убийство быстро найти не так-то просто. Не всякий работодатель захочет взять к себе в работники человека с судимостью. Так что вероятность застать Василия Скачкова на квартире у сестры весьма высока.

Рассудив таким образом, Лев Иванович решил, что дело в архиве может подождать его еще пару часов, а он тем временем поговорит со Скачковым. Надо ведь услышать и его версию тех давних событий. Конечно, вероятность застать Скачкова в квартире сестры была примерно пятьдесят на пятьдесят, но Лев Иванович решил рискнуть. И ему повезло. С Васькой он столкнулся буквально нос к носу, когда тот выходил из квартиры, а Гуров из лифта.

— Вы, случайно, не Василий Андреевич Скачков? — спросил Лев Иванович, обращаясь к худому, невысокого роста мужчине, когда тот закрывал квартиру на ключ.

Тот вздрогнул и повернулся. Не сразу и как-то настороженно он посмотрел на Гурова. Его тело напряглось, готовое сорваться с места и помчаться невесть куда, сметая на своем пути всех, кто попадется.

— Вам Василий нужен? — решил схитрить Скачков, поняв, что незнакомец не знает его в лицо. — А по какому поводу?

— Ну это я могу сказать только ему, — улыбнулся Лев Иванович и поднял руки вверх, чтобы показать испуганному Василию отсутствие дурных намерений и наличия у него оружия.

Тактика сработала, и мужчина расслабился.

— Я и есть Василий Скачков, — заявил он, но, все еще не очень доверяя Гурову, отодвинулся от двери в сторону лестницы. — А вы кто будете?

— Мне бы поговорить с вами, Василий Андреевич, — ответил Гуров, не торопясь представляться. — Или с вами, или с вашей сестрой Татьяной, — добавил он, чтобы таким образом окончательно успокоить Скачкова.

— Танюха на работе. Вечером только будет, — ответил Василий. — Дома никого нет.

— Но вы ведь есть, — снова улыбнулся Лев Иванович. — Можно с вами поговорить или вы торопитесь куда-то? Тогда я вечером зайду.

— Вечером, — отчего-то кивнул Скачков, но потом любопытство в нем все-таки взяло верх, и он спросил: — А что за разговор? Я вас не знаю? — неуверенно поинтересовался Василий, пристально всматриваясь в Гурова.

Лев Иванович, удостоверившись, что страх Скачкова сменился любопытством, предложил:

— Если можно, давайте войдем в квартиру, и я все вам объясню. Если вы не торопитесь, конечно, — еще раз произнес он.

Это его спокойствие и улыбка окончательно рассеяли опасения Василия и усилили его любопытство.

— Не тороплюсь. Давайте войдем, — согласился он и, повернувшись к Гурову спиной, отпер двери. — Входите.

Гуров вошел в прихожую, следом вошел Скачков.

— Разувайтесь только. В квартире чисто, и Танюха ругать будет, если наследим. Проходите в комнаты, я сейчас, — сказал и исчез за боковой дверью — видимо, это была ванная комната.

Лев Иванович прошел в гостиную и, пройдя к окну, выглянул. Окно квартиры, которая находилась на четвертом этаже, выходило во двор. Квартира, судя по количеству дверей, была двухкомнатной и, на взгляд Гурова, требовала хотя и небольшого, но ремонта. Обстановка была небогатой, но подобранной со вкусом.

— Вот устроюсь на работу, ремонт обязательно сделаю, — в комнату вошел Скачков. — У сестры все руки никак не дойдут до ремонта. То денег не хватает, то времени.

— Обычное дело, — решил поддержать разговор Лев Иванович. — Вот и у меня та же история. Ремонт уже год не могу начать — все времени не хватает.

— Кем работаете, если не секрет? — поинтересовался Скачков и, не дожидаясь ответа, сразу же задал следующий вопрос: — Чайку не хотите? Я поставлю.

— Ставьте, если вас не затруднит, — согласился Гуров и прошел следом за Василием на небольшую, но уютную кухоньку. — Теперь можно и познакомиться, — сказал он и представился.

Услышав, что имеет дело с оперуполномоченным уголовного розыска из самой Москвы, Василий несколько опешил. Набрав воду в чайник и поставив его на плиту, он сел на табурет, забыв включить газ.

— Зачем это я вам понадобился? — воззрился он на Гурова, и лицо его слегка побледнело. — Вроде ничего не успел натворить. Только неделю как откинулся.

— Да не переживайте вы так, Василий Андреевич, — снова улыбнулся ему Лев Иванович. — Я ведь сказал, что пришел только поговорить. И — ничего больше.

— Да уж, знаю я эти ваши поговорить, — проворчал Скачков. — Начнете с разговоров, а закончите… — Он не договорил и нахмурился.

— Включайте газ, — кивнул Гуров на плиту. — Или передумали меня чаем поить?

— Напою, раз уж обещал, — нервно дернул Скачков головой и встал. — А о чем разговор-то будет? — поинтересовался он, зажигая газ и доставая из шкафчика вазочку с конфетами.

Поставив вазочку на стол, он достал из хлебницы половину батона и стал его резать.

— О вашем прошлом будем беседовать, Василий Андреевич.

— Какой я вам Василий Андреевич, — усмехнулся Скачков, доставая из холодильника колбасу, сыр и собираясь все это нарезать. — Зовите меня, гражданин начальник, просто Василием, и все дела.

— Тогда и вы меня гражданином начальником не величайте, — рассмеялся Гуров. — Договорились? Иначе не согласен. Иначе не получится у нас разговора. А хотелось бы, чтобы получился.

Скачков посмотрел на открытое и улыбчивое лицо Льва Ивановича и тоже улыбнулся:

— Как скажете, гражданин начальник. А насчет моего прошлого… Так я и сам хотел в полицию идти и о том прошлом все как есть рассказать.

— О том, что вы взяли на себя чужое убийство?

— Знаете уже, да? — усмехнулся Скачков. Он выложил нарезку на тарелку и сел, опустив голову и глядя на руки, в которых держал кухонное полотенце. — Наверное, уже и в Желябино побывали.

— Побывал, — не стал отпираться Гуров. — И поговорил там кое с кем из ваших соседей.

— С Иванычем и Митей? — покосился на Льва Ивановича Скачков.

— И с ними, и со Степаном Загоруйко, и с Лидией Максимовной, — перечислил Гуров.

— А Степан-то тут при чем? — не понял Василий и посмотрел на Гурова удивленным взглядом.

— Он вроде как свидетель в вашем деле.

— Какой еще свидетель?

— Он в то злополучное утро видел, как Ксения Щеглова в машину Карпухина на выезде из деревни садилась, — пояснил Лев Иванович.

— Не знал… — насупился Василий.

На кухне повисла тишина, только через приоткрытое окно слышна была работа двигателя какой-то машины во дворе.

— Василий, давайте поговорим с вами начистоту, — предложил Гуров, нарушая эту тишину. — По идее, мне положено записывать все, о чем мы с вами сейчас будем говорить. Но если это вас смущает, то я пока воздержусь…

— Да чего уж там, — прервал его Скачков. — Записывайте, раз положено. Ручку надо или бумагу?

— Не надо. Сейчас все на носители записывается. Ведется или видеосъемка разговора, или аудиозапись. Но видео, конечно, в приоритете. Не против? — Гуров достал аппаратуру.

— Как-то неожиданно, — смутился Скачков. — Раньше протоколы на бумаге писались.

— Да и сейчас тоже, — серьезным тоном ответил Лев Иванович. — Но мы с вами пока что не у меня в кабинете, и разговор наш с вами не носит официального характера. Хотя он и важен и для вас, и для меня, так как мне надо будет потом все, что вы скажете, проверять.

— Так, да? — озадачился Скачков. — Рассказать-то я расскажу. Вопрос только в том, как все мои рассказы проверить. Вот ведь в чем беда-проблема! — вздохнул он. — С тех пор десять лет прошло. Десять лет — это не десять дней. Как докажешь? Наверняка и тех людей, что мое дело вели… вернее, дело об убийстве Ксюхи… Ксении Щегловой, — поправился он, — уже нет. Где их искать-то сейчас? Небось уже вона куда выбились, в начальники большие. Просто так не сковырнешь, даже если захочешь.

— Ничего, сковырнем, — серьезно заверил Лев Иванович. — Сейчас у нас не девяностые и даже не нулевые. Закон один для всех. Но чтобы сковырнуть, как вы выразились, надо постараться доказать их виновность. Если дело было сфабриковано, то хотя и трудно будет, но до истины добраться обязательно надо. Чем мы с вами сейчас и займемся. Хорошо?

Скачков несколько минут сидел неподвижно, уставившись в одну точку, а потом кивнул.

— Все как на духу расскажу, — заявил он и встал. — Вот, чайник закипел. Я чайку заварю, а вы пока настраивайте вашу аппаратуру.

Когда чай был разлит и Василий дал Гурову окончательное добро на запись, Лев Иванович спросил:

— Василий Андреевич, вы ведь понимаете, что все, что мы сейчас запишем, будет представлено потом в суде? И коль так, то послужит не просто доказательством вашей виновности или невиновности, но и будет свидетельствовать против других людей, причастных ко всей этой истории с убийством Ксении Щегловой?

— Да чего не понимаю-то? Понимаю. Не маленький, — ответил Скачков. Он приосанился, пригладил волосы и, поерзав на стуле, махнул рукой, давая Гурову знак, что готов отвечать на его вопросы. — Включайте свою шарманку.

Лев Иванович внимательно посмотрел на Василия и включил запись. Потом, как и полагалось, назвал данные человека, с которого он собирался взять показания (то есть данные Василия), и задал вопрос:

— Расскажите, что произошло с вами накануне убийства Ксении Щегловой. То есть в субботу двадцать девятого августа. Постарайтесь все изложить как можно подробнее. По крайней мере, то, что помните.

Кажется, Василий ожидал какого-то другого вопроса, а потому впал в некоторое замешательство. Он почесал подбородок и удивленно посмотрел на Гурова. Тот ободряюще кивнул ему, и Скачков заговорил:

— Да что, собственно, было? Работали мы в тот день с отцом на стройке. Все как и обычно было. Мать дома лежала с температурой, а мы, значит, с батей работали. А потом, часа в четыре, за час до конца смены, ко мне подошел один мой товарищ…

Внезапно Василий замолчал. И покосился на видеокамеру.

— Обязательно говорить его фамилию? — спросил он у Гурова.

— Обязательно.

— Ладно, — после некоторой паузы сказал Скачков. — Ко мне подошел Бегунов Мишка. Отчество его я не знаю и год рождения тоже у него не спрашивал. Мишка и Мишка. Знаю только, что жил он тогда в Нахабино в Лесном переулке. Номер дома только вот забыл, а квартира — семьдесят третья была. Мы в то время частенько после работы у него выпивали. Или у него, или на берегу Торфянки. Знаете, да?

— Да, знаю. Это озеро в Нахабино, — ответил Лев Иванович.

— Так вот, он подошел и предложил посидеть после работы. Он, мол, еще Дениса Кутепова позвал и его подругу. Они оба, и Денис, и его подруга Галька, в нашей смене работали. А та подруга Денисова должна была еще с двумя своими подружками договориться. Чтобы нам с Мишкой компанию они составили. Ну я и согласился. А чтобы батя меня домой не увез или деньги не забрал, мы решили раньше с работы на полчаса уйти.

— И часто вы вот так с друзьями с работы уходили? — спросил Гуров.

— Да как сказать… Пару раз в месяц бывало. Обычно когда получку или аванс выдавали. Тогда отец мне на руки деньги давал, на курево. Я тогда курил еще. Это дело я в тюрьме бросил. А тогда курил.

— Строгий был отец. Контролировал вас. Так?

— Было дело, — усмехнулся Скачков. — Да я сам виноват. Пил я тогда как не в себя. Не забирай он тогда у меня деньги, так я их в несколько дней прогулял бы.

— А почему пили? Что за причина была?

— Да какая причина, — махнул рукой Скачков. — Поначалу-то причина, конечно, была, — вздохнул он. — Вам ведь, наверное, уже доложили, что я в Ксению влюблен был?

— Доложили, — ответил Лев Иванович.

— Ну вот потому и пил, что Ксения на меня внимания не обращала. Даже с Вадиком Долговым общалась и с Игнатом Загоруйко, а меня словно и не существовало. Обидно было. А ведь я бы для нее, для Ксюхи, горы свернул. Но это теперь дело, конечно, прошлое. Я вам рассказываю, как в то время дело обстояло. По молодости ведь я не такой был, как сейчас. Дурной был по молодости… Много всяких фантазий в своей голове плодил. Мечтал разбогатеть и свое дело открыть. Да… Тогда, думал, Ксения на меня другими глазами посмотрит.

— Только вот разбогатеть не очень получалось, — продолжил его мысль Лев Иванович. — Потому и пили. Так?

— Все так и было, — кивнул Скачков. — Потому и пил. Но это только поначалу причина была. А потом, я так сам уже теперь думаю, что пристрастился к водке, и больше по привычке пил, а не от неразделенной любви. Да у меня к тому моменту уже были женщины… Такие… Гулящие, как их называют, — честно признался он. — Так вот. В ту субботу я тоже с одной дамой был. После того как мы у Мишки выпили и посидели хорошо, то по парочкам разошлись. И эта женщина…

— Помните, как ее зовут? — перебил его Лев Иванович.

— То ли Елена, то ли Алина… — задумался Василий. — Черт ее знает. Не помню, короче… Я, когда они с подружкой пришли и мы с Мишкой с ними знакомились, уже пьяный был, а потом и вовсе из головы ее имя вылетело.

— Потом — это когда вы узнали об убийстве Ксении?

— Наверно. Не помню. Может, и раньше. Для меня эти дамы, с которыми я знакомился по пьянке, все на одно лицо и на одно имя были тогда. Так-то. Мы с этой Алиной-Еленой потом к ней поехали. Но где она жила, хоть убей, не вспомню. У нее тоже пили полночи, и утром тоже на посошок выпил. Когда от нее ушел и как очутился на том месте, где меня отец нашел у дороги, тоже не помню.

Скачков замолчал и потупился.

— Что ж, понятно. Тогда расскажите о дальнейших событиях с того момента, с какого помните, — подсказал ему Лев Иванович.

— Не помню, как я оказался дома. Как тут вспомнишь — после такой-то ночи? Это уже потом, когда я проснулся… да, это было в воскресенье вечером. Около десяти часов вечера, кажется. Значит, когда я проснулся, отца не было дома. Что Ксения пропала, мне сказала мама. Вскоре отец пришел. Он уходил ненадолго поговорить с Митей Долговым и со Щегловым, отцом Ксении. Пришел и сказал, что Ксения пропала и не отвечает на звонки родителей. Сказал, что Щегловы поехали в Нахабино — писать заявление в полицию.

— Извините, что перебиваю, — остановил Скачкова Лев Иванович. — Не помните — отец говорил вам, в каком именно месте у дороги он вас нашел?

— Где-то на въезде в Желябино-2, кажется, — не очень уверенно ответил Скачков после недолгой паузы. — Но в любом случае не в той стороне, где потом нашли Ксению. Это точно.

— Вы хотите сказать, что отец нашел вас совершенно в противоположной стороне от того места, которое вы потом указали полиции? — решил уточнить Гуров.

— Ну так я и говорю — совсем в другой стороне он меня подобрал. — Скачков нахмурился. — Не нравится мне все это вспоминать… Но раз уж мы решили справедливость восстановить, так я скажу. Да, я показал, где лежало тело Ксении. Но до того мне это место указал сам Иван Кириллович Карпухин. Так-то вот! Правда, когда он мне его показывал, никакого тела там еще не было, — уточнил Василий. — А потом его туда кто-то подбросил. Чтобы, значит, получилось так, словно оно там все время было и я об этом знал. По крайней мере, я так думаю.

— И где оно лежало?

— В лесу, где еще? — удивленно посмотрел на Гурова Скачков. — Как раз между Желябино и Русской деревней. Это поселок такой дачный. Ага. Недалеко от речки Грязевка, в кустах, оно и лежало.

— Понятно, — кивнул Лев Иванович.

— Так вы что, мое дело не читали, что ли? — посмотрел Скачков на Гурова с недоумением.

— Нет, пока не читал, — честно ответил Лев Иванович. — Вот поговорим с вами, и поеду в судебный архив, изучать его во всех подробностях.

— Тогда понятно, почему вы такие вопросы мне задаете, — кивнул Василий. — В деле-то обо всем подробно написано.

— Мне сейчас не дело важно, а ваши показания. Сами ведь сказали, что дело сфабриковано. Разве не так?

— Ну так…

— Вот вы упомянули, что у вас был разговор с Иваном Кирилловичем Карпухиным. Нельзя ли подробней рассказать об этом разговоре? Когда он состоялся, при каких обстоятельствах, какой характер носил. Ну и о чем конкретно говорили, естественно. И, если можно, во всех подробностях. Не упуская никаких мелочей, — попросил Лев Иванович.

— Подробнее, значит… — Скачков помолчал. — Можно и подробнее, чего ж… Я этот разговор за те десять лет, что наказание отбывал, тысячи раз в уме переваривал и, как река камушки, обкатывал, шлифовал, значит.

— Значит, помните его во всех подробностях? Так?

— Помню, — согласился Скачков. — В тот день, а вернее, в ту ночь, надо сказать, решалась моя судьба. — Василий замолчал, а потом, рубанув ладонью по воздуху, воскликнул: — Эх, где наша не пропадала! Расскажу все как есть. Теперь — чего уж мне молчать-то! Раз уж желябинская общественность вместо меня начала этот, так сказать, процесс, то и мне тянуть и обманывать больше смысла нет. Каюсь перед вами, гражданин начальник, — взял на душу чужой грех и отсидел за него. Денег легких заработать хотел. За то и поплатился. Как тут теперь в Бога не поверить? — вопросительно посмотрел он на Гурова. — Есть Господь Бог на небесах, и карает он таких дураков, как я, уму-разуму их учит.

— Не поздно каяться? — усмехнулся Лев Иванович. — Отсидел ведь не в пионерском лагере и не на курорте.

— Каяться никогда не поздно, — нравоучительным тоном заметил Скачков. — Я свою жизнь глупыми фантазиями сам загубил. Сам виноват — в тюрьму добровольно пошел. Никто меня туда не гнал насильно. Хотя опять же как сказать… Меня ведь поначалу все-таки пытались за здорово живешь упечь в каталажку. Давайте-ка я вам еще чаю налью, — предложил Скачков, обратив внимание, что чашка у Гурова пустая.

— Нет, спасибо, больше не надо, — отказался Лев Иванович. — Рассказывайте.

— Началось все во вторник утром. В понедельник я с отцом не работал. Дома откисал после пьянки и все о Ксении думал. Ну куда она могла подеваться… Мама тоже дома была. Еще болела, но уже по дому ходила и даже обед готовила. Помню, к нам Пимен Иванович Матюшин заходил и о чем-то с ней на кухне шептался. Но она мне не говорила, о чем они шептались, а я и не расспрашивал, и вообще в тот день из своей комнаты почти не выходил. А во вторник утром мы с батей еще и на работу не уехали, как к нам участковый пришел и меня спросил. Но он не один был. Его на машине полицейские из Нахабино привезли. Ну вот, Сергей Федорович, то есть участковый, и говорит отцу, что ему надо со мной поговорить, и он меня с собой забирает.

— Сказал, по какой причине увозит? — вставил вопрос Гуров.

— Не сказал, — покачал головой Скачков, отпивая крепкого чаю из кружки. — Отец ему тот же вопрос задал. Но участковый сказал, что, мол, надо, и все. Пообещал меня доставить на работу после разговора. Ну батя и не стал больше ни о чем расспрашивать — надо значит надо. Кто же тогда думал, что все так обернется? А в полиции мне все и выложили. Нет, не сразу, конечно. Сначала вопросы задавали разные. И про мое отношение к Ксении, и где я был в воскресенье…

Василий помолчал, отвернувшись от камеры и глядя в окно. Потом встал и, задрав штанины на обеих ногах, показал Гурову старые, уже давно зарубцевавшиеся шрамы.

— Это они меня проволокой колючей стегали по ногам, — сказал он. — По голове и телу не били, а все больше по ногам стегали. Сказали, что в случае чего я доказать ничего не смогу. Мол, чтобы и не пытался даже кому-то жаловаться. Говорили, что если кому скажу, то они меня где-нибудь в Грязевке или в Нахабинке притопят, никто и знать не будет. Так я ни отцу, ни матери ничего и не говорил. А то, думаю, еще и им достанется из-за меня.

— Так тебя именно тогда заставили признаться или ты уже позже пошел с ними на сделку?

— Позже, — усмехнулся Василий. — Меня побоями не проймешь. Не смотрите, что худой и маленького роста. Я так-то крепкий. Они меня ведь в тот день все-таки отпустили. Уже вечером. Отец дома был, когда я вернулся. Спросил меня, где я был весь день. Я и сказал. В полиции, говорю. А он — не верю, мол, Сергей Федорович обещал тебя на работу привезти. Ты, видимо, опять водку пил. Потому, говорит, как и твоих дружков — Мишки и Дениса — тоже сегодня весь день на работе не было.

— А где они были?

— Да кто их знает, — пожал плечами Скачков. — Я их с той самой субботы, когда мы вместе пили, и не видел больше ни разу. Это потом, когда меня уже в изоляторе содержали перед судом, отец рассказал, что они в ту неделю, когда меня арестовали, уволились со стройки и на завод к Карпухину ушли работать. А тогда я ничего этого не знал. Но спорить с отцом не стал. Сказал только, что пускай что хочет, то и думает, и в своей комнате заперся. А вечером, когда родители уснули, вышел на улицу, где меня шофер Ивана Кирилловича и подобрал.

— А как же ноги? — кивнул на ноги Скачкова Лев Иванович. — Неужели никто не заметил ничего? Как вы ходили на таких ногах? Раны должны были кровоточить. Проволокой по ногам — это, знаете ли, дело серьезное.

— Как ходил? Так и ходил. Меня ведь почему отпустили? Я вам не сказал еще. В кабинет к начальнику нахабинской полиции пришел Карпухин-старший, и они о чем-то там разговаривали. Я тогда в коридоре сидел и видел, как Иван Кириллович мимо проходил. Он на мои ноги глянул, нахмурился, но ничего мне не сказал и в кабинет вошел. После этого из кабинета выскочил какой-то человек. Кажется, оперативник, который Ксению искал и мое дело вел. Сначала вел…

Василий нахмурился. Гуров видел, что он силится что-то вспомнить, но не хочет говорить об этом, и решил ему помочь.

— Мне сказали, что первоначально дело вел некто Игорь Штукатуров, но потом его устранили, и он вскоре уволился. Или, может, его уволили… Не помню точно.

— Да-да. Точно! Штукатуров была его фамилия. Забавная такая фамилия, — покивал Скачков, оживившись. — Потому и помню. Да только я так понял, что он не понравился Ивану Кирилловичу, и дело передали другому оперативнику. Но когда меня по ногам били, то его в том кабинете не было. Меня другие допрашивали. Не знаю, сыскари они были или еще кто-то… Так вот, когда он, этот Штукатуров, выбежал, то ко мне подскочил и спрашивает — кто, мол, меня по ногам бил. Но я откуда знаю, кто это был? Ну описал ему этих двоих как мог, и он опять убежал куда-то. А минут через пять начальник выглянул в коридор и велел меня отвести к доктору. Там мне раны обработали, зашили, смазали, перебинтовали. И я до вечера, часов до половины пятого, сидел в изоляторе. — Скачков вздохнул и снова сник. — А потом в камеру наш участковый Потанин пришел и сказал, что меня пока что отпускают, и он меня даже до дома довезет. Но в половине двенадцатого я должен буду выйти на улицу, там меня будет ждать Иван Кириллович. Мол, он со мной хочет поговорить.

— Карпухин прямо к твоему дому подъезжал на машине? — уточнил Лев Иванович.

— Да нет, — поморщился Василий. — Никто к нашему дому не подъезжал. Наверное, боялись, что кто-то из соседей может увидеть. Когда я из калитки на улицу вышел, то ко мне подошел человек. Кажется, это был шофер Ивана Кирилловича. Подошел, значит, и сказал, что Карпухин-старший ждет меня в своем коттедже. Ну мы и пошли туда, в коттедж.

— Во сколько это было? — снова задал уточняющий вопрос Лев Иванович.

— Так и было, как я сказал — в половине двенадцатого ночи. Только вот и в карпухинском дворе я машины не увидел. Наверное, они ее где-то в другом месте оставили и пешком до дома шли. Свет в доме тоже не горел. Видимо, не хотели, чтобы кто-то знал, что Иван Кириллович в Желябино находится.

— Генрих тоже был при вашей встрече? — поинтересовался Гуров.

— Генрих? Нет, Генриха там не было, — покачал головой Скачков. — Но при разговоре присутствовал еще какой-то человек. Но я его не разглядел. Разговор с Иваном Кирилловичем шел при включенной настольной лампе, а остальной свет был выключен. Тот человек сидел в тени. Все, что я помню, — это его голос. Такой густой и, как мне тогда показалось, опасный.

— Опасный? Что значит опасный? — переспросил Лев Иванович.

— Не знаю, — пожал плечами Скачков. — Я ведь говорю, что так мне тогда показалось. Когда он говорил… знаете, тихо так, но весомо, тяжело, то у меня на теле волоски дыбом вставали. Может, это и был тот самый криминальный авторитет, о котором у нас в деревне все шептались.

— Почему вы так подумали? Почему решили, что это был криминальный авторитет? — снова задал наводящий вопрос Гуров.

Василий помолчал, подумал и ответил:

— Карпухин все время к нему поворачивался во время нашего разговора. Словно бы спрашивал, правильно ли говорит. Иногда тот, что в тени сидел, его перебивал и сам со мной говорил…

— Что говорил, вы сейчас помните?

— А то не помню! — горько усмехнулся Скачков. — Но давайте я вам весь разговор с самого начала передам.

— Если так удобнее вспоминать подробности, то, конечно, давайте с самого начала, — согласился Лев Иванович.

— Когда меня ввели в комнату и двери за мной закрыли, то ко мне подошел Карпухин-старший и пригласил сесть на стул возле стола, где лампа стояла. Я сел, а он меня и спрашивает — как, мол, мои ноги. Болят или нет? Я говорю, нормально, терпимо. Тогда он сразу к делу приступил и говорит, что он, мол, знает, что я Ксению не убивал, а убил ее по случайности его бестолковый сынок Генрих.

— Так прямо и сказал, что Генрих убил? — Гуров специально задал этот вопрос, чтобы Василий еще раз подтвердил только что сказанное им.

— Так и сказал. В точности… — Василий поднял глаза к потолку и процитировал: — «Василий Андреевич, я точно знаю, что это не вы убили Ксению Щеглову. Больше того, я вам скажу, кто ее убил. Это был Генрих. Мой сын. Он, конечно же, не хотел ее убивать, но так получилось. Нечаянно». Вот так прямо он мне и сказал, — посмотрел Скачков на Гурова.

— Хорошо, рассказывайте дальше.

— А потом он и говорит мне: ты, дескать, ведь понимаешь, что я не могу пожертвовать своим единственным сыном и испортить ему жизнь, отправив в тюрьму. Спросил — и смотрит на меня вопросительно. А я, дурак, сразу не понял, к чему он ведет. Сижу, молчу… Не знаю, что ответить. Вот тогда он мне и сказал, что хочет заключить со мной сделку. Мол, очень выгодную для нас с ним сделку. То есть и для него выгодную, и для меня тоже. У меня, говорит, есть деньги. Много денег. А у тебя, то есть у меня, значит, есть два варианта. Согласиться и взять на себя убийство Ксении, а по выходе из тюрьмы стать богатым и счастливым. Это, значит, первый вариант. Или — последовать на небеса следом за ней, если откажусь брать на себя вину Генриха. Это, стало быть, второй вариант.

— Интересный расклад, — усмехнулся Лев Иванович. — Получается, что выбора у вас, по сути, и не было.

— Это точно, — согласился Скачков. — Не было выбора… Но до меня такие вещи тогда туго доходили, и я вначале заартачился. Не буду, говорю, я на себя никакого убийства брать. Я Ксению не убивал. Вот тогда со мной этот человек и заговорил.

— Тот, который в тени сидел и лица которого вы не видели, — уточнил Лев Иванович.

— Да, он самый, — кивнул Василий. — Этот человек и говорит мне — если ты отказываешься, то из этой комнаты ты сегодня не выйдешь. И вообще никогда не выйдешь. А найдут тебя в Грязевке. А могут найти в лесу с петлей на шее и запиской в кармане, в которой ты признаешься в убийстве Ксении Щегловой. Или вообще никогда не найдут. И вот в голосе его, таком тихом и уверенном, и была вся правда. То есть я хочу сказать, что они так со мной и поступили бы, откажись я тогда взять на себя убийство.

Скачков замолчал, потупился, обхватив ладонями кружку с остывшим уже чаем.

— И вы, значит, согласились?

Вопрос Гурова вывел Василия из задумчивости. Он поставил кружку на стол и ответил:

— Не сразу. Сначала я минут пять молчал. Думал. Прикидывал, что и как. И они тоже молчали. Давали мне время осмыслить их предложение. Ну а потом, чтобы меня подтолкнуть к решению, Иван Кириллович и назвал мне сумму, которая будет меня ждать по выходе из тюрьмы.

— И какая это была сумма? — спросил Лев Иванович.

— Четыре миллиона, — сказал, как выдохнул, Скачков.

— Так ведь сегодня это не такие уж и большие деньги, — заметил Лев Иванович. — Лет десять назад они хоть что-то значили, а сегодня… — Он недоуменно покачал головой.

— Да я уже понял, что они меня развели, — с досадой проговорил Скачков. — И дело даже не в том, что вообще меня кинули, а что сумма была не так и высока, как мне тогда казалось. Я молодой тогда был, и мне казалось, что четыре миллиона — это такие огромные деньжищи, что на них полмира купить можно. А когда в тюрьме сидел и на зоне чалился, то там — сами, наверное, знаете — время стоит на одном месте. Что зима, что лето за окном — один фиг. Кажется, что выйдешь на волю, а там все так и осталось, как было.

— Не знаю, но верю на слово, — ответил Гуров и спросил: — Поверили, значит, обещаниям?

— А куда мне было деваться? Или они меня убьют, или я отсижу и выйду богатым. Так мне думалось. Вот и согласился. И все эти десять лет только и жил надеждой на эти миллионы. А когда вышел, то сразу и не понял, что жизнь-то — она уже другая стала. И эти деньги… Грош цена этим деньгам. Сеструха мне целую лекцию прочитала по экономике нашего государства, когда узнала, отчего я так радуюсь своему освобождению. Но все равно — радовался я деньгам. А что еще мне оставалось? Думал, что хоть и не за такие большие деньги, а все равно — не задаром отмотал червонец. Да…

— Вы знали, что Иван Кириллович умер?

— Знал, — хмуро ответил Скачков. — Сестра мне в письмах все новости рассказывала. Но все равно надеялся, что он или хотя бы Генрих мне эти деньги в тайник подложат. Мечтал часть денег раздать — сеструхе, Щегловым… Остальные деньги хотел в дело вложить и квартиру купить. Все псу под хвост… Все мечтания и вся моя жизнь пропали даром, — с досадой стукнул он себя кулаком по колену.

Гуров нажал на паузу и сказал:

— Хочу задать вопрос не для записи. Когда вы узнали, что Карпухины вас обманули, то не пытались связаться с Генрихом и потребовать у него обещанных денег?

— Не успел, — смутился от такого вопроса, но честно признался Скачков. — Но хотел. Думал, поеду в Москву, найду его там и все ему как есть выложу.

— И что именно собирались выложить? — серьезным тоном поинтересовался Лев Иванович.

— Что пойду в полицию и все как было расскажу. Что не виновен ни в чем, что на меня надавили и что обещали убить, если не соглашусь взять на себя вину в убийстве Ксении…

— Потребовать обещанных денег… — продолжил Гуров.

— А почему бы нет?! — взвился Скачков. — Я что, по-вашему, сидел за здорово живешь?!

— Получается, что так, — заметил Лев Иванович. — Вы, Василий Андреевич, видимо, не совсем понимаете, в чем ваша беда. Сейчас поясню. Давайте представим на минуту, что вы нашли Генриха Карпухина и потребовали у него денег в обмен на свое молчание…

Скачков кивнул, и Гуров продолжил:

— Но как это будет воспринято Карпухиным? А я скажу, как это было бы воспринято. Как шантаж. Как попытка вымогательства. А с точки зрения закона шантаж и вымогательство караются новым сроком. Вы что же, и вправду думаете, что он вам деньги вот так просто возьмет и отдаст?

— Так ведь… — неуверенно начал отвечать Скачков, но Лев Иванович его остановил, подняв руку.

— Даже не думайте ни о чем таком, если не хотите для себя новых неприятностей, — посоветовал Лев Иванович. — Давайте лучше попробуем с вами законным путем доказать виновность Генриха.

— Да как вы докажете-то! — в отчаянии воскликнул Василий. — Во-первых, то старое дело строилось на моих показаниях и признаниях. Во-вторых, я уже отсидел срок за это убийство. В-третьих — десять лет прошло. Десять лет — это не десять дней! Никаких новых улик нет, и найти их нет никакой возможности. Как вы собираетесь доказывать мою невиновность и виновность Генриха?

— И не такие дела раскручивали и доказывали, — заметил Лев Иванович. — Если есть хотя бы малейший шанс доказать виновность Генриха — я его найду. И докажу. Можете не сомневаться.

— Да где же… — простонал Василий.

— Пока не знаю. Но — буду искать. Во всяком случае, буду стараться, — ответил Гуров и стал собираться, отключил видеокамеру и убрал ее в чехол.

— Буду искать свидетелей, — сказал Лев Иванович, протягивая руку Василию. — Не может быть, чтобы не нашлось ни одного свидетеля. Кто-то ведь наверняка в то утро был в машине с Генрихом. Возможны и другие варианты. Будем искать. Не отчаивайтесь, Василий Андреевич, и спасибо за откровенный разговор.

Оставив Скачкову свою визитку на случай надобности и взяв у самого Василия номера телефонов его и сестры, Гуров ушел.