— Вы уж меня извините, Борис Игнатьевич, что вот так вот вломился к вам без предварительного звонка, — поздоровавшись с Коншиным, добавил Лев Иванович, входя в полутемную, занавешенную плотными гардинами комнату, которая, судя по всему, была одновременно и библиотекой, и кабинетом в доме Сарацина.

Коншин легко встал с удобного, обтянутого красным велюром кресла и направился к Гурову, протянув руку и дружески отвечая на его приветствие:

— Лев Иванович, какими судьбами! Давненько не виделись. Даже и не ждал, что когда-нибудь снова придется свидеться. Какими такими неисповедимыми путями вы заехали к старику? Только не говорите мне, что соскучились и решили заглянуть на чашечку кофе, предаться воспоминаниям и прочую хотя и приятную, но глупую чушь, — рассмеялся он своей шутке.

— Хорошо, не буду, — сдержанно улыбнулся Лев Иванович. — Но от кофе не откажусь, — добавил он, зная привычки и слабости Коншина.

— Это правильно, — кивнул Борис Игнатьевич и крикнул, обращаясь куда-то вглубь квартиры: — Любушка, принеси нам кофе в кабинет!

Коншин подошел к окну, но шторы раздвигать не стал, а только включил еще один светильник в виде свечей, что висел на стене. В комнате стало светлее.

— Проходите, садитесь, — пригласил Гурова Сарацин и указал на кресло возле окна, рядом с которым стоял небольшой чайный столик и еще одно кресло. Сел сам.

Лев Иванович прошел и сел напротив хозяина. В комнате возникла некоторая пауза, но Коншин тут же прервал ее вопросом:

— Что случилось и в чем возникла ваша, Лев Иванович, нужда во мне? Насколько мне известно, вы все еще в седле и на пенсию не собираетесь?

— Скучно на пенсии, — ответил Гуров. В этот момент двери открылись, и в кабинет вошла миловидная женщина, которая на небольшой тележке ввезла в комнату кофейник, чашки и вазочку с печеньем.

— Прошу знакомиться — моя подруга жизни, так сказать, — отрекомендовал женщину Коншин. — Официально она мне не жена, сами понимаете. Мне официальная жена не полагается по статусу. Что поделать? Но если рассуждать фактически…

Коншин не договорил, сам переставил с тележки на столик все, что на ней стояло, и проводил женщину до дверей.

— Иди, милая, отдохни. Мы тут сами… В последнее время она стала много болеть, — посетовал он. — Не помогает даже лечение и морские ванны.

— А вы сами еще молодцом, — заметил Лев Иванович. — Сколько вам лет, если не секрет?

— Семьдесят девять. В следующем году юбилей справлю. Если доживу, конечно, — добавил он, смеясь. И потом, уже серьезно: — Все в руках божьих, Лев Иванович. Не так ли?

— Вы ведь неверующий, Борис Игнатьевич, — заметил Гуров. — По крайней мере, были.

— Все со временем меняется, — рассмеялся Коншин, разливая кофе по чашкам. — Раньше модно было быть коммунистом, а теперь — верующим. Но если честно, то страшно стало. Вот и подумал, а вдруг Он и вправду есть.

— Умирать страшно? — уточнил Лев Иванович.

— Не столько умирать, сколько оказаться после этой смерти в дураках, — усмехнулся Борис Игнатьевич. — Вот живешь и не думаешь — а что после будет. Не думаешь, пока возраст не придет задуматься. Мудрость — она со старостью только приходит.

— Это как сказать. К некоторым старость без мудрости приходит, — покачал головой Лев Иванович и, отхлебнув из чашки кофе, похвалил: — Кофе — изумительный! Как и тогда, когда я в первый раз с вами пришел знакомиться.

— А, помнишь еще! — погрозил ему пальцем Коншин и, сев в кресло, сразу стал серьезным. Спросил: — Ты ведь не старое пришел вспоминать, Лев Иванович?

— Я по поводу твоего племянника пришел поговорить, — решил взять быка за рога Гуров.

Он не стал скрывать цели своего визита и выложил Сарацину все начистоту. Знал, что, утаи он хотя бы один факт, старик, ума которому было не занимать, заподозрит его в неискренности и помогать откажется. Не стал Лев Иванович скрывать и того, что подозревает и самого Сарацина в том, что он в свое время помогал Карпухину-старшему замять убийство Генриха.

Выслушав его, старик долго молчал, потом встал и, подойдя к своему столу, что-то взял с него. Вернулся, держа в руках черно-белую фотографию. Протянул ее Гурову.

На фото были запечатлены молодые люди. Вернее, две пары — двое парней и двое девчат. В одном из парней Гуров, хотя и с трудом, узнал Сарацина и ту самую женщину, которая принесла кофе. Остальные двое, как Гуров догадался, были Иван Кириллович Карпухин и его жена.

— Когда-то давно, когда еще учились в институте на экономическом факультете, мы с Иваном познакомились с двумя девушками — Любой и Верой. Знаковые имена, правда? — спросил Коншин и, не дожидаясь от Гурова ответа, который, впрочем, ему и не был нужен, продолжил: — Мы продолжали дружить и после окончания учебы. Хотя на какое-то время судьба и раскидала нас не только по разным городам, но и по разным судьбам. Наверное, можно так сказать — по разным судьбам…

Коншин на минуту замолчал, задумался, потом снова заговорил:

— Встретились мы с Иваном в середине девяностых, когда Веры уже не было в живых, а Генрих был совсем еще мальцом. Иван один воспитывал его… Но это ты и сам, наверное, знаешь, если говорил с этим бывшим прокурором, о котором ты мне рассказал. М-да… Так вот, у меня самого две дочери родилось, а я сильно сына хотел. У сестры двоюродной был сын — Илья. Но он хотя и родная кровь, но сильно уж на своего отца был похож внешне.

— Зато во всем остальном, видимо, в вас пошел, — не преминул заметить Лев Иванович.

— Э-э-э, — махнул рукой Борис Игнатьевич. — Не сравнивай. Илюхе не хватает мозгов, но зато гонору выше крыши. Не быть ему в законе. Кишка тонка для такой ответственности. Был бы ум, так не стал бы с Генрихом связываться. А я его предупреждал, — с досадой добавил Коншин.

— Генрих, как я понял, тоже ваших надежд не оправдал, — вставил шпильку Лев Иванович.

— Генрих, — усмехнулся Коншин. — Да я на него и не рассчитывал. Видно сразу было, что избалованный мальчишка растет. Хотя и неглупый парень был. Просто Ивана было жалко. Вот и решил ему помочь тогда.

— А как вы на Скачкова вышли? Почему именно его решили подставить? Уговорить его взять на себя убийство девушки? — спросил Гуров.

— Это не моя была идея и даже не Ивана. Это Генрих подсказал. Говорю же, он парень неглупый был, хотя и избалованный. Они ко мне в тот день с Ильей приехали и все рассказали…

— Что же, ваш племянник даже рассказал вам, что это он нож Генриху тогда подсунул?

Коншин оторвал глаза от фотографии, которую держал в руках, вопросительно и с нескрываемым удивлением посмотрел на Гурова.

— Нет. Этого он мне не говорил, — жестко ответил он.

И Гуров, зная характер Сарацина, поверил старику.

— А вам, Лев Иванович, откуда такие вещи известны? — поинтересовался Борис Игнатьевич.

— Сорока на хвосте принесла, — пришла очередь Гурова усмехнуться в ответ на заданный вопрос.

— Понятно…

Коншин не стал настаивать на другом ответе, и Гуров догадался — старик понял, что были найдены свидетели того старого убийства.

— Чего еще мне не сказал Илья, что я должен был знать, но так до сих пор и не знаю? — спросил Сарацин у Льва Ивановича.

— Так ведь и я не знаю, что они вам с Генрихом наговорили тогда, — заметил Лев Иванович как бы между прочим.

— Э-э-э, — погрозил ему пальцем Коншин. — Старый приемчик, Лев Иванович, старый. Ну да ладно, нам о старом вспоминать нет нужды, когда новая беда в двери стучит. Надо, я так понимаю, что-то с Ильей решать. Так?

— Так, Борис Игнатьевич, так, — ответил Гуров. — У нас есть все основания думать, что ваш племянник по, скажем так, просьбе Генриха Мещерского похитил Скачкова, чтобы заставить того замолчать. А как заставляют людей молчать, мы-то с вами, Борис Игнатьевич, очень хорошо знаем. Ведь знаем же?

При этих словах Гуров искоса посмотрел на реакцию Сарацина. Тот сидел, задумавшись, но левый глаз его был прищурен, что означало, насколько помнил Лев Иванович по старым временам, что вор в законе недоволен. И было от чего быть недовольным. Мало того что к нему в дом явился легавый и напоминает ему о его старых грехах, так еще и его племяннику, которого Сарацин пестовал и взращивал себе на замену, грозит статья за покушение на убийство, а то и вовсе за полновесное убийство. А ведь именно эти статьи не позволяют короновать того, кто претендует на звание вора в законе. Во всяком случае, если строго придерживаться старых воровских законов. У Коншина в криминальной среде были свои враги, которые не хотели бы видеть его родственника среди воровской верхушки. И это давало ему основание полагать, что случись на сходке голосовать за коронацию Трифона, то они обязательно вспомнят старые законы. И Сарацин не сможет ничего этому противопоставить.

— Мне надо с ним поговорить, — после долгого молчания заявил Коншин. — Серьезно поговорить…

Гуров мысленно улыбнулся. Именно этих слов он и ждал от Бориса Игнатьевича. Скажи он напрямую, что приехал к нему специально для того, чтобы старый уголовник уговорил племянника расколоться и сказать, куда он дел живого Скачкова или его тело, старик бы заартачился и отказался бы ехать. Мол, сами разбирайтесь, я полиции не помощник. А так получалось, что и за язык-то его никто не дергал, сам высказал желание.

— Думаете, что он согласится сказать вам, где сейчас Скачков? — словно бы с сомнением переспросил Гуров.

«Играть — так играть свою роль до конца», — подумал он мимолетом.

Сарацин понял его и оценил сделанный Львом Ивановичем ход. Он встал и сказал:

— Мне нужно переодеться. А вы подождете меня в машине. А еще лучше, если вы поедете вперед и приготовите для меня красную дорожку, — усмехнулся он.

Гуров так и сделал — не стал оставаться и уехал вперед. Он понимал, что в его машине Коншин все равно никуда не поедет, не позволял воровской статус.

Приехал Коншин примерно через час. Гуров лично встретил его и проводил в тот же самый кабинет, в котором он ранее разговаривал с Трифоновым. Самого задержанного еще не привели, и Лев Иванович, пропуская Сарацина впереди себя в комнату, сказал:

— Входите, Борис Игнатьевич. Не стану ерничать и предлагать располагаться удобнее, но если что-то понадобится, то я буду за дверью.

— Мне лично в этой комнате ничего не надо, — оглядывая помещение, заметил Коншин. — Вот, значит, как сегодня работает полиция, — сказал он, подходя к одному из столов и рассматривая компьютер, стоявший на нем. — Что ж, не так уж и хорошо, — заметил он, усмехнувшись. — Раньше документы писали перьями по бумаге или печатали на машинках, а нынче — печатаем на компьютере. Вот только в чем разница, не скажете? Неужели вот эта техника, — кивнул он на монитор, — помогает вам избавиться от кучи отчетов и другого рода писанины?

— Нет, не помогает. Как раньше много писали, так сегодня много пишем, — честно признался Гуров. — Но зато она помогает быстрее выявлять преступников и, соответственно, быстрее и эффективнее ловить их, — добавил он.

— Ну не мне, старику, об этом судить, — развел руками Коншин. — Вам виднее. А как по мне, как жил я без этой техники, так и дальше свой век буду доживать.

Сарацин, конечно же, лукавил, говоря, что ему нет нужды ни в компьютере, ни в интернете, и Гуров прекрасно понимал это. Не просто ведь для красоты на рабочем столе Сарацина лежал ноутбук. Лев Иванович не успел рассмотреть его как следует, но не сомневался, что компьютер был не из дешевых, а совсем наоборот — одной из самых дорогих моделей. А раз у Коншина был ноутбук, то наверняка был и выход в интернет. И вообще обращаться с ним старик умел. Не пасьянсы же он на нем раскладывал.

Когда привели Трифонова, Гуров вышел из кабинета, но приказал охраннику оставаться внутри, у дверей.

— Вы уж не обессудьте, Борис Игнатьевич, — сказал он Коншину. — Это не потому, что я вам не доверяю, а просто так положено. У вас — свои законы и правила, у нас — свои.

О чем говорил Сарацин со своим племянником, так и осталось для Гурова тайной. Прослушивающих устройств он в кабинете не устанавливал. Ни к чему они были. Все равно никакой роли потом в суде они бы не сыграли. Лев Иванович знал, что Коншин скажет Трифонову все, что должен был сказать в таком случае, и тот его послушает. Гурова сейчас волновал другой вопрос. Жив ли Скачков? Ведь Трифонову совсем не обязательно было убивать его самому. Зачем марать руки самому, когда для такой цели есть специальные люди — шестерки, готовые пойти даже на убийство, но только чтобы быть ближе к «телу» пускай еще и не коронованного официально, но все-таки уже имеющего определенную власть в криминальной среде авторитета и будущего вора в законе?

Минуты тянулись медленно, словно время специально затягивало тот момент, когда будет возвещена неприятная новость. Впрочем, если Василия Скачкова убили, то торопись не торопись, а уже ничего не исправишь. Но если он все еще жив…

Прошло полчаса. Наконец охранник выглянул за двери и спросил, можно ли отводить задержанного в изолятор. Гуров позволил и, как только Трифонова вывели, сразу же вошел в кабинет.

— Он жив? — спросил он у Коншина, подразумевая, естественно, Скачкова.

— Жив, — кивнул Борис Игнатьевич и встал со стула. — Жив, — повторил он устало. — Можете забрать его хоть сейчас. Он в одном заброшенном садовом домике в обществе «Садовод-Сад 3». Это на Синичке. Знаете где?

— Знаю. Это между прудом «Старая плотина» и прудом «Новая плотина», — кивнул Лев Иванович.

— Вот, — Коншин передал Гурову листок бумаги, — Илья нарисовал, где именно надо его искать. И еще… — Борис Игнатьевич, закусив нижнюю губу, пожевал ее в задумчивости, а потом продолжил: — Он расскажет вам все, что знает по тому старому делу. Как свидетель расскажет, — сделал он акцент на слове «свидетель», и Гуров согласно кивнул. — А насчет похищения… Я так думаю, что его и вовсе не было. Просто встретились два старых недруга, и один другого решил напугать немного, чтобы не очень языком трепал. Проучить, так сказать. А после того как он его проучил, то сам, добровольно, вам, то есть полиции, и рассказал, где он его оставил. Целого и невредимого.

Коншин вопросительно посмотрел на Гурова. На этот раз Лев Иванович промолчал и не стал ни подтверждать свое согласие с этой теорией Сарацина, но и отрицать ее тоже не стал. Старик понял его молчание и сказал:

— Как знаешь, Лев Иванович, как знаешь.

И больше, не говоря ни слова и не прощаясь, заложив руки за спину, старый вор вышел из кабинета.