— Ты мне расскажи, что ты успел узнать и сделать по делу Скачкова, пока мы тут с тобой сидим на берегу одни, без женщин, которые категорично запретили нам при них разговоры о работе, — обратился ко Льву Ивановичу его, во-первых, друг, а уже во-вторых — непосредственный начальник генерал Петр Николаевич Орлов.

Ранним утром воскресного дня они вдвоем сидели на берегу небольшого озерца и, установив удочки, ждали, когда рыба начнет клевать.

— Тебе по какому именно делу все доложить? — посмотрел на него с улыбкой Гуров. — По старому или по новому?

— По обоим, — ответил Орлов. — Они у тебя связаны между собой, не так ли? Ты сам мне об этом и говорил. Так что не прикидывайся, что не понял моего вопроса.

— А ты мне Крячко с понедельника отдашь? — задал встречный вопрос Лев Иванович.

— Это шантаж? — поинтересовался Орлов, надевая на голову капюшон, чтобы спрятаться от начинающего моросить дождя.

— Это вопрос, но не риторический, а очень даже конкретный, — пояснил Гуров.

— Дам, дам, раз ты так упорствуешь, — вздохнул Орлов и посетовал: — Некстати этот дождик начался. Вот так всегда! Только в кои-то веки куда-нибудь выберешься…

— Некстати, — согласился с ним Лев Иванович. Он также накинул на голову капюшон ветровки и поежился. — Вообще-то я тебе еще вчера утром все рассказал. И про то, что свидетелей того убийства нашел, и про подмену медицинского освидетельствования тела Щегловой, и о том, что надо найти медика, который это освидетельствование проводил, и даже что в том деле замешан племянник Сарацина. Чего ты от меня еще ждешь?

— Расскажи, как проходят поиски Скачкова, — попросил Петр Николаевич.

Гуров удивленно посмотрел на Орлова.

— Так нашел я Скачкова, — сказал он. — Разве не сказал еще вчера вечером, когда добирались до дачи Крячко?

— Нет, не говорил. У нас вообще на тему работы не было разговора. Забыл?

— Забыл, — кивнул Лев Иванович. — Живой и здоровый оказался Василий, но ругался так, когда мы его нашли, что я было подумал, что не на пользу ему пошло его десятилетнее пребывание на зоне. Умнее он не стал.

— А кому оно на пользу? — усмехнулся Орлов.

— Не скажи, — возразил Лев Иванович. — Сам знаешь — есть среди криминальных элементов и такие, для которых и тюрьма — мать родна. Весь смысл жизни сводится к одной догме — украл, сел, вышел, украл, сел, вышел. И так по кругу. Вот они-то в этом пользу видят.

— Ну если только так, — кивнул Орлов. — Так он отчего ругался-то? По какому поводу? Вроде как радоваться должен был, что жив остался, а он ругается.

— Так это он так радовался. Говорил, что своего похищения просто так не оставит и будет требовать на этот раз справедливого суда, — ответил с усмешкой Гуров. — И нам с Крячко придется теперь доказывать, что они, эти две истории, связаны между собой. И что завязано было и тогда — убийство, и теперь — похищение Скачкова на личности Генриха Карпухина-Мещерского.

— И что, это так сложно доказать?

— Да нет, не так уж и сложно, если все свидетели подтвердят в суде свои показания, которые у меня записаны или еще будут записаны. Осудить Карпухина — дело техники. Но вот надо будет как-то еще искать доказательства подмены настоящего виновника преступления другим человеком. А на это нужно время. Те, кто дело Скачкова тогда стряпал, сейчас явно не простыми оперативниками работают.

Гуров замолчал. Молчал какое-то время и Орлов. Обоим было над чем поразмыслить.

— Маша была права. Может, ну ее на фиг, эту рыбалку? — Петр Николаевич Орлов посмотрел на Гурова вопросительно.

— Старый ты стал, Петр, — повернул к нему голову Лев Иванович. — Бывало, ни дождь, ни мороз, ни адская жара не могли согнать тебя с берега и отвратить от рыбной ловли. А теперь что мы видим? Какой-то несчастный мелко моросящий дождик гонит тебя в тепло дома, как какую-то неженку.

— Не буду отрицать, — вздохнул Орлов. — Но сделаю некоторые уточнения по твоему высказыванию.

— Давай, уточняй, — согласился Лев Иванович.

— Во-первых — да, я старый уже, чтобы сидеть на дождике, пускай и мелком, моросящем. Но это не я сам, а мой застарелый радикулит ноет и требует тепла.

— Принимается, — кивнул Гуров.

— Во-вторых, — продолжил Орлов, — опять же не я, а мой организм явственно требует не просто тепла, а кое-чего погорячее…

— Горячего шоколада, например, — вставил Гуров.

— Тю, Лева, не стоит быть таким утонченным циником. С друзьями нужно быть проще, и тогда они к тебе потянутся не только за салфеткой, чтобы отереть накопившиеся на душе слезы, но и за более ценными вещами.

— За моим кошельком, что ли? — не выдержав, рассмеялся Лев Иванович.

— Ну тебя! — махнул рукой Петр Николаевич и стал выбирать леску из воды. — С тобой даже философствовать неинтересно. Ты все переводишь в шутку. А я тебе о высоких вещах пытаюсь сказать.

— Понял, — ответил Гуров, следуя примеру своего начальника и тоже сматывая леску на катушку. — Чтобы понять всю глубину твоей философии, Петр Николаевич, необходимо распечатать бутылочку коньяка. А она у нас в доме, под строгим присмотром Маши и Верочки. Идем разбираться в дебрях бытия. И ну эту рыбалку на фиг, как ты выразился.

— А, и тебя проняло! — победно воскликнул Орлов.

— А ты думаешь, что ты один такой старый? — добродушно огрызнулся Лев Иванович.

— А кто говорил, что я старый? — шутливо подмигнул ему Орлов. — Ты и говорил. А я — что? Я еще ничего, бодрый. Я еще о-го-го!

Оба рассмеялись и покинули берег, торопясь в тепло крячковской дачи, где их ждал завтрак и начатая еще со вчерашнего вечера бутылка настоящего армянского коньяка.

* * *

Прошла неделя с того дня, когда Борис Игнатьевич Коншин переговорил со своим племянником Ильей. Но из головы старого вора в законе никак не выходила фраза, сказанная ему в тот день Гуровым. Сказана она была не тогда, когда он выходил из кабинета, в котором и была у него встреча с Ильей, но несколько позже — когда Коншин уже садился в свой автомобиль, чтобы отправиться домой. Гуров вырос словно из-под земли и, открыв заднюю пассажирскую дверцу, наклонился к сидевшему за шофером Коншину.

— Вам не стоит рассчитывать на Трифона, — сказал Лев Иванович и, сразу же захлопнув дверцу, ушел.

Коншину и раньше приходила точно такая же мысль, но он отгонял ее, зная, что Илья не годится для серьезных дел и не сможет заменить его, Сарацина. Вот и теперь эта мысль о несостоятельности Трифона пришла ему на ум, когда он открыл свой ноутбук и, войдя в интернет, прочел в сводках МВД о задержании одного из самых богатых людей Подмосковья — Мещерского Генриха Ивановича, которого подозревали в нарушении сразу нескольких статей закона, в том числе и в старом, десятилетней давности, убийстве.

— Генрих, Генрих, — покачал головой Борис Игнатьевич. — Говорил ведь я тебе — не высовывайся. Сиди тихо и не отсвечивай, раз не хочешь отдавать денег лоху. Не послушал ты меня, и вот итог. И ты, Илюха, тоже дурак. Друг не всегда должен выполнять просьбу друга, если точно знает, что это может навредить им обоим. А ты — или не знал, или оказался настолько глуп, что согласился на уговоры Генриха выкрасть этого Скачкова. И как ему это помогло? Никак не помогло. Даже наоборот…

Сарацин взял в руки старую фотографию в рамке, которая стояла у него на столе, и, с грустью глядя на нее, добавил:

— М-да, времена меняются, Ваня. И меняются они не в лучшую сторону.