Оказавшись на улице, Лев Иванович не торопился идти к машине. У подъезда стояла лавочка, и он сел на нее, чтобы привести в порядок не только свои мысли, но и чувства. Не каждый день он сталкивался с людьми, которые были смертельно больны и которым оставалось не так уж и много времени жить на этом свете. Гуров, как и все, осознавал, что человек не властен над своей жизнью и смерть может наступить в любой момент. Но одно дело — ожидать, допустим, что тебя внезапно собьет чей-то автомобиль или на тебя в темноте улиц нападет маньяк-убийца. Умереть именно такой смертью у всякого нормального человека шансов не так и много. Совсем другие ощущения возникают у человека, который медленно, день за днем, источая в болезни свои силы и дух, знает о неизбежности медленно приближающегося конца. Но пока этот конец не наступил, в человеке все еще живет надежда. Надежда на чудо, на чудесное выздоровление. Наверно, и Штукатуров надеется на это. Что ж, это в любом случае больше, чем ничего. Надежда — первейшая помощница человека.

Впрочем, страха перед неизбежностью смерти в глазах Штукатурова Лев Иванович не заметил. Была усталость от боли, это да. Возможно — сожаление, что не успел что-то важное сделать в жизни. Может, что-то еще… Но — никак не страх. Невольно Гуров задумался. Но не о том, что ему еще предстоит сделать сегодня. Что он будет делать дальше, Лев Иванович знал четко. Годы работы оперативником выработали в нем чуть ли не автоматическое умение принимать те решения и делать те шаги, которые бы привели его к нужному финалу. Мысли Гурова были о Штукатурове и таких вот преданных своему делу оперативниках, которые, даже стоя на краю могилы, помнят о своем долге перед другими людьми. О долге справедливости наказания виновного и оправдания невинового в преступлении человека.

— Кхм. Я извиняюсь…

Лев Иванович оглянулся. Возле него стоял какой-то небритый и неухоженный тип с пропитым и опухшим лицом.

— У вас закурить не найдется? — поинтересовался тип.

— Я не курю, — ответил Гуров и встал.

Видимо, в планы маргинала не входило столь быстро потерять в лице Гурова источник предполагаемого дохода, поэтому он, снова кашлянув, попросил:

— А на курево денег не одолжите? Вы в этом подъезде живете? — кивнул он в сторону входной двери.

— Нет, я не в этом доме живу. А вы? — в свою очередь поинтересовался Гуров.

— Я-то? — озадачился тип. — Можно сказать, что в этом доме, — осклабился он, показав Льву Ивановичу гнилые, с темным налетом много курящего человека зубы. — Так что — не одолжите сотню? Я бы вам занес через неделю. Только скажите куда. Туда и принесу. Будьте спокойны. Меня тут все дворники знают. Они скажут, что Липа никогда не врет. Сказал, что вернет деньги, — значит, вернет.

— Липа, — недоуменно покачал головой Гуров и достал из кармана кошелек. Он протянул маргиналу двухсотенную и сказал: — Можешь не отдавать. Далеко ехать придется.

— Липатов моя фамилия, — снова улыбнулся бомж и, кивнув головой в знак благодарности, принял купюру. — Премного благодарен, — поблагодарил он и добавил: — Мне без разницы, далеко или рядом живете. Если надо отдать, то только адрес скажите.

— Я же сказал — не надо, — ответил Лев Иванович и хотел было идти к машине, но что-то вдруг его остановило. — Послушайте, Липатов, — обратился он к маргиналу. — Вы не могли бы мне оказать одну услугу?

— Всегда пожалуйста, но за определенную плату. Эта, — он повертел в руках двухсотрублевку, — не в счет. Ее я у вас занял, и не виноват, что вы не хотите, чтобы я ее вам возвращал. Так что мухи отдельно, а котлеты отдельно. Договорились?

— Договорились, — рассмеялся Гуров. — А просьба у меня к вам такая. Если вам нет разницы, куда ехать и чем заняться, то будьте любезны поехать сейчас со мной в Нахабино.

— Зачем это еще? — подозрительно покосился на него бомж Липатов и отступил на всякий случай на несколько шагов. — Я такими делами не занимаюсь, — добавил он и снова отступил.

— Какими такими делами? — не понял его Лев Иванович.

— Ты, случайно, не того? Не голубой? Или, может, какой садомазо? — осторожно поинтересовался бомж.

— Тьфу ты, — рассмеялся Гуров. — Нет, я ни то ни другое, — заверил он бомжа и, достав удостоверение, показал его Липатову.

Тот, чуть прищурившись — видимо, был близорук, — шевеля губами, прочел, что в нем написано, и усмехнулся.

— Теперь ясно. А то мало ли чего. Всякое бывает. Только вот я даже и не знаю, стоит ли мне с вами теперь вообще связываться.

Маргинал с сожалением посмотрел на купюру и, тяжко вздохнув, протянул ее обратно Гурову.

— Нет, — покачал Лев Иванович головой. — Я обратно ее не возьму. Не хочешь мне помочь, так и не надо. Но эти деньги пускай у тебя остаются.

Он повернулся и пошел к машине. Но едва он потянулся к ручке дверцы, чтобы открыть ее, как Липатов окликнул его:

— Эй, начальник. Погоди.

Бомж просеменил к Гурову, огляделся по сторонам, словно опасаясь, что его могут увидеть рядом с незнакомцем, и спросил:

— А чего делать-то надо? Может, последить за кем? Тогда я согласен. Но только — не стучать. Стучать ни на кого не буду. Это ты учти. Себе потом дороже выйдет.

Мысленно улыбнувшись логике Липатова, который явно не понимал, как можно следить за кем-то, а потом не рассказывать об этом, Лев Иванович ответил:

— Надо найти одного человека в Нахабино. Я бы и сам этим занялся, но мне сейчас некогда. Другое дело ждет. Так что, поможешь?

Липатов задумчиво почесал в затылке и поинтересовался:

— А что за человек? Из бомжей кто?

— Не думаю, — покачал головой Гуров. — Мне надо найти одну женщину. Если ты согласен мне помочь, то я поясню тебе, что ты должен будешь делать и как ее искать. Ну а если нет, то я не обижусь, — добродушно добавил он.

Липатов постоял, подумал, потом махнул рукой.

— А поехали! — сказал он. — Заодно перетрем насчет оплаты за мои услуги.

— Кстати, насчет оплаты, — остановил Гуров бомжа, когда тот уже собирался влезть в его машину на переднее пассажирское, рядом с водителем, место. — Если ты мне ее найдешь, то я дам тебе не только денег, но и одену тебя на зиму. Сдается мне, мы с тобой одной комплекции…

Бомж оценивающе посмотрел на Гурова и, решив, что его предложение стоит того, степенно и с достоинством кивнул, протянув Льву Ивановичу не очень чистую руку.

— Идет, договорились, — согласился он и пожал руку Льва Ивановича. — А ты, я смотрю, не брезгливый. А, начальник? — подмигнул он Гурову и стал забираться в салон автомобиля.

Выгрузив Липатова и дав ему соответствующие его миссии инструкции, а также свой номер телефона, Гуров запоздало поинтересовался у бомжа:

— Телефон-то сотовый у тебя есть? Я как-то не подумал, что у тебя и телефона-то может не быть.

— Обижаешь, начальник, — ухмыльнулся Липатов, доставая из недр своих замызганных штанин кнопочный, допотопного вида сотовый телефон. — У нас как-никак век технологий. Правильно? Без телефона даже таким, как я, нынче не выжить. Так что есть у меня телефон. Правда, деньги на нем уже дней пять как закончились. Но у меня ведь теперь и на курево, и на пополнение счета копейка имеется, — пошуршал он в руках двухсотенной купюрой.

— Этого мало, — заметил Лев Иванович и протянул Липатову тысячу. — Вот тебе еще на разные расходы. — Подумал и вынул еще пятисотенную. — Голодный небось. Купи себе чего-нибудь поесть.

Липатов от такой щедрости опешил и деньги брать не торопился. Он смотрел на Гурова как на блаженного и молчал, видимо не находя слов. Но потом все-таки выдавил из себя:

— Начальник, ты чего это? Не боишься, что я с этакими деньжищами сейчас свалю куда-нибудь и твоему заданию кердык наступит? Куплю сейчас себе пол-литру и уйду в подполье. Забьюсь в какую-нибудь нору. Ищи меня тогда где хошь.

— Не такие уж это большие деньжищи, — пожал плечами Гуров. — А насчет того, что ты куда-нибудь с ними пропадешь и о нашем с тобой договоре забудешь, я тоже не переживаю. Ты ведь согласился мне помочь? Согласился. Поехал со мной в Нахабино? Поехал, хотя и не знал, что я тебе денег дам прежде, чем ты выполнишь задание. Значит, не сбежишь и теперь. Я ведь по лицу твоему вижу, что ты человек слова. Сказал — выполнил. Правильно говорю?

Гуров, конечно же, сильно рисковал, давая незнакомому бомжу деньги и надеясь на его помощь, но вслух этого говорить не стал. Знал Лев Иванович, что делал. Заметь его сомнение Липатов хотя бы на малую секунду, то наверняка бы так и сделал — сбежал бы с деньгами. Но уверенность Гурова в честности бомжа и в то, что он когда-то готов был вернуть ему долг в двести рублей, сбили Липатова с толку.

— Оно-то так, — почесал маргинал в затылке и неожиданно даже сам для себя махнул рукой и воскликнул: — А почему бы и нет! Давай деньги. Будем считать, что это аванс за мою работу.

— Считай, что это не аванс, а подарок, — улыбнулся Лев Иванович.

— Ну нет, так я не согласен, — покачал головой Липатов и протянул Гурову деньги, хотя по его лицу было видно, что отдавал он их с большим сожалением. — Забирай их обратно.

Гуров снова улыбнулся, но деньги забирать не стал.

— Хорошо, — сказал он. — Если ты так настаиваешь, то будем считать, что это аванс за работу. Удивительно. Очень редко встретишь такого честного бомжа, — добавил он.

Гуров ни в коем случае не льстил Липатову. Он знал на собственном опыте, что в среде маргиналов такие ответственные люди встречаются крайне редко, а потому и сказал так Липатову, чтобы еще больше повысить его градус доверия к себе. Лев Иванович считал, что если человек тебе доверяет, то и обманывать тебя ему не захочется.

Проводив Липатова взглядом, Гуров снова сел в автомобиль и набрал номер телефона Вадима Рябцева, который он выписал из записной книжки Штукатурова. Набрал, не очень надеясь, что кто-то отзовется на его звонок. Но он ошибся. Хотя голос на том конце, правда, оказался не мужским, а женским.

— Наталья Рябцева слушает. Если вам нужен Вадим, то он сейчас спит после ночной смены, и будить его я не собираюсь.

И хотя слова прозвучали категорично, но они вдохновили Льва Ивановича, и он в тон сказанному ответил:

— И не будите. Мне без разницы, с кем говорить…

— Вы что-то продаете? — прервал его все тот же строгий женский молодой голос. — Тогда это не к нам.

Опасаясь, что связь сейчас отключат, Гуров быстро произнес:

— Я из уголовного розыска. Вернее, из Главного управления МВД России. Старший оперуполномоченный полковник Лев Иванович Гуров. А вы — Наталья Рябцева, как я уже понял.

И снова в телефоне возникла затянувшаяся пауза, и когда Гуров хотел узнать о ее причине, в телефоне раздался мужской сонный голос:

— Вадим Рябцев слушает. Что случилось?

Гуров снова представился и добавил:

— Мне хотелось бы поговорить с вами и вашей супругой об одном деле.

— Мы закона не нарушали. А если вы насчет того, что я объявил себя банкротом, то все законно. Мое предприятие весь год несло убытки, — последовал неожиданный для Гурова ответ.

— Нет, я хотел бы поговорить с вами совершенно на другую тему. Может, я к вам подъеду, и мы поговорим не по телефону? — не вдаваясь в подробности предстоящего разговора, спросил Лев Иванович.

— Хорошо, приезжайте. Я все равно собирался вставать, — после некоторого раздумья ответил Рябцев. — Адрес у вас есть?

— Есть, — ответил Гуров. — Но, возможно, он старый.

Он начал говорить Рябцеву адрес из книжки Штукатурова, но Вадим Рябцев прервал его.

— Нет, мы уже давно там не живем, — сказал он. — Это адрес Натальиных родителей. Записывайте или запоминайте…

Рябцев назвал совсем другой адрес и добавил:

— Мы сейчас в Красногорске живем.

Мысленно чертыхнувшись, что не созвонился с Рябцевыми сразу по выходе от Штукатурова и теперь ему придется возвращаться из Нахабино обратно в Красногорск, Гуров ответил:

— Я сейчас не в Красногорске. Смогу подъехать к вам только через полчаса. Вас устраивает?

— Да мне-то по барабану. Лишь бы вас устраивало, — не очень вежливо ответил Вадим Рябцев и, зевнув, добавил: — Приезжайте, когда сможете. Я весь вечер дома буду.

Пришлось Гурову ехать обратно в Красногорск. Заправившись по пути, он заехал еще и в какую-то придорожную забегаловку, заказал себе кофе и пирогов с картошкой «на вынос», решив перекусить по дороге. К его удивлению, и кофе, и пирожки оказались вполне даже приличными для такой небольшой придорожной кафешки, и Лев Иванович сделал себе мысленную заметку, что воспользуется этим кафе еще раз, если в том возникнет нужда.

Рябцевы, как оказалось, жили в одном из самых красивых районов Красногорска в собственном коттедже, а не в многоэтажке, как сначала представлял себе Гуров. Дом хотя и не был большим, но, по мнению Гурова, вполне удобным для проживания такой многодетной семьи, какой была семья Рябцевых. Как выяснилось чуть позже, Наталья за эти одиннадцать лет после убийства Щегловой успела родить троих ребятишек и теперь снова сидела в декретном отпуске в скором ожидании четвертого.

— Входите, — встретила молодая женщина Гурова на пороге дома. — Вадим в окно машину увидел, велел встретить. Сам он пошел переодеться. Неудобно, говорит, человека из уголовного розыска в одном трико и майке встречать, — улыбнулась Наталья и, заметив, что Гуров в нерешительности топчется на пороге, добавила: — Разувайтесь, разувайтесь. Я вам тапочки дам. Вы уж извините, но мне сейчас с уборкой тяжело, а помощница по хозяйству приходит только по понедельникам.

— Наталья, ты опять человека забалтываешь?! Приглашай войти.

В прихожую вышел мужчина в рубашке и брюках. Он был одет так, словно собирался куда-то уходить.

— Вадим Рябцев, — приветственно кивнул он Гурову. — Проходите в гостиную, — жестом пригласил он и добавил, обращаясь к жене: — Накрой на стол. Чай там и все такое…

— Спасибо. Не стоит беспокоиться, я пока к вам добирался, перекусил по дороге, — отказался от угощения Лев Иванович. — Мне бы просто поговорить с вами обоими.

Супруги переглянулись, и Вадим, пожав плечами, снова пригласил Гурова пройти в комнату.

— Даня, выключай свою шарманку и топай в свою комнату, — сказал Рябцев мальчику лет десяти, который играл в какую-то игру на симуляторе. — И Марка забери с собой и присмотри за ним. Нам с мамой надо поговорить с человеком.

Марк — светлоголовый кучерявый мальчик лет трех — с любопытством поглядел на Гурова, но, видимо, серьезный вид полковника если не напугал, то насторожил его, и он прижался к ноге старшего брата. Тот же послушно и безо всяких возражений выключил телевизор и, взяв малыша за руку, повел его к лестнице, что вела наверх.

— Скажи Дине, чтобы закруглялась с уроками. Поздно уже, — наставительно добавила Наталья, обращаясь к старшему сыну.

— Скажу, — ответил тот.

— Смотрю, какие у вас дети послушные, — заметил Гуров, когда мальчики скрылись в одной из комнат на втором этаже.

— Это они при чужих такие скромные, — усмехнулся Вадим. — А так — всякое бывает. Дерутся между собой, особенно старшие, — пыль по всему дому столбом.

— Что, девочка с мальчиком дерутся? — удивился Лев Иванович.

— Еще как! — рассмеялась Наталья. — Они у нас хотя и двойня, а все равно друг с другом соперничают. Иной раз думаю — лучше уж две девочки бы родились или два парня. Может, меньше бы конфликтовали.

— Ладно тебе. Снова разболталась, — строго посмотрел на жену Рябцев. — Есть у нее такая особенность — поговорить ни о чем, — усмехнулся он, обращаясь к Гурову. — Садитесь, рассказывайте, что за разговор такой у вас к нам появился. На какую тему?

Лев Иванович сел в предложенное ему и оказавшееся весьма удобным кресло и сказал:

— Старое дело меня к вам привело. Убийство в Желябино помните?

Рябцевы переглянулись. При этом Наталья потупилась, а Вадим нахмурился.

— Ну помним, и что с того? — буркнул Рябцев. — Еще бы не помнить, — покосился он на жену. — Натаха после того самого нашего свидания и залетела, как говорится. Вон ходят после того свидания двое драчунов по дому, — кивнул он в сторону лестницы и подразумевая двойняшек.

В комнате наступила тишина.

— Понимаю, не хотите об этом говорить, — кивнул Лев Иванович. — А придется. По крайней мере, такая у меня к вам будет просьба.

— А чего говорить-то о том, что было больше десяти лет назад? Смысла в этом я не вижу, — вздохнула Наталья и тоже посмотрела на мужа, как бы спрашивая у него позволения говорить.

Тот никак не отреагировал на ее взгляд и отвернулся, давая ей понять, что Наталье самой придется решать, говорить ли о том, что произошло в прошлом, или нет. Гуров понял это и решил подтолкнуть женщину к откровенности.

— Наталья, а если я скажу вам, что смысл есть, то вы бы могли изменить свое мнение?

Рябцева снова посмотрела на мужа, но промолчала. Зато в разговор вступил Вадим:

— Насколько я в курсе, в этом убийстве уже признался некто Скачков — сосед Щегловой. И даже отсидел срок за него. Или до сих пор сидит… Точно сказать не берусь. Не знаю, сколько лет назначил ему суд. Так о чем тут говорить?

— О справедливости, — ответил ему Гуров. — Если я вам скажу, что Василий Скачков был несправедливо осужден и отсидел свой срок за настоящего убийцу, то что вы мне на это скажете?

— Скажу, что я уже слышал когда-то эту версию от… Не помню фамилии этого полицейского, — заявил Рябцев. — Но вы-то эту фамилию наверняка знаете. Иначе откуда у вас есть мой номер телефона и адрес, по которому мы жили с Натальей семь лет назад?

— Да, я получил их именно от этого полицейского. И это просто чудо, что я успел их от него получить, — заметил Гуров.

Лев Иванович коротко рассказал Рябцевым об освобождении Василия, о его разговорах о том, что его обманули, принудив взять на себя чужое убийство, о письме жителей Желябино, о депутатском запросе. Рассказал даже об исчезновении Скачкова и о тяжелой болезни Штукатурова. Закончил свой рассказ словами:

— Теперь вы понимаете, о какой справедливости я вам говорю? Настоящий убийца, сколько бы ни прошло с той поры дней, месяцев или лет, должен понести наказание за свое преступление. И возможно, что вы с Натальей своим признанием не только поможете мне привлечь Генриха Карпухина к ответственности за то старое дело, но и предотвратить или хотя бы уличить его в новом преступлении.

— Вы думаете, что он похитил Скачкова и собирается его убить? — испуганно посмотрела на Гурова Наталья.

— Надеюсь, что он пока ничего ему не сделал, — хмуро произнес Вадим.

— Я тоже надеюсь на это, — ответил Лев Иванович. — Но нельзя исключать и того, что со Скачковым уже что-то случилось.

— О господи! — тревожно-растерянно выдохнула Рябцева. — Вадим, надо помочь человеку, — с надеждой посмотрела она на мужа.

— Ну, положим, мы сейчас признаемся, что видели, как этот самый Карпухин… Как его там — Генрих? Признаемся, что видели, как Генрих убивал девушку. Что это изменит? — Рябцев вопросительно посмотрел на Гурова. — Карпухины и в то время были, по слухам, связаны с криминалом, а теперь и сами, может быть, во власть еще большую вошли. Попробуй посади их после стольких-то лет. Они и тогда, когда этого Скачкова посадили, всех купили — и судей, и следователей… Кого там еще? А теперь тем более, — с досадой махнул рукой Вадим.

— Не переживайте, и не таких сажали, — заверил его Лев Иванович. — Мне приходилось и министров, и депутатов разного уровня на чистую воду выводить, а уж скольких богатеньких Буратин с их криминальными папами Карлами мне в руки попадало, так и не перечесть.

Рябцевы, потупившись и глядя в пол, молчали. Наконец Наталья сказала:

— У нас дети. Вы сможете их защитить, если нам дружки этого Генриха вдруг надумают мстить за него?

Гуров подумал, прикинул все за и против и ответил:

— Мстить за Генриха никто не станет. Не того он полета птица, чтобы за него криминальные авторитеты вступались. Это — во-первых. Во-вторых, расследование я буду вести таким образом, что никакой утечки информации о фамилии и других сведений о вас, как о свидетелях того давнего преступления, не будет озвучено ни в прессе, ни в суде. Все будет зафиксировано только в письменном виде, в протоколах и тому подобных официальных документах. Так что бояться вам нечего.

Лев Иванович серьезно, уверенный в своих словах, посмотрел на чету Рябцевых. Наталья подняла голову и посмотрела на мужа. Вадим какое-то время молчал — видимо, размышлял о своей ответственности перед семьей — и наконец сказал:

— Ладно, все как есть расскажем. Надо — значит надо. Но только и вы, Лев Иванович, свое слово сдержите.

— Сдержу, — заверил его Гуров.

— Рассказывай ты, — позволил Вадим супруге. — Ты у нас языкастая. У тебя лучше получится. Но только давай без всяких там подробностей. Ты поняла, о чем я тебе толкую, да?

— Не бойся, рассказывать интимные подробности нашего с тобой того свидания я не собираюсь, — улыбнулась Наталья. — Расскажу коротко, что мы видели, — повернула она голову к Гурову.

— Если позволите, я запишу ваш рассказ на аудио, — сказал Лев Иванович и, получив от супругов хотя и не очень охотное добро, достал из сумки небольшой портативный диктофон.

Рассказ Натальи Рябцевой был недолгим. По ее словам, дополненным короткими репликами супруга, убийство Ксении Щегловой произошло примерно в половине одиннадцатого утра. Что, собственно, соответствовало времени, указанному в протоколе медицинского освидетельствования тела убитой. Видимо, в планы тех, кто фабриковал дело Скачкова, не входило слишком уж подтасовывать факты, и было решено оставить предположительное время наступления смерти девушки без изменения.

На вопрос Гурова, почему они запомнили время, когда было совершено убийство, Наталья рассказала:

— Так уж получилось. Мы в тот самый момент, вернее, несколькими минутами раньше собирались уже уходить с берега Грязевки. Мне надо было быть дома к одиннадцати часам. Я тогда сказала родителям, что осталась ночевать у подруг. Ну и мне было велено вернуться к одиннадцати. Так вот, мы с Вадимом уже встали и собирались идти к дороге, но тут совсем рядом с нами раздался звук двигателя. Подъехала какая-то машина…

Далее Рябцева рассказала, как, не желая, чтобы их увидели на берегу — пускай даже и посторонние люди, — они, прихватив полотенце, бегом бросились в кусты, но не рассчитали маршрут и оказались буквально в нескольких метрах от остановившейся в лесу машины.

— Это был «Ауди», — уточнил Вадим. — Серебристый внедорожник. Я тогда еще заметил, что машина дорогая. Во всяком случае, по тем временам она стоила немалых денег.

Влюбленным пришлось затаиться в кустах, чтобы их не заметили, потому что как раз в тот момент из машины выскочил какой-то парень в футболке и в светлых джинсах. Одежда на парне была запачкана чем-то, что сначала показалось молодым красной краской или кетчупом. Но потом, когда парень заговорил и махнул рукой, в которой они разглядели нож, они поняли, что одежда парня запачкана кровью.

— Я тогда чуть не закричала, так сильно испугалась, — призналась Наталья. — Если бы Вадим не закрыл мне рот ладонью, то нас бы наверняка заметили и стали потом искать как свидетелей.

— А вы этого не хотели, — понимающе кивнул Гуров.

— Конечно, не хотели, — усмехнулся Рябцев. — Мало того что мы на тот момент были несовершеннолетними и встречались тайно от наших родителей, а тут еще такое своими глазами увидеть и потом отвечать на вопросы не только родни, но и полиции… Нет уж, увольте. Мы на тот момент с Натахой решили молчать как рыбы…

— И что говорил этот человек с ножом, когда выскочил из автомобиля? Кстати, с какой стороны от вас это было и с какого места в машине он вышел? — задал Гуров им сразу два вопроса.

Вопросы эти было просто необходимо задать, потому как ответы свидетелей должны были нарисовать для будущих судей ясную картинку того, что ими, свидетелями, наблюдалось.

— Он, этот парень с ножом, выскочил с заднего сиденья. И как раз с той стороны, которая была к нам ближе. Он даже не говорил, а орал, ругался самыми грязными словами, — смутившись и немного помолчав, ответила Наталья. — Мы с Вадимом поначалу ничего не поняли. То есть не поняли, в чем его одежда измазана, — пояснила она.

Понимание, что это была чья-то кровь, к Рябцевым пришло только после того, как со стороны водительского сиденья выскочил еще один парень и, подбежав к тому, который был с ножом, стал бить его по щекам и говорить, чтобы тот перестал орать. И что если он не заткнется, то все, кто сейчас есть в лесу, прибегут сюда, и тогда им несдобровать. А когда Генрих — а это, по мнению Гурова, был именно он — перестал кричать, то парень, который был за водителя, стал ему выговаривать.

— Ты, говорит, зачем ее в машине замочил? Теперь весь салон надо будет к чертям собачьим переоборудовать, — вспоминала Наталья слова шофера. — Мне еще тогда эти его слова странными показались. Он так и сказал — переоборудовать. Разве так можно? — спросила она у Гурова.

— Может, он имел в виду, что все кресла и коврики придется менять, — предположил Вадим, ответив жене вместо Льва Ивановича.

— Неважно, что он имел в виду, — заметил Гуров. — Главное, что вы точно запомнили его слова. Что он еще сказал?

— Забудешь такое, — нахмурилась Наталья. — Что еще сказал? — Она замолчала, вспоминая. — Сказал, что «не для того я тебе, Генрих, нож давал, чтобы ты девку мочил, а чтобы только припугнул и она не брыкалась, когда ты ее»…

— Помню, тут он выругался. Не буду это слово повторять, — вставил свое воспоминание о тех событиях Вадим Рябцев.

— Он точно его Генрихом назвал? — уточнил Гуров. — Смотрите, это очень важно для следствия.

— Да, так и сказал — Генрих, — хором ответили Рябцевы.

— Мы почему имя это запомнили? Потому что редкое и необычное для наших мест оно было, — пояснил Вадим. — Я тогда даже предположил, что это кличка какая-то. По фамилии, может, дана. Ну понимаете, да? Когда между собой в компании так друг друга называют. У меня, например, была во дворе кликуха Рябой, а в институте меня однокурсники Рябчиков звали.

— Да, мы так и думали, что это кличка, пока нас не нашел оперативник. Вернее, бывший оперативник, и не сказал, что это Карпухина так зовут — Генрихом. А так-то мы и не знали, — подтвердила слова мужа Наталья.

— Хорошо, — кивнул Лев Иванович и задал следующий вопрос: — А Генрих того парня, который был за рулем автомобиля, как-то называл?

Рябцевы переглянулись, а потом дружно заявили:

— Трифон.

Сами же и рассмеялись такому своему единодушию, а потом Наталья сказала, пожав плечами:

— Наверное, тоже такое имя.

— А вот тут скорее кличка, чем имя, — заметил Гуров, но обосновывать свое предположение вслух не стал, а попросил: — Наталья, Вадим, расскажите, что было дальше. Попробуйте вспомнить все как можно подробнее.

После пары оплеух Генрих, по словам Натальи, истерить перестал и, вцепившись в руку парня, которого он назвал Трифоном, упал перед ним на колени и стал просить, чтобы он помог ему избавиться и от тела, и от ножа, и от крови в салоне машины. Трифонов (Гуров подозревал, что это был он — племянник Сарацина) оттолкнул от себя Генриха и, не говоря ни слова, полез в багажник. Достал оттуда свернутую в рулон черную пленку. Потом, взяв нож из рук Генриха, отер его о какую-то ветошь, отрезал им от пленки большую часть. Вместе они расстелили отрезанный кусок на земле и, вытащив тело девушки из салона, завернули его в эту пленку. Но сразу убирать тело в багажник не стали.

— Этот Трифон, — рассказывала Наталья, вспоминая подробности, — достал из багажника еще какие-то тряпки и застелил ими салон. Наверное, чтобы хоть немного убрать кровь. Потом он велел Генриху снять с себя футболку, тот снял ее и отдал Трифону. Трифон собрал все тряпки, нож, футболку в одну кучу и, отвернув край пленки, в которой было тело, закинул все в этот рулон и снова его завернул. И только после этого они тело в багажник переложили, сели в машину и поехали по направлению к дороге. Вот и все. Может, ты что-то добавишь? — посмотрела Наталья на Вадима.

— А что добавлять? — пожал тот плечами. — Все это — и труп заворачивали, и все остальное — проделывали они в полном молчании. Между собой ни о чем не говорили… Что тут еще можно добавить?

— Погоди, — вспомнила вдруг Наталья. — Как так — не говорили? Вспомни, когда они уже в машину садились, Генрих спросил, что теперь будет и куда они теперь поедут. А Трифон, значит, ему и ответил — мол, к дяде поедем, пускай он решает, как быть дальше.

— Точно, — оживился Вадим. — Так и сказал: к дяде поедем. А когда они уехали, я Натаху за руку схватил и говорю ей: теперь, мол, бежим отсюда домой — и никому о том, что тут видели, ни слова! А то и нам с тобой достанется.

— Я ему возражала тогда, говорила, что в полицию надо пойти, а он на своем стоял. Ну и уговорил меня молчать. С тем и жили, пока нас не нашел оперативник… Забыла его фамилию.

— Так и что толку, что он нас нашел? — буркнул Вадим. — Все одно за этого Генриха уже другой человек сидел. Я после того случая все криминальные новости в интернете просматривал, — пояснил он Льву Ивановичу. — Из них и узнал, что в убийстве той девушки признался парень из Желябино. Скачков то есть. Я тогда у этого оперативника и спросил, зачем ему теперь эта правда нужна, но он мне тогда внятно и объяснить ничего не смог.

— Да он тогда, как я поняла, уже в полиции и не работал, — вставила свое слово Наталья. — Зачем ему это надо было — непонятно.

— А может, он просто совестливый человек и хотел хотя бы для себя, для своего спокойствия, справедливость восстановить? — заметил Гуров.

— Свою совесть таким образом не успокоишь, — хмуро буркнул Вадим. — По себе знаем. Мы с Натахой эту свою совесть столько лет пытались утихомирить, а она все равно нам покою не давала. Может, хотя бы с вашим приходом все на свои места встанет, а мы спать спокойней будем.

— Наверное, вы правы, — вздохнула Наталья, посмотрев на Гурова. — Сколько бы лет ни прошло, а справедливость должна быть, и виновный должен нести наказание. Даже если прошло целых сто лет… Мы вот с Вадимом хотя и не совершали никакого убийства, а у меня все эти годы на душе молчание огромным камнем лежало. А теперь вроде как легче стало. Вот выговорилась — и теперь знаю, что не зря все эти воспоминания в себе столько лет носила. Накажут теперь этого убийцу. Накажут ведь? — с надеждой в глазах посмотрела она на Льва Ивановича.

— Обязательно накажут, — заверил ее Гуров.

Задав Рябцевым еще несколько уточняющих вопросов касательно внешности подозреваемых, Гуров предупредил, что это не последний их с ним разговор и в ходе расследования могут понадобиться еще какие-то уточнения.

— Вы уж меня извините, — протягивая руку на прощание, неожиданно обратился ко Льву Ивановичу Вадим.

— За что? — не понял Гуров.

— Ну что сразу не поверил, что после стольких лет справедливость может быть восстановлена. Знаете, я столько раз обжигался в этой жизни, что мало верю в правду и справедливость.

— Ничего, — улыбнулся в ответ на его признания Лев Иванович. — Не вы первый, не вы последний. Я тоже не один раз сталкивался и с несправедливостью, и с ложью. И обжигался не раз и даже не десять раз. Так что вас вполне даже понимаю. Главное — мы с вами вместе сейчас делаем одно большое и правильное дело, которое накажет виновного и… И, возможно, спасет не только репутацию, но и жизнь еще одного человека.