На пермском причале Лили увидела и узнала его сразу. Инвалид на коляске в сопровождении женщины средних лет пропускал пассажиров на борт «Ивана Кулибина». Венчик длинных седых волос, американская бейсболка, тёмные очки, вертикальные морщины на худощавом лице и красный массивный свитер – сходство инвалида с режиссёром было не в вещах, а в демонстративной позе. Человек избегал слияния с массами, растворения в толпе и жёстко подчёркивал, что свободный гений никому ничем не обязан!

Сначала у Лили мелькнула страшная мысль: «Какая я старая?». Она отвернулась от причала и хотела бежать, но любопытство пересилило. Барско́ва стала приветственно махать рукой, и её заметила женщина, но он не реагировал на жесты Лили. «Неужели – слепой? Не может быть!» – Она ушла с палубы и в списках пассажиров прочитала: «Каюта 17. Супрунов Игорь Владимирович, колясочник. Ширшова Галина Николаевна, сопровождающая».

В момент оформления Лили сразу познакомилась с Галиной. Ширшова оказалась соцработником и на поездку согласилась, потому что «я – не дура, и самой отдохнуть хочется», так она сказала. Режиссёр зелёные очки в помещении не снимал. Как только Лили напомнила ему о студии, он вспомнил студентку или притворился, что узнал, но обычного в такой ситуации комплимента «О, вы совсем не изменились!» Игорь Владимирович не высказал.

Супрунов мог часами смотреть на серую воду, созерцать белое небо и наблюдать за склоками чаек, парящих в тёплом выхлопе судового дизеля. Лили быстро и бойко перешла с ним на «ты», но Игорь оказался совершенно неразговорчивым собеседником. Он обстоятельно отвечал на вопросы, но сам ничего не спрашивал и ничем не интересовался. Она энергично тыкала, но он упорно смотрел мимо, в сторону и размеренным тоном говорил, например:

– Очки – зелёные, мне их доктор прописал, психиатр. Советовал носить постоянно. Зелёный свет меня примиряет с положением. Если я снимаю очки, то чувствую себя несчастным инвалидом, а в очках я уже великий и ужасный повелитель страны грёз.

Однажды Лилия Ивановна осторожно взяла его за руку. Игорь не дёрнулся, принял её порыв спокойно, но голову в её сторону не повернул! А Лили так хотелось заглянуть ему в глаза, да хотя бы через очки! Она зажмурилась в ожидании ответа на свой жест и услышала похожий на репродуктор голос:

– Дома ученики ко мне ходят. Я в квартире с ними техникой речи занимаюсь. Мне несколько человек из театрального подкинули, и образовался самотёк. Жидкий, правда, но есть. Бунин плохой автор, в смысле для сцены. – Игорь Владимирович в разговоре мог переключаться из темы в тему самым неожиданным образом и говорил более сам с собой, чем с собеседником. – У Бунина всё моно. От этого он и мыслит слабо. Мысль, она существует в диалоге, в конфликте интересов. А у него все вещи – в одну калитку, в один тайм. В них нет игры.

Игорю Владимировичу нравилось сидеть на корме и кормить чаек хлебом. Он наловчился бросать куски с расчётом, чтобы птицы могли взять их в воздухе. Если кусок падал в воду, он обязательно повторял:

– Рыбы съедят.

Само собой вышло, что Лили затеяла разговор о пьесе «Чайка» и зацепила режиссёра личным вопросом:

– Ты «Чайку» ставил хоть раз? Я, честно, не чувствую, про что у Чехова? Отчего Константин стреляется, я не понимаю. Если из-за девушки Нины, то это мелко и неубедительно.

– «Чайку» поставить невозможно. Если сделать то, что там написано, то получится такая мерзость, от которой зритель отвернётся. В Александринке старые мастера не мудрили, прочитали текст со сцены, и первая постановка провалилась. Сейчас визионеры придумывают концепции, чтобы скрыть то, что в пьесе написано. Они показывают зрителям драматические формулы. Девушка уходит от молодого человека к обеспеченному господину – сюжет понятный, да. Страдания непризнанного гения – да. Есть ещё один вариант постановки, про скуку и сумерки жизни, то есть из пьесы может получиться атмосферная вещь с чувствами и настроением.

У меня мать служила в областной драме, имела успех в роли Ирины Николаевны Аркадиной. Для меня «Чайка» – личная вещь. В чеховской пьесе убитая птица – так это мать Константина, Ирина Аркадина. В начале пьесы Константин убивает чайку совершенно бессмысленно, чаек не едят и на них никто не охотится, но в пьесе – это символическая декларация, акция. В финале из того же ружья таким же бессмысленным манером он убивает себя. Аркадина (Аргадина, Гадина) – чувствуешь, сколько ненависти заложил в её фамилию Чехов. Самовлюблённая счастливая мать никогда не любила и не ценила своего сына. Костя вырос в нелюбви. Ирина Николаевна вырастила неспособное к любви чудовище. Помнишь текст его пьесы: «…все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли… Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь». Самоубийство Треплева следует из нелюбви к себе. Если он себя не ценит и не любит, то и никого другого полюбить не может. Треплев неспособен полюбить Нину, потому что был лишён материнской любви, и Нина это хорошо понимает, именно от того, что у неё умер любимый ребёнок. «Чайка» – это страшная пьеса о суициде. Ещё чайки, они хищники, мясо едят и долго живут. Чайки – жестокие птицы, они убивают и едят птенцов.

– Не похоже, не верю. Это же комедия? Чехов написал, что «Чайка» – комедия! – Лили отчаянно хотелось сбить Игоря Владимировича с мрачного тона.

– Антон Павлович Чехов был смертельно больным человеком, но более туберкулёза его мучила гордыня. Данте написал «Божественную комедию», Бальзак – «Человеческую комедию». Чехов понимал себя писателем того же ряда и пьесы называл комедиями в тон великим. Время показало, он не обманывался на свой счёт.

Лили пыталась развеселить, раскрутить Игоря на участие в судовой викторине «Что? Где? Когда?» и предложила ему роль капитана команды. Он отказался, сказал:

– Представь, включи воображение. Кают-компания, я приеду на тележке, сяду в середине, и меня все жалеть начнут. Ты не представляешь, как это унизительно.

Одевался старик тепло, дремал в своём кресле или любовался речными видами – этого никто не знал. Глаза сквозь зелёные очки не просвечивали. Соцработник Галя редко появлялась на улице, так она называла палубу. Возможно, от избытка кислорода или вибрации корпуса теплохода у неё развилась кошачья сонливость. Она могла проспать завтрак, обед. «Кошку укачало», – говорил в таких случаях Игорь и брал со стола что-нибудь на перекус для Гали. На последнем рейсе все немного расслабились, и капитан допускал вольности с употреблением спиртного на палубе. Совместное распитие и созерцание природы сообщало Игорю Владимировичу и Лилии Ивановне особый род духовной близости. Они могли долго, долго молчать каждый о своём. Даже в момент, когда он засыпал на палубе, Лили не оставляла его.