Олме нравилось похожее на затопленную бочку просторное помещение дельфинария. В бочке жили афалины: Ева, Зевс, Альфа, Уран, Антей и маленькая Сиси. Старый и хитрый Зевс слыл лентяем. Уран высоко прыгал и умел делать сальто. Антей возил на спине двух дрессировщиков. Он отнимал рыбу у Сиси, но ему нравились Альфа и Ева. Антей долго гонял то одну, то другую по бассейну, топил девчонок и делал с ними секс, почти как человек.

Любовные игры самцов и самок возбуждали юную женщину и погружали в безысходную тоску. Она сочувствовала дельфинам в той мере, как понимала себя и обстоятельства, в которые попала. Афалины работали здесь как бесправные мигранты, осуждённые судьбой на пожизненное пребывание в бочке. Она чувствовала, что звери понимают и жалеют её. Олма легла на край бассейна и опустила руки в воду. Все документы, миграционная карта, паспорт, регистрация, полис остались у мужа. Где он?! Она не знала, точнее, не хотела знать и пыталась забыть его и всех…

Когда погиб сын, закрылся горизонт, и дорога провалилась под ногами. Олма перестала понимать: жива она или всё, что будет – уже было. Когда бросила мужа, открылась пустота, лишённая смысла и желаний. Душа не болела, совесть не мучила. Прежняя Олма вся без остатка утонула в прошлом, в тёмной воде, похожей на бездонное ночное небо, в глубоком мраке которого сварщики зажигают слабые звёзды. От этих звёзд к земле летят огненные иглы. Овладеть такой иглой можно лишь в момент зачатия, да и то на время. Ребёнок после рождения уносит её с собой, это его кут – его небесная сила. Незнакомая и непонятная самой себе женщина лежала на краю глубокой чаши. Её кут бросил её, оставил слабое грешное тело, и прелесть одиночества овладела пустым сердцем.

Слезы капали, вода стекала с пальцев в бассейн, Олма плакала. Она цеплялась глазами за блики и чувствовала, что неведомый страх душит её с такой силой, будто она на глубине, под водой, куда не проникают лучи солнца, нечем дышать, и под ногами нет опоры. Маленький Тоджи мёртвыми руками обнимает и тянет на дно. Всё небо мира сворачивается в бездонную точку и пропадает в мёртвом теле. Она кричит и не слышит своего голоса. Вода заполняет лёгкие, душит и леденеет. Олма сквозь лёд видит злое лицо мужа. Упреждая удар, она говорит ему, только ему слабые слова, которые он не слышит и не понимает: «Он мёртв, Тоджи умер, не трогай его, не бей!» Турсун укладывает ребёнка на клочок травы, берёт его за руки и пытается своим дыханием наполнить лёгкие Тоджи, затем переворачивает на живот, надавливает на спину, изо рта сочится вода, немного, столовая ложка воды. Тоджи умер от того, что она долго смотрела на белый огонь сварки, потом думала, что мальчик играет в прятки, не откликается на голос. Она медленно его искала, будто перебирала белые волосы на голове сына, и нашла, когда страшные картины его гибели образовали адский круг, бежать из которого было некуда. Тоджи лежал на дне большой бочки с водой. Турсун напрасно тревожил мальчика, вглядывался в белёсые глаза, теребил его седые волосы.

«Постриги, постриги его!» – кричал он всякий раз, когда приходил с работы и Тоджи лез к нему на руки. Утром забывал свои слова, гладил спящего мальчика по голове и нежно глядел на Олму. Она не прятала глаза, не отводила их в сторону и не опускала в пол, в эти минуты она страстно желала мужа. Олма обнимала его и так сильно прижималась всем телом, что Турсун отрывал её от земли, и она готова была висеть на его жилистом и крепком теле вечно и страдать, как Иисус на кресте. Всякий раз, может быть, не обязательно всегда, но, когда Олма видела распятого пророка, она начинала думать о муже и любви. О неприкаянной любви, существующей где-то между ними… О любви, которая связывала её и мужа, как верёвки и гвозди – тело и крест! О рукотворной любви без любви – созданной волей родителей, обычаями махалли (общины) и условиями никаха (брачного договора).

Через девять месяцев после свадьбы Олма родила мальчика-альбиноса. Турсун не сразу принял странного ребёнка, отказал в близости, замкнулся и замолчал. После разговоров с имамом он переменился и сильно привязался к ребёнку. Тоджи мог ударить мать и обзывать её бранными словами, – отец не кричал на него и не наказывал. Мальчик носился по дому как шайтан и непрерывно смеялся, в ангела он превращался лишь во сне. Олма сносила от своих мужчин всё безропотно и покорно, её тяготило чувство вины. За что и перед кем?! Она не знала и не понимала, просто чувствовала, что она плохая, никудышная и несчастная! Несмотря на то, что муж стал внимательнее и добрее в обращении с ней, она не могла более забеременеть вторым ребёнком.

– Надо ехать в Россию, там хорошие врачи, – советовал Олме отец. – Скажи своему, пусть ищет работу, да и Тоджи не будут дразнить русым. Там много таких.

– Тоджи – особенный, коронованный ребёнок! Тоджи – альбинос, а не русый, у него глаза прозрачные, красные, – возражала Олма.

– Ну и что, сама видишь, на солнце ему плохо. Махалля думает, вам лучше уехать… – Так Олма оказалась в России.