Вернулись на квартиру к Наташе на такси. По дороге Изольда взяла бутылку крымского вина. Праздника невестка не ожидала. Фраза комиссара о том, что дед Толи убил его отца, крепко зашла в мозг, но она чувствовала дистанцию, и задавать вопросы не смела. «Само собой в срок образуется», – слова комиссара ей запомнились, и Наташа решила: «Буду как он, на тормозах». Она приготовила сосиски с макаронами для детей и выставила на кухонный стол два стакана, детские, с красными ягодами. Наташа знала, Изольда сосиски не будет. Сама она обычно доедала за детьми, и ей хватало: мать так научила, сказала: «А ты ничего не готовь впрок, а то растолстеешь».

– У меня есть курица, она мороженная и её надо готовить, – сказала Наташа.

– Не надо, потом приготовишь, включи телевизор, – попросила Изольда.

Наташа включила телевизор и отдала пульт Васе. Он быстро нашёл интересные для себя и Лены мультфильмы, и с тарелками дети ушли в другую комнату.

– Может, кашу сварить, овсянку? Она быстро варится. – Наташа нарезала сыр, белый хлеб, стряхнула крошки в раковину и спросила: – Толя знает?

Вопрос сорвался неожиданно, но не для Изольды. Она знала ответ и не торопилась, размышляла. Лицо её от этого потеряло подвижность. Мысли были столь глубоки, что не отражались ни в глазах, ни в уголках губ, которые сжались до состояния «куриной жопки». Наташе сделалось смешно, настроение скакало с чёрной полосы на белую до того резво, что по ногам побежали мурашки…

– Толя не знает. Я ему сказала: «Бирон за границей кралю нашёл, но я думаю, он увёл хорошие деньги и скрылся. Многие так делают. Зачем ему сын и жена? Мы для него обуза и хвост, по которому его можно вычислить». Я квартиру сразу на другую область поменяла, и отношения с роднёй Бирона прекратила. Переехала и думала: «Детдомовские живут, и я такая буду». Здесь родственников у нас с Толей нет.

– И он поверил?

– Больше не спрашивал.

– А Королёв, ваш отец, правда, в оперном театре инженером работал? – Наташа говорила тихо, боком и отвернувшись, а Изольда и не искала у неё сочувствия.

– Это правда. У нас сад был с домиком. Отец его из декораций собрал, на фасад щит с гербом прибил. В огороде щеголял в театральной шляпе с перьями. Домик с колоннами соседи «малым театром» называли. Там артисты собирались и куролесили… За убийство Бирона отцу одиннадцать лет дали. Он семь отсидел и умер. За него выпить надо. Я часто его навещала, посылки возила, тайно от Толи.

Изольда налила по второму стакану, выпила, подвинула к себе тарелку Лены с недоеденной сосиской и замолчала. Возможно, она потеряла сознание или, наоборот, ей открылась ослепительная бездна, в лучах которой Изольда не видела собственного тела и не стыдилась наготы. «Душа не имеет одежды, без одежды можно жить вечно», – это была надпись на воротах в бездну. Изольда очнулась, когда полностью очистила тарелку. В глазах стояли слёзы, через минуту они потекли ручьём. Вывернутая, кривая улыбка перекосила лицо, которое стало детским и глупым. Лиза тужилась и не могла разродиться рыданием, и когда сквозь удушающие спазмы голос вырвался наружу, то Наташа услышала второй голос. С громким рёвом в кухню явилась Лена, следом за ней Вася, и они кинулись к бабушке утешать её и сочувствовать.

Ранее Изольда не плакала, во всяком случае, Наташа такого не видела. Утешать взрослых и старших ей не приходилось, поэтому проявить сочувствие к свекрови она не сумела и молча ожидала окончания эмоционального срыва. Когда паузы в плаче стали увеличиваться, Наташа распорядилась:

– Дети, пора, надо одеваться. Мы пойдём Лизу провожать.

Солнце опустилось ниже облаков. Длинные тени умножали количество домов и деревьев. Перистое небо потемнело, сделалось сизым, сизокрылым. В ожидании вечера городской пейзаж загустел длинными, вытянутыми с запада на восток тенями. Время мягкой, влажной акварели ушло. Только яркое, вязкое масло, которым художники красят громкие, похожие на симфонический оркестр холсты, могло передать состояние Изольды. В часы пик количество пешеходов, машин и опавших листьев радовало сердце.

– Какая красота! Какая красота! А воздух, чистый, прозрачный, – сказала она.

– Да, – согласилась Наташа.

Они свернули с улицы на детскую площадку. Вася и Лена устремились на горку. Наташа присела на лавочку и закурила.

– Ну и что. Ну и ничего, – сказала Лиза.

– Что ничего?

– Не надо ничего делать. Пусть идёт своим чередом.

– Мы не поедем на суд?

– В природе всё само собой стремится к равновесию. И не надо будоражить. В рублях и штуках мы не более опавших листьев под колёсами. Мелочь.

– А я бы поехала. Помните, Толя говорил: как квартиру получим, третьего родим. Он так хотел. Я бы поехала за третьим, вдруг свидание дадут, разрешат. Там же нормальные люди.

– Про то, что в военкомате услышала, про отца моего, никому не говори. Не надо. Толя узнает, может погибнуть, сама понимаешь его положение.

– Он на суде из личного дела узнает, а, может быть, уже узнал.

– Этого я боюсь, поэтому и ехать струсила.

– А что там написано?

– Написано обычно, что в таких случаях пишут. Во время распития спиртных напитков в садовом домике конфликт между тестем и зятем завершился убийством. Ну и прочее. Ну, ты не думай, что отец у меня такой. Я не могла тогда никому рассказать о том, что произошло. Толя маленький был, и тяжело, ты не представляешь, как тяжело жить. То, что я тебе скажу, ты никому и никогда, ни родителям, ни детям, даже после моей смерти.

Дура я дура. Бирона любила, как сумасшедшая. Всё ему и для него. Толя, слава богу, на него мало похож, можно сказать, совсем никак. Бирон меня этим попрекал, когда ругались. Бирон красивый. Не так, чтобы модельная внешность. Нос короткий, щёчки пухлые. Он брал манерами, одеждой. Крем, духи, брился тщательно, в салоны косметические ходил. Бирон работал в маркетинге, я в – бухгалтерии. По должности ему надо было соответствовать генеральному уровню. Я ему сорочки на каждый день, брюки гладила, ботинки мыла, как президенту. Представляешь, Бирон научился с акцентом разговаривать, как европеец, чтобы фамилию оправдать. Вилку в левой руке держал. Сама понимаешь, женщинам холёные нравятся. Хорошего о нём скажу, не матерился и не дрался. Что на выездах творил, одному богу известно. По слухам, он там на проститутках в основном упражнялся. Ревновала без меры и сцены устраивала, по карманам шарила и следила. Соседи по саду тогда сообщили, что он с девкой в домике. Я нагрянула, и правда! Девка огородами бежала, а у меня всё внимание на нём. Попался подлец! В белый спортивный костюм вырядился! Задушила бы гада, так во мне всё вскипело. Схватила палку какую-то, хотела огреть, а в домике не развернуться, и я пихнула его в грудь. И тут только почувствовала, как оно о пол брякнулось, что я не палкой, а железным ломом его пырнула. Он лежит, изо рта кровь, сказать ничего не может, захлёбывается. Я отцу позвонила. Папа приехал и сказал, мол, у тебя сын и ещё молодая, я на зону, а ты скажешь, что я Бирона со дня свадьбы не любил, хотел долбануть, а получилось, что пырнул ломом, а ты нас разнимала. Отец всё так точно разложил, что оно так и сложилось…

Наташа глядела за детьми, вполуха слушала и молчала. Вася играл в догонялки с мальчиками, а Лена копалась в песочнице. И когда Елизавета замолчала, она не обернулась на неё, но подумала: «Зря Толя говорит, что Бироны – солдатская фамилия, она – благородная. Он человека убил и защитил мою и свою честь. Мать мужа не пожалела, хотя она всего навсего – биронша».

Тёмное синее небо без звёзд и луны наполняло надеждой и верой в силу круговорота и грядущее возрождение голые ветви октября. Изольда глазами отыскала детей на площадке и добавила:

– После Бирона я зареклась – больше никаких мужчин. Он мой единственный и с меня хватит, буду верность ему хранить. Перед ним и отцом я виновна. Отмыться мне уже никто не поможет. Две души загубила и свою. – Изольда показала Наташе открытые пустые ладони. – Забыть не могу. Думаю, он умер оттого, что захлебнулся… Надо было его на живот повернуть…

– Пора идти, темнеет и песок сырой, холодный. Лена может простудиться. – Наташа поднялась со скамейки. – Я хочу к Толе, увидеть его, сказать, что я рядом и его люблю. Это важно и необходимо, остальное нас не касается.