Радость является следом за ожиданием, пусть иногда трудным и длительным, а горе никогда, никогда не бывает званным и желанным, оно вламывается, ставит человека на колени и тогда, кто может – молится, кто не может – стонет.

Изольда Анатольевна никогда не звонила невестке просто, просто поболтать, всегда по делу, поэтому Наташа невольно вздрагивала, когда видела её имя в телефоне. Их отношения в значительной мере были административными. От Изольды в адрес невестки исходили в основном указания и предложения, от которых Наташе часто приходилось уклоняться. В этот раз тётя Лиза сказала, что надо идти с детьми в военкомат, она уже договорилась и срочно. На все вопросы Изольда Анатольевна ответила сразу:

– Нет. Толя живой и даже не ранен.

– В плену, на той стороне?

– Нет. Здесь он. Ты детей собирай, покорми, воды возьми.

– Тогда зачем идти в военный комиссариат, ещё и с детьми?

– Они реализуют меры правовой и социальной защиты граждан и членов их семей, я читала закон, знаю.

– Значит, погиб… или натворил что, – догадалась Тата.

– Да, собирайся, – оборвала разговор Изольда.

Наташа немного не узнала свекровь, когда та вошла в квартиру. Из неё будто стерженёк выпал, уверенность в повадках и голосе убавилась, и на ногах туфли – без каблука, кроссовки – под юбкой?! Васе она принесла трансформер, но не в коробочке, а уже собранный, сказала, что сама сделала по картинке. Лене подарила пушистую мышку на верёвочке, чтобы не убежала. Изольда просила не спешить, сказала, что время на дорогу есть, и добавила:

– Отец Муслима приходил, сказал, что Муслима убили. Толя его убил. Как? Я не знаю, и он не знает. Земляки какие-то донесли. Ему надо, чтобы мы срочно запрос по Толе в военную часть отправили и в прокуратуру запрос. Ему документы, свидетельство о смерти на Муслима надо… – От таких вестей Наташа потерялась. Что делать и говорить, она не знала и смотрела Изольде прямо в глаза, в надежде на помощь. – Сидел бы сейчас Муслим на зоне, так был бы жив.

– Я сама виновата, испугалась сильно.

– Не испугалась, а запугали тебя, преследовали, принуждали, хором драли. Вот что надо громко и уверенно говорить. По иностранному… «ха-рас-смент» называется, – на выдохе по слогам разложила чужое слово Лиза.

– А сам он что, не может запрос написать?

– Не может, потому что предателям и родителям предателей в армии доверия нет. Он у комиссара уже был, ругались они. Обидчик твой иностранцем стал, воевал за НАТО, наших пачками убивал, так отец его сказал.

– Он угрожал тебе?

– Нет.

– А про меня что говорил?

– Ничего, говорил: «Женщина не бойся, мы тебе мстить не будем. Не будем судить мальчиков по нашим обычаям и закону. На войне свои законы».

– Я ему: «Какая я тебе женщина, женщины твои в ауле. Меня Изольда Анатольевна зовут. Забыл или язык не поворачивается!» В общем, я поняла, что у них везде свои люди. Там, со стороны ВСУ, говорят, что пропал без вести. Здесь кто-то видел и достоверно знает, что Толя убил Муслима. У нас по пленным документы не дают. Он хочет, чтобы мы поехали и добыли уголовное дело или выписку об убитом. На основании этого документа он сможет получить свидетельство.

– Далась ему эта бумага.

– Его не бумага, его имущество, наследство интересуют. У Толи за душой, кроме долгов и тебя с детьми, ничего нет, а у того умотаться, – Лиза указала рукой на кого-то там, наверху.

– Деньги предлагал?

– Кому и за что! Говорил, дорогу оплатит, машину с водителем может дать. Деньги они считать умеют лучше нас с тобой.

К зданию комиссариата Изольда с Наташей подъехали на такси. Вокруг тихо, пусто, все таблички на прежнем месте.

– Сегодня у них день работы с документацией, а нас примут, я договорилась, – пояснила Лиза.

Кабинет военного комиссара удивил Наташу крашенными салатной краской стенами, убогой мебелью и высоким, более трёх метров потолком. Она усадила детей на старый с прямой спинкой диван. На куртке начальника прочла фамилию «Старовойтов», имени не было.

– Характеристику из части на вашего контрактника я получил хорошую. Пишут: отличный специалист, исполнительный, бережно относится к технике, направлен в гарнизонный суд, находится под арестом, за что именно, не пишут, – подполковник обращался к Изольде Анатольевне, как старшей по жизни и семейному званию.

– Вот нам туда и надо, в гарнизонный суд успеть на заседание, потому что у нас есть информация. Она открывает особые обстоятельства. Мы доберёмся самостоятельно. Предписание нам сделайте, командировку и пропуск на территорию гарнизона.

– А взвод мотоциклистов с пулемётами вам не нужен? – шутка Старовойтова повисла в воздухе. – Пропуск на территорию вам может выписать только суд. Командировку, вы понимаете, я дать не могу, потому что вы не являетесь сотрудниками комиссариата. Но допустим, вас допустили до участия в суде. Что вы можете сообщить по существу дела?

– Валентин Судаков, Валентин Иванович, черноморский моряк, участвовал в обороне Севастополя, попал в плен, в концлагерь и бежал оттуда. Освобождал Берлин уже в составе штрафного батальона. – Изольда говорила стоя, представляя перед собой в лице подполковника гарнизонный суд. – Батальон на передовой оказался без связи. Командир послал одного бойца на линию. Он не вернулся. Послал второго. Он не вернулся. Послал Судакова. Валентин быстро двигался вдоль провода, и когда поднялся на пригорок, то в ложбинке увидел немцев, человек двадцать. Они его заметили. Деваться было некуда, и Валентин с криком: «Ура-а!» – бросился в атаку. Одного немца уложил из своего ППШ сразу, потом второго, который попытался скрыться, прошил вдоль спины, а остальные, сбившись в кучу орали: «Гитлер капут!» Среди немцев была девушка с длинной косой. Немцы объяснили, что она и её парень – жених и невеста, у них свадьба. В концлагере Валентин научился немного говорить по-немецки и объяснил немцам, что они его пленные, что за ним, за спиной идут войска и заберут их с линии фронта, а у него есть дела, приказ. Валентин восстановил линию связи, и так как он трое суток не спал, то уснул сразу возле провода. Когда он проснулся, настали сумерки. Судаков пошёл обратно в свой штрафбат. На пригорке, под которым взял в плен немцев, окапывалась батарея. Валентин оглянулся и в ложбине увидел груду тел. Артиллеристы расстреляли всех его пленных. Валентин бросился с кулаками на командира батареи, мол, ты что творишь, расстрелял моих пленных, я им жизнь обещал! Командир достал свой пистолет и сказал, что застрелит его здесь, до кучи с фашистами… Фашистов надо давить, убивать… – Изольда остановилась от удушающего спазма.

– Ну и что, к чему это. О войне либо хорошо надо говорить, либо никак. Там такое случается, что люди всю жизнь пытаются забыть. Вы взрослый человек и меня понимаете.

– Я главное не сказала: рассказ я слышала от деда Вали, и его правнук Толя с детства знает от меня эту историю. Пленных он убивать не будет. Толя не из тех, кто убивает пленных. А его в этом обвиняют.

– Ну-у, вы и я, мы не знаем, в чём его обвиняют, и не надо гадать. Там могли не заметить несчастного случая или замять с понижением в звании. Проблема другая, странный он парень. Командир части сказал, что Рут пришёл к нему и доложил, то есть признался в убийстве или оговорил себя? Надо разбираться.

– У него особые причины. Мы для этого и пришли, чтобы рассказать. – Изольда жестом показала Наташе, мол, вставай и выкладывай.

Из рассказа Наташи подполковник Старовойтов понял, что случай обычный, и жизнь в городе не меняется к лучшему. Хозяин торговой точки предъявил Наташе недостачу в немыслимом для неё размере. Муслим обещал уладить проблему, если она будет сговорчивой. Девочку развели на пустом месте, и опустили до положения групповой девки. Спас Наташу отец, закрыл её дома. Естественно, вышибать из отца несуществующие долги никто не пытался. Потом из армии вернулся Бирон, и жизнь у Наташи стала налаживаться. Старовойтов посмотрел на детей. Девочка уснула на диване. Мальчик лежал рядом, не спал, глазами следил за комиссаром, взгляд колючий. «Чужой. Оберегает сестрёнку, её сон», – понял подполковник и разговаривать с ребёнком ему расхотелось, а любопытно Старовойтову было, понимает ли мальчик, кто его отец?

– Похож? – спросил подполковник.

– Не очень, на отца моего больше похож. Они дружат.

– Был запрос, и я отправил личное дело вашего сына в гарнизонный суд. Там написано, что его дед Анатолий Александрович Королев судим за убийство вашего мужа… – Старовойтов оборвал фразу, оттого что Изольда энергично остановила его умоляющим жестом. Комиссар не сразу нашёл поворот для продолжения беседы. – Я ищу убедительные зацепки для представления, чтобы вас допустили в процесс, но не советую ехать. Вы можете навредить сыну.

– А сколько ему могут дать?

– Во-первых, ваш сын и муж может потерять контракт. Для семьи это важно, потому что ипотека. Могут дать срок, что неплохо, жив будет. Или отправить в штурмы… В худшем случае выплаты по ипотеке возьмёт на себя армия. Могут в дурку списать, многих такой вариант устраивает. У него есть выбор, а у вас нет. Родственники армии не указ. Повлиять на суд вы не сможете. Советую внимание не привлекать, не шуметь, в соцсети ничего не выкладывать. Само в срок образуется. Кто умеет – молится, кто не умеет – надеется.

– А этому, отцу Муслима, что надо? – спросила Изольда.

– Что надо, того нет. Он деньги пасёт. За него не волнуйтесь, своё не упустит.