В машине Юра разглядывал Полину в позиции водителя. Кресло придвинуть он не догадался. Девчонка с трудом доставала педали, баранку держала на вытянутых руках. «Если что, не выкрутит», – подумал Юра. На ней, собственно, ничего не было, юбка выше колен, джинсовые под цвет юбки тапочки, белый топик без лифчика, волосы собраны под пёструю резинку, рюкзачок она бросила на заднее сиденье.

– Ух, – тяжело вздохнула Полина, когда машина остановилась, – ехала как с инструктором на экзамене. Ты так на меня смотрел! Даже вспотела.

– Надо было кресло подвинуть… у меня вот, – Петрович извинился и достал из бардачка полотенце, – видишь грязное, руки вытирал.

– Здесь, во дворе, новая сауна, я там не была, но интересно, поэтому ты сходи и договорись. Закажи, что положено, если не понравится, мы поедем в другое место… Я в машине подожду.

На улице Петрович внимательно огляделся.

– Под камерой машина, под камерой стоит. Возьми, мой паспорт, посмотри на всякий случай…

Петрович заглянул в паспорт. Полине Павловне Милославской восемнадцать исполнилось в прошлом году, жила она рядом, на проспекте, но фото? На фото он увидел ребёнка, ясноглазую школьницу четырнадцати лет, невольно вздохнул и механически вернул паспорт.

– Скажи, что я – красивая?

– Спрячь его. Вот взять ты и я, большая разница. По уму ты тянешь лет на тридцать, а я – на тринадцать, мне неловко с тобой.

– Значит, я – некрасивая? Да-а! – Полина резко, с визгом тронула машину, развернулась и выехала на проспект. Петрович растерялся. Машина исчезла. На асфальте – чёрный след. Город вдруг опустел и свернулся в точку, в которой пропала Полина. Он замер. Какой смысл двигаться, когда её нет?

Машина появилась минут через двадцать и встала возле Петровича. Полина громко, безжалостно хлопнула дверью. Она переоделась в элегантное платье с пуговицами и широким поясом. Стала старше и намного дороже в том смысле, что таких женщин робкие мужики обычно обходят стороной. Юра на миг остолбенел, чуть откатил и внезапно заграбастал девчонку. Обнял длинными руками на два раза так крепко, что забыл всё и сразу. В сердце булькала одна фраза: жить надо страстями!

– Ты самая, самая красивая, гений красоты явилась мне, – вспомнил Петрович.

– Врёшь, не умничай, стихи ты не любишь и я тоже, про любовь ничего не знаешь и я тоже. Авось, не пропадём… Прорвёмся к звезде пленительного счастья, а если нас за это повесят, то невысоко и ненадолго. Они минут пять дрыгали ногами – всего-то.

– Кто они?

– Декабристы. Павел, Кондратий, Сергей, Михаил и Пётр, я всех знаю. Мы на проспекте Декабристов! Да пусти ты. – Полина принялась капризно дрыгать ногами.

– А я и забыл. Забыл деньги, деньги в машине, ты же на моём месте сидела. Я и запутался. – Юра с трудом, как не свои, расцепил руки.

Под вывеску «Зевс» они прошли вдвоём. На рецепции Полина проявила неожиданную для Петровича хватку, заставила дежурную открыть кладовку и выбрала новое постельное бельё с бирками и такие же полотенца.

– Мог бы и сам всё сразу взять, в номер принести. Хорошо, что сообразил за шампанским сбегать, – ворчала она, застилая постель.

– Я не знал, обычно бельё в номере лежит или застелено. Хотя, знаешь, вспомнил, в Нью-Йорке мне под расписку выдавали, разворачивали, крутили перед носом: вот так и так, что дыр нет, и кидали в наволочку. Потом я всё принёс обратно, и она опять крутила грязное бельё, каждую вещь…

– Это новый отель, бордель, сауна, тренажёры – в одном пакете. Я его в Интернете нашла, ремонт свежий, посетителей мало… – Полина разделась, завернулась в полотенце, потом распахнула полотенце, обнажила себя и сделала несколько круговых реверансов под известную только ей музыку.

Юра не подхватил танцующий циркуль в полёте, не впал в восторг, у него не получилось, он просто смутился. Его душевные движения были другие, невнятные и неуловимые, как мыльные пузыри.

– Не спеши, подумать надо, присмотреться. Не готов я и ты не готова. – Он открыл и разлил по стаканам шампанское. – Я, я, думаю, что, может, мы поженимся. Будут дети, мальчик, два мальчика. Представляешь, такое счастье… Аля и Валя, Алексей, Валентин. – Глаза его вспыхнули, и стены осветились ровным глуповатым светом.

Внезапно Семилуков оказался на закрытой мокрым туманом трассе, по которой топил в гору, топил, топил упорно до тех пор, пока не въехал в облако. На выходе из облака к свету он растерялся, потому что увидел бога. Да, он в этом был уверен, глазами видел, что это большой бог. Он въехал в него, как ребёнок пальцем в манную кашу, случайно, не хотел и получилось. Счастье длилось недолго, машина прошла сквозь бога. Он очнулся в сером тумане. Серый свет навалился на глаза. Петрович чувствовал, что Полина обнимает его и прижимается к груди.

– Я не знала, что ты умеешь мечтать.

– Да и я не знал.

– У тебя приступы бывают?

– Нет.

– Думала, приступ какой-нибудь начался, когда ты минуту молчал и глазами не моргал.

– Да.

– Ты слышал меня?

– Нет, я даже не заметил ничего, ничего не чувствовал.

– Что ты видел?

– Бога, я так думаю, он тёплый и мягкий, кроме шуток, я серьёзно. Он такой огромный, что вблизи – его вообще нет, не видно и не понятно. Он типа жидкой каши или киселя серого, я в него на машине въехал.

– Шутишь?

– Нет, нисколько, я насквозь его прошёл. Думаю, это он играет с нами, утром я выехал в пенсионный фонд, а ты поймала меня на перекрёстке…

– Ну, нет. Это ты подъехал ко мне, остановился и предложил прокатиться. Думаешь, я так тебе и поверила, что ты едешь в пенсионный фонд?!