Сауна нагревалась медленно. Юрий Петрович опасался Полины, чувствовал, что между ними существует тонкая, непонятная преграда. Он развлекал её байками про Америку. Туда Семилуков попал самостоятельно. У него умерла тётка, и ему досталась часть наследства. Он решил не делиться деньгами с родственниками, потому что средств хватало только на билеты в Нью-Йорк.

– Знаешь, я с детства слышал: «Америка, Америка, Америка!!!» Все вокруг: «Пи-пи-пи…» Из каждого утюга: «Америка – рай!» Охота была посмотреть – и тут оказия с тёткой подвернулась! Махнул сразу в Нью-Йорк. На Манхэттене всё дорого, но я нашёл хостел. Коридор длинный, длинный, не поверишь, не короче Китайской стены, и сплошные двери. Мне досталась комната номер тысяча с чем-то, метра четыре, с окном. Потолок, ну, как в машине, низкий. Мебель кукольная: кровать, раскладной столик, маленький телек, стула нет. К соседу-индусу заглянул, ба-а! у него и окна нет, кладовка кладовкой.

На улице еды навалом, кругом будки на колёсиках. Виски – море, цены, как у нас. Главное, хотел подняться на статую Свободы и на Билдинг. Статуя маленькая, подставка у неё высокая. Внутри винтовая лестница, смотровая площадка в голове, вид – шикарный! Я в оконце просунулся, ну-у, умотаться. Я – в Нью-Йорке, представляешь?! На статуе Свободы, ёлы-палы, ёлы-палы… ну-у, думаю, колобок въехал в глобус!

– Ты же языка не знаешь?

– Ерунда, в Нью-Йорке все русский понимают. Говорю, руками махаю, и они меня понимают, легко. До остановки, до магазина могут проводить, особенно чёрные, даже рады, что к ним обращаются. Я сразу говорю: «русский», так они на десять раз всё объяснят и покажут, народ там внимательный, лучше, чем в Москве.

– А ещё куда, где был?

– Я не любитель. Пиндостан посмотрел и как отрезало… Везде одно и то же, хотя в Майями был, там старшая дочь два раза рожала. Внуки у меня – американцы! Штаны мои видела, я их там купил, настоящие… Младшая дочь – в Новой Зеландии живёт. Зовёт с внуками сидеть. Я там был, написано, что город, а на деле длинная деревня. На 100 километров вдоль берега домики, домики, домики и пальмы. Дочь: мы тебе машину купим, будешь кататься. А то я за рулём не сидел? Понимаешь!

– Дочери у тебя красивые?

– По-разному. Старшая в меня получилась, модель, в волейбол играла, там и познакомилась. А младшая с характером, огонь. Вторым браком за иностранца вышла и в Зеландию укатила.

Наконец сауна разошлась до состояния, что разговаривать и двигаться не хотелось, горячий воздух обжигал кожу.

– Хорошо.

– Хорошо.

Повторяли они тихо, утешая друг друга. Петрович не шевелился, с длинного носа капал пот, и это веселило Полину.

– Нормально, нос – он всю жизнь растёт и уши, а почему у тебя пупок наружу, а у всех вовнутрь торчит?

– Бабушка так завязала. Она сказала маме: рожать будешь дома! Вот я и родилась, дед ещё помогал. Мама говорила, ругались они между собой крепко, пока меня доставали.

– А отец что делал?

– Его до родов не допустили, он же ребёнок ещё.

Юрий Петрович не расспрашивал Полину о близких, опасался спугнуть или расстроить. То, что девушка – не проститутка, он понял в баре. Откуда она – это не вопрос, его волновали мотивы поведения. Почему он оказался в её колоде? В номере Юра почувствовал, что, возможно, Полина – девственница, наивная девушка, и стал вдвойне осторожен с ней.

Возле Семилукова она держалась, как старшая подруга, и это у неё почему-то получалось. Когда Юрий Петрович пытался взять её на руки и поднять из подвала на этаж, Полина засмеялась и сказала, что не надо. Взяла его под руку, в этом не было необходимости, но, видимо, была душевная потребность равновесия. В момент, когда рука коснулась его плеча, Юра почувствовал её дрожь и безмерную отвагу? В номере они выпили по стакану шампанского. Полина разбила о пол один стакан, потом второй, подошла к Юрию Петровичу, обняла и сказала:

– Делай со мной что хочешь, я твоя, не бойся, я согласна.

В его жизни Полина оказалась первой девственницей. До неё у него не было чистых женщин. Все имели опыт отношений и любили до него других. Для них он был очередным, может быть, полезным, но определённо не единственным и любимым. В то, что Полина отдалась ему по любви, Юра поверить не мог. Тогда выходит – без любви, был секс, игра, цирк?!

На арене нет бога, нет любви и страха, там есть глаза, скованные одной точкой, сто, тысяча пар. Под куполом раскрылся шар смерти… Завершить адский круг размышлений Петрович не успел: в окрылённом состоянии резко и бодро Полина вышла из ванной. Она не улыбалась, непонятная и недоступная радость переполняла её, – избыток этой огненной материи мерцал на губах:

– Эй, не спи, герой! Мне понравилось, Юра, спасибо, получилось супер. Мы вернёмся сюда вечером, а пока, пока ты хочешь есть? Нет? Ресторан, мясо убитых животных, красное сухое, кофе с пенкой, жирный крем, липкие руки. Это скучно. Это отвратительно! Ты любишь толстых женщин? Ты говорил, что видел бога, он сладкий и мягкий… как баба. Да?!

– Я так говорил, но про женщину не помню.

– По секрету, я тоже видела его, другого… В чёрной, чёрной комнате, чёрный, чёрный человек… – Полина прижала большую седую голову к своей груди. – Когда ты начал меня долбить, я не знала, чем заняться, и стала считать барашков, знаешь, как перед сном. Меня бабушка учила, барашки прыгают через забор, и приходит сон. И вот когда прыгнул семьдесят второй или семьдесят третий барашек, у меня в голове что-то лопнуло, бум-м, и потух свет. Я провалилась к чертям собачьим. В астрал. Там густой газ, в котором трудно двигаться. Мертвецы не дышат, а тихо смердят. Глаза открытые. Они понимают всё: что было и прошло, что есть и готовится к рождению. Мёртвые жили до нас, прежде нас, они видят – тебя и меня – здесь! Мы следствие, а они – причина жизни. Смерть причина всего сущего. Мёртвые, знаешь, это масса солнца, а живые люди – огненные языки, солнечная корона. Миллиарды бывших, ушедших – они наши родители, создатели – наши боги. Я немного умерла, пока ты долбил, поэтому видела: у них глаза светятся! Бабушка говорила: «Поживёшь с моё и увидишь мертвецов, но не бойся. Они вот, за тонкой занавеской, всё видят и слышат…»

Полина сделала несколько движений, попыталась поймать нечто, соскочила с кровати… Семилуков смутился и опустил глаза:

– Я как-то стариков своих уже забыл, а ты вспомнила. Отца, можно сказать, не помню.

– Видишь, дыра во лбу, ты мне духовное зрение открыл. Дыра не светит, но сквозит, холодно от неё и страшно. Вижу мертвецов на вечном просторе, их тьма бездонная.

Юрий Петрович привлёк Полину и закрыл ей лоб широкой ладонью:

– Тебе плохо, может, голова кружится?

– Женщины если страдают, так от жажды жизни, они от этого делаются жадными и живучими. Так, значит, что я хочу, Юра, что я хочу? Ты не куришь или бросил?

– Нет, то есть да, бросил.

– Сегодня мы будем курить кальян.

– Это здесь?

– Может быть, но мы поедем в город, там круто покурим. Маме фото сброшу с кальяном, чтобы дома не волновались и сегодня меня не ждали.