Серое здание администрации не украшало центр города. Ни колон, ни лепнины, крыша плоская, у входа – полицейский. «Чисто тюряга для жуликов», – Юрий Петрович так думал не потому, что не любил власть или она его обидела. Он жил с ней без любви, в соседях и помнил, как долго расширяли городскую площадь и строили этот горком. На его памяти здания старились, центр превратился в захудалый район, застроенный купеческими развалюхами, бревенчатыми бараками и неопрятными, но ещё крепкими изнутри сталинскими домами.

Семилуков вёл машину легко, будто под колёсами лежал не асфальт, а – рельсы. Петрович навигатором не пользовался, север и юг он хорошо различал, потом язык всегда при себе, хоть до Киева, хоть до пенсионного фонда доведёт! Раньше, когда жена пенсию оформляла, контора фонда сидела на Фучика, в жёлтом здании. Юрий Петрович прекрасно знал, где расположен пенсионный фонд, а теперь его из центра убрали, слеповатых и колченогих сослали на деревенскую гарь, на окраину, утыканную монолитными точками и одетую в рекламу так, что ни названия улицы, ни номера дома не найти… Где его теперь искать, этот фонд, непонятно.

У перекрёстка Семилуков прижал машину к обочине, просунул в окно голову и вежливо крикнул:

– Эй, красавица, скажите, где здесь пенсионный фонд?!

Девушка нашла машину глазами, достала из уха наушник и шагнула на газон.

Петрович повторил вопрос.

– Дверь открой, я покажу, – сказала она и пристегнулась.

Машина Петровича покорно развернулась, задами обошла торговый центр и уткнулась в одинокую жилую точку с вывеской «Суши-бар».

– Всё, приехали, – сообщила незнакомка.

Юрий Петрович огляделся в поисках вывески пенсионного фонда и нечаянно попался – глаза в глаза. Она разглядывала его, как вещь. «Засада», – понял Петрович и распустил на лице робкую беспомощную улыбку. По жизни Семилуков был верзилой, рост 193, вес 95, глаза голубые, взгляд глуповатый, лучистый и доверчивый. По масти – шоферюга, в смысле ворюга, так он о себе отзывался. Работал много, но отчество не заслужил, с детства все называли его только по имени, как ребёнка – Юра, Юра… В пенсионный фонд Юра надел лучшие, купленные в Майями, джинсы, светлую футболку, белые туфли, серьёзную золотую цепь и перстень с чёрным камнем.

Юная незнакомка улыбалась приветливо, как хозяйка массажного салона богатому покупателю, хотя всё было наоборот и не так, и уже не важно, что было, потому что она в этот момент коснулась рукой его волос и взяла за ухо:

– Хочешь есть?

– Да, киса, – согласился Петрович.

Он степенно вышел из машины, отстегнул ремень на её кресле и галантно подал руку. Они торжественно поднимались по широкой лестнице, ведущей к суши-бару. Она вела, и он доверчиво следовал мелодии. Петрович легко вписывался в ситуацию, в плавании по течению и вождению накатом длинных фур считался мастером.

Зал японского бара был разбит перегородками на мелкие коробки. У стены – тёмные закутки, вдоль окон – светлые, с видом на улицу. Юрий Петрович попал в тёмную коробку с красным фонарём:

– Ты здесь работаешь?

– Нет, я не работаю и не учусь… Не волнуйся, денег мне не надо. Смотри: о-оо-ооо! – Купюры наличных мелькнули и исчезли в рюкзачке. – Деньги есть.

– Закажи что-нибудь себе и мне. Я здесь первый раз, – «и суши не люблю» хотел он сказать, но вовремя остановился и добавил: – Меня Юра зовут, а тебя?

– Знаю, «Петрович», прочитала твой ник в машине, а я, меня зовут Полина, – зажав нос пальцами, низким голосом ответила девушка. Примечательной деталью в её лице был именно нос с горбинкой, ещё острый подбородок. Глаза узкие, тёмные, ногти не крашенные. «Сколько ей лет? Похожа на школьницу, похожа на мать или на отца. Отца видно – нет?» Петровичу хотелось, чтобы девчонка была постарше, девушкой лет тридцати! И действительно, в красном свете, в очках, листая губами меню, она сделалась иной, превратилась в стареющую сутулую бесцветную учительницу.

К суши принесли много соусов и бокал воды.

– Это что?

– Бокал – тебе. Я всё вижу, думаешь, к этой селёдочке граммов сто, сто пятьдесят водочки?! – она указала на роллы.

– А-а… это не селёдка.

– Юра, пей вино, я машину поведу. Ты не бойся, я с детства за рулём, у меня права есть. Мне твоя «хонда» сразу зашла, хочу покататься на новенькой машине.

Юра взял бокал, понюхал: там действительно была водка!

– Куда поедем?

– Ещё не придумала, последний раз с мужчиной я была на свалке. Там воняет крепко, много бомжей и диких собак, но мне понравилось. На Поганке я тебя буду грабить и убивать! Понял, думаешь у меня откуда столько наличных, у меня там друзья. Смотри. – Полина включила смартфон. – Я с бомжами…

– А почему на этом селфи ты не улыбаешься?

– Волновалась. Было стрёмно, по-настоящему. Я привезла мужика на Поганку, машину его заглушила, хвать ключи и пошла. Он кинулся за мной, я побежала к бомжам, которые там ковырялись, и он побежал. Я ему: «Стоп. Ключи денег стоят, выкладывай всё». – Он пушку мою увидел и понял, – попался. Я бомжам: «Деньги, деньги, денег дам! Он мне денег должен!» Они русские, сообразили быстро. Я им рукой показываю, обыскать! Ты бы видел, как они его грязными руками лапали! Он там… на колени упал и, что интересно, креститься размашисто стал. Ну, я не люблю завывания всякие. Деньги я бомжам дала, половину себе оставила.

Юрий Петрович увеличил фото, вгляделся, бомжи настоящие, морды битые. У одного, который моложе, левый глаз, похоже, слепой. Старый улыбается, дурак дураком, зубы, ужас…

– Юрий Петрович, чего задумался? Тебя ожидают великие дела. В жизни всегда есть место подвигу! Жить надо страстями, чтобы не было мучительно стыдно, так меня учила бабушка. Согласен?

– Согласен, едем на свалку, я созрел, там мне самое место. Пользуйся с удовольствием. – Юрий Петрович улыбнулся. Перехватывая инициативу, он в один глоток осушил бокал и расплатился карточкой. Уже на выходе подумал: «Кого она изображает, на кино не похоже, мультик какой-то. Жесты, интонация не её, слова чужие, чьи – непонятно».