Болтовня соседа по палате не раздражала Сергея Фёдоровича. Он настолько устал и вымотался за последние три месяца, что когда попал в госпиталь, то потерял всякое желание говорить и действовать. Под капельницей Усенко уснул и не просыпался, когда Малафеев кричал, мол, кончилась капельница и когда сестра доставала иглу. Он отключился и был счастлив, если отсутствие присутствия можно так назвать. У него была редкая психическая болезнь, он не мог забыть ничего из того, что было, потому что жил воспоминаниями, и лишь сон освобождал его от бремени прошлого.

Двух месяцев не прошло с того дня, как умерла жена. Нельзя сказать, что он любил её, этого будет недостаточно, любовь пустое бессмысленное слово. Он не помнил, что говорил своей Надежде, мол, любит, такого не было. Про любовь толкуют интеллигенты и звёзды из телевизора, у них есть лёгкие деньги! Они страдают от безделья, жалуются друг другу, а рабочий человек дышит и не стонет: о, воздух, я люблю тебя, дайте мне воздуха, хочу много чистого воздуха! Здоровый человек лезет в клеть, в шахту и не думает о сердце, не разговаривает с ним, оно просто есть и точка. Так и Надежда Ивановна – в жизни Сергея, как сердце и воздух! Она дочь шахтёра, он сын шахтёра, точка. Пришёл из армии, женился, точка. Старшую дочь назвали Валентиной, младшую – Верой, точка.

Куда Сергей, туда и Надя, он в Заполярье, на Кольский полуостров за длинным рублём, и она туда же. У Нади открылась хроническая лейкемия, врачи прописали перемену климата и возвращение в родные места. Сергей Фёдорович собрал вещи и вывез семью на Урал, на родину Надежды. В посёлке они жили не в любви, а в ожидании чуда. Ходили по врачам, лечились травами и заговорами, до тех пор, пока в онкологическом центре не вышли на волшебника, которому удалось подобрать ключ к болезни Надежды и остановить раковый процесс.

Ремиссия получилась длительная, лет на десять. Начало нового обострения хронического процесса совпало с эпидемией ковида. Контакты с врачом, лечившим Надежду Ивановну, потерялись. Поликлиники ограничили приём, специалистов бросили на борьбу с эпидемией, до областного центра двести километров. Время было упущено.

– Ты не думай, анализы мы собирали. Вера письма писала и в Онкоцентр, и в Облздрав, но всё так быстро и внезапно произошло. Она – на глазах у меня, ходила по квартире сама, по стеночке, тихонько. Я дома при ней был, и вот вышло. Надя сказала в туалет надо. Ну, я проводил, пошёл на балкон курить, покурил, вернулся, тихо в квартире. Прошёлся туда-сюда, заглянул в туалет, а она лежит на полу, готова… И вот я до сих пор не понимаю, что курить меня припёрло, я на балкон пошёл, а она одна умерла, – к обеду Сергей Фёдорович отошёл ото сна и Капитоныч так его растормошил, что у них сложилась оживлённая беседа. Оказалось, они ровесники, по шестьдесят пять каждому. Оба в усах, у Сергея Усенко пышные, висящие скобой пшеничные усы, а у Малафеева нос короткий и усики стриженные, моржовые.

– У неё ковид уже был, а не лейкемия? Ты не думал?

– Не думал, анализы на ковид мы сдавали, потом в заключении записано, причина смерти: лейкемия, сердечная недостаточность.

– Говорят, бывает бессимптомный ковид.

– Не знаю, я тогда не болел, Надя и Вера вирусом не болели. В Черёмухово эпидемии нет, у нас все здоровые.

– Здоровые, какие здоровые?! Если у тебя 50 % поражение лёгких?!

– Наверное, в машине заразился, я же таксую. Или в Москве подхватил, – Сергей Михайлович задумался, погрузился в прошлое.

– Я Москву не люблю, цены там сумасшедшие.

– Там цены такие же, даже ещё ниже, чем у нас на севере, места надо знать, где брать!

– Я про другие цены, берут там, как в Европе, валютой, а у нас расчёт рублёвый, вот и считай!

– На похороны Валя с мужем приехала. Они меня пригласили в Москву. Зять говорит, Сергей Фёдорович, давайте к нам на ПМЖ, мужская рука в доме – сила! Внуку надо уши драть… Девятый день дома отметили, я избушку на клюшку и поехал. Валя освободила мне гардеробную, а сороковой день я уже здесь отмечал. Не показалось мне в столице. Валя приспособила меня в магазин ходить, список и деньги даст, вот я цены московские изучил. Там есть магазины для людей, которые что-почём не знают, и для пенсионеров, – со скидками. Зять говорил, вот холодильник, берите, что нравится. Там у него и виски, и текила, и коньяк. А я в магазине всегда чекушку брал, садился на лавочку… – Сергей Фёдорович опять замолчал.

Начался обед. Усенко идти в столовую отказался. Николай принёс ему супчик, кусок минтая и кисель.

– Кисель рекомендую, сладкий. Хлеб у них не из магазина, самодельный, хороший. Я себе дома тоже мини-пекарню купил, хлеб получается горячий, пышный, ноздреватый, корочка обалденная. Правда, долго не лежит, сохнет.

– Деревенский, печной может неделю на столе лежать.

– Да, где ты его сейчас купишь?!

– Надина мать пекла по праздникам и на дорогу нам каравай давала, я по молодости помню. Каравай плотный, тяжёлый. Сейчас хлеб пустой.

После обеда к ним в палату подселили пару пациентов. Их привезли из Первоуральска.

Старшему Алексею, водителю междугороднего автобуса, было лет пятьдесят. У него оказалось серьёзное поражение лёгких, до 50 %. Два дня ждал скорую помощь, в госпиталь сдался вполне сознательно и в палате расположился по-хозяйски. Привёз свой чайник, солидный мешок продуктов, посуду и гигиенический набор. «Шофёр выживет, – подумал Капитоныч. – За таким хорошо по тракту идти, когда некуда спешить». Алексей лёг на живот, упёрся в смартфон, как в полотно набегающей на баранку трассы, и двинулся в рейс, на конечной станции которого его ожидала маленькая, недавно народившаяся внучка. Её и дочь он видел в смартфоне, корчил им рожи, цокал языком, чмокал губами и громко хохотал.

Настрой Алексея был настолько мажорным, что Николай позавидовал ему, не выдержал и спросил:

– Ты в июле родился?

– А ты откуда знаешь?

– Так слышно.

– Ну, да.

Этим разговор и ограничился.

Молодого звали Евгением, он работал на железной дороге. Сначала у него жена попала в первоуральский госпиталь, потом его привезли сюда. Несколько дней держалась высокая температура, два дня, как и Алексей, ждал скорую помощь. Дома у него остался один десятилетний сын.

– Совсем один, – спросил Сергей Фёдорович, эта ситуация его взволновала.

– Так он уже большой.

– Большой, это высокий, – невольно переспросил Усенко, потому что Евгений был мужиком высокого роста, крепкого спортивного сложения, что подчёркивал его красивый спортивный костюм.

– Соседи за ним присматривают.

«Странно, что такой здоровый человек оказался здесь», – подумал Усенко.

– И сын не заболел от вас? – спросил Николай.

– Нет. Температуру каждый день меряет.

– Да, бывает, что в семье не все болеют, но муж и жена, обычное дело, – пошутил Николай.

– Само собой, – откликнулся Алексей.

– А ваша жена?

– А я в разводе.

Вечером все получили по уколу гепарина в живот. В палату зашёл дежурный врач, померял сатурацию прибором, похожим на толстую прищепку. Пульмоксиметр показывал частоту пульса и процент содержания кислорода в крови. У Николая Капитоновича свой прибор лежал в ящике, а первоуральские мужики новинку увидели первый раз.

– Ну и как? – спросил Алексей.

– Плоховато, 90 у вас.

– А сколько в норме?

– Выше 94 – норма, меньше 92 – основание для госпитализации.

«При сатурации меньше 84 кладут на ИВЛ», – хотел добавить Николай Капитонович и промолчал.

– А как он действует? – спросил Евгений.

– Не знаю, не интересовался.

«В одной половине источник инфракрасного излучения, в другой приёмник. Излучение проходит сквозь палец. Кислород переносит гемоглобин. Гемоглобин, который несёт кислород, поглощает излучение одной длины, а гемоглобин без кислорода поглощает волны другой длины. По разности уровня этих сигналов прибор определяет сатурацию, то есть уровень содержания кислорода», – Николай Капитонович отвлёкся этим научным пассажем и захватил уже последнюю фразу врача.

– Лечить вас уже начали. Главное, надо лежать на животе по 17 часов и ровно дышать, никаких физических нагрузок, двигаться надо медленно. В отделении два кислородных концентратора, по 15–20 минут два раза в день. Маски будут у вас завтра.

После ухода врача Алексей озаботился ужином. Евгений заварил чай в банке, напахал толстыми ломтями колбасу, почистил луковицу. Вдвоём они плотно поужинали.

Николай отказался от еды, махнул им рукой и говорить ничего не стал. Он завидовал ребятам: «Молодые, здоровые, ни холестерина, ни диабета. Колбаса – дрянь, но запах! С луком, с чесноком, наверное!» Запахов Малафеев не чувствовал, есть не мог, не хотел. Его еда лежала в сумке, в неразобранном виде, что там купила Ксения, Малафеев уже забыл, но помнил, там есть бутылка виски. Хотел было предложить ребятам и выпить с ними, но не получилось, пожадничал, не себе – так никому.

Вечером температура поползла вверх, Малафеев поднялся и пошёл в процедурную. Там его встретила ночная медсестра в чёрных колготках, домашнем халатике и без защитного костюма. Николай удивился и промолчал. Снотворных в процедурной не было, из анальгетиков только анальгин и аспирин. Он укололся и выпил своё жаропонижающее средство.