В шесть часов утра медсестра подняла Усенко и Малафеева на анализы.

– Я всю ночь потел, футболки мокрые, – то ли пожаловался медсестре, то ли извинился перед ней Сергей Фёдорович.

Взяли кровь из вены, мазки из носа и горла. Сергей и Николай получили суточный набор таблеток и вернулись в палату.

– Во-о, кабаны дрыхнут, а я всю ночь маялся, не могу спать и голова болит. У тебя голова болит?

– Нет, вроде нормально. Футболки всю ночь выкручивал и сушил на батарее.

– Да, я видел, не спал, голова раскалывалась.

– А ты на живот ложись, как врач сказал, и заснёшь.

– Не могу я на животе лежать, не могу, тяжело мне, задыхаюсь.

– Видишь, – Сергей кивнул на водителя автобуса, – спит на животе, он же толстый, крупнее тебя.

– Он не толстый, а жирный, у него жир наружный, – Николай перешёл на шёпот. – Он чего развёлся, у него женский тип ожирения, а у меня внутренний жир, который давит на сердце, не могу лежать на животе.

Сергей промолчал, почувствовал, что засыпает.

На завтрак дали кашу и хлеб с маслом. Николай познакомил жену с Сергеем и рассказал последние сплетни по отделению: «Оперативника из VIP-палаты сегодня выпишут. Его место займёт жена Высоцкого. Сотрудники госпиталя накатали на главврача коллективную жалобу за то, что он ковидные деньги зажимает». Татьяна сообщила, что заказала Ксении сливочное масло, куриный бульон и форель. «Есть надо больше жирной пищи, так мне сказали женщины в палате. Одна вернулась из реанимации, восемнадцать дней пластом лежала на животе…» – На слова жены про жирный бульон из куриных шкурок Капитоныча передёрнуло от отвращения.

Сергей молчал, кашу попробовал, есть не стал, слизнул масло с хлеба.

– Он недавно жену похоронил, – шёпотом пояснил его задумчивость Николай и на молчаливый вопрос жены ответил: – Нет, не от ковида.

После завтрака медсестра прикатила капельницы и вколола всем в вену антибиотик. Потом пришёл лечащий врач, по голосу похожий на армянина. Николай Капитонович зацепился за него и подробно допросил про схему, по которой здесь лечат ковид. Картина получилась известная ему из Интернета. Против вируса – недельный курс таблеток. Против ковидной пневмонии и других воспалительных процессов – мощные антибиотики внутривенно. В капельницах гормональный препарат и витамины для стимуляции иммунной системы. Уколы гепарина в живот для профилактики тромбозов.

– А почему молодые легче переносят, чем пожилые? – спросил Малафеев.

– Думаю, что лекарства против данного вируса пока нет. Если бы такое лекарство было, мы бы лечили всех – и молодых, и пожилых эффективно. Пока развитие болезни зависит от ответа иммунной системы и «запаса здоровья», у молодых его больше.

Врач обошёл всех и расспросил каждого о перенесённых заболеваниях и жалобах на самочувствие. Николай Капитонович плакаться не стал, сказал, что давление повышенное, а про остальное – инсульт, диабет и аритмию – умолчал. Он боялся, что его с такими-то болячками быстро спишут, сунут в реанимацию и подохнет он на ИВЛ.

– У меня эта, вибра, – Малафеев услышал голос Усенко.

– Вы на шахтах работали, шахтёр?

– Машинист комбайна, бывший.

– В шахтах что добывали?

– Был уголь, железняк, бокситы.

– Завтра я запишу вас на КТ. Курите?

– Здесь нет, сейчас не хочется.

«Плохо дело у Серёги. Шахтёры с виду здоровые, а лёгкие дохлые. Бегать, педали крутить не могут! Водка у них – одно на всё лекарство», – Капитоныч прикипел немного к соседу и после капельницы предложил Сергею выпить виски, но тот наотрез отказался.

– Извини, не подумай чего. Выпить я всегда, но сейчас не могу, не могу ни есть, ни пить, ни курить. Вот у тебя сколько пенсия?

Капитоныч задумался, потому что точную цифру он забыл. Пенсия его поступала на накопительный вклад, и он давно не интересовался её размером:

– У меня пенсия 70 % от оклада, думаю тысяч сорок – пятьдесят. Могла бы быть и 80 %, но стажа не хватило на максималку. Я ещё работаю, но с должности директора ушёл после того, как нас перевели на казначейство. Отчётность страшная. Поставил своего парня в начальники и работаю как бы бригадиром у него, так удобнее. Плановые работы и отчёт по казначейству на нём, а у меня на кармане деньги заказчиков. Работяги по тарифам работать не будут, сам знаешь!

– Знаю, сам такой. Давно ещё, в советские времена, отец ко мне приехал, ну я взял шесть бутылок, как он велел. Выпили и он меня спрашивает: «Сколько ты сейчас получаешь?» Я сказал. А он мне: «Я за такие деньги – робу не надену! Завтра бери литр коньяка и дуй к директору». Я растерялся, говорю: «Две недели отработка, обходной…» А он мне: «Ерунда, делай, как я сказал». Ну, я к директору, бутылки на стол и заявление. Он мне: «Чего так?» Я говорю: «Отец приехал, велел увольняться». Директор голову поднял и спросил: «Он – шахтёр?» – «Да, – говорю, – всю страну объехал, меньше чем за 500 не работает». Директор заявление подписал. Я домой, отцу трудовую на стол, он мне адрес написал и фамилию, и сказал: «Поезжай на Кольский, там тебя возьмут и не обидят».

На Кольском мне сразу 900 положили. Мастер завёл меня в наклонный штрек, говорит:

– Можешь с наклоном идти?

– Могу.

– А выровнять этот?

Вижу, что комбайнёр круто вниз завалил штрек и говорю:

– Могу.

Начал работать, в следующем месяце мне 1400 дали. Потом 1800. Я разогнался, по две-три нормы стал гнать, у меня зарплата поднялась до 2400, иногда 2700 рублей получалось. Я тогда не понимал, что такое деньги, вибра, пенсия. Вижу пласт и валю его, валю, пока смена не кончится. Деньги Наде отдавал, её проблемы: дочки, коньки там купить, всё было. Жили, наверное, как-то, хорошо, я дома ничего не касался, все дела – её.

Капитоныч быстро загуглил слово «вибра». Дисплей выдал длинную портянку: «Купить вибратор для секса. Лучшие модели в наличии…»

– Заграницу ездили, на море?

– Было само собой, Финляндия, Болгария, Гагра, Алушта. Мне заграница не показалась, что здесь, что там – всё едино. Наде с девчонками на море нравилось, пальмы, крабы, павлины, а я с ребятами не просыхал: что чача, что горилка – нам всё едино. Сам знаешь, как шахтёры гуляют. Люди думают, мы – алкаши, это не совсем так. Большинство, ветераны болеют виброй, от неё и пьют.

– Я не понял, как она проявляется?

– Мутная болезнь, воздействует на весь организм, на разные органы, как и ковид. Бывает местная от ручного инструмента и общая, например, от комбайна, как у меня. От неё тоска на душе, анемия, суставы так болят, что ночью уснуть невозможно, пока стакан не вломишь или два. Бывает, тошнит или голова болит, или руки дрожат и ничего не чувствуют, но это не от водки. Вот я, например, опускаю руки в холодную воду, пальцы сразу белеют, вытаскиваю, и они не краснеют минут пять – десять. Это значит – вибра.

Зато в шахте сел в комбайн, включил компрессор, и минут через десять вибра проходит, ничего не болит, настроение хорошее. Получается, что человек привыкает к вибрации, и его самочувствие в забое лучше, чем на поверхности. Люди прилипают к машинам и не уходят из шахты. Стаж по вредности отрабатывают и остаются в забое, как в запое – навсегда. Вот сосед, подо мной живёт, ему восемьдесят, у него инвалидная вибра, так он круги по району нарезает в любую погоду. Старуху свою схоронил, живёт один. Дома сидеть, лежать не может, связки, мышцы болят, от костей отваливаются, ему трусить, двигаться надо. Вот у него шахтёрская пенсия по инвалидности семьдесят тысяч. А моя пенсия шестнадцать тысяч, и Наде по старости девять насчитали? На такие шиши жить невозможно!

– Странно, тебе платили в Заполярье на наши деньги миллион в месяц!!! И пенсия – всего шестнадцать?

– По глупости вышло, сам виноват, могла бы семьдесят быть. Когда Надя заболела, мы вернулись на Урал, в Черёмухово. Я устроился на шахту и начал рубать, две-три нормы я легко могу дать! Но на второй же день меня ребята обступили и говорят, что так работать нельзя, норму мы не превышаем, у нас профсоюз. Ну, думаю, раньше мне профсоюз путёвки давал, а сейчас работать не даёт. Понял я, что они норму на два-три дня растягивают и зарплаты от этого низкие. Ну, думаю, за такие деньги я и робу не надену. Уволился с шахты, а инвалидность по вибре не оформил, постеснялся. Молодой ещё был, о пенсии не думал, начал таксовать, деньги выходили те же, что на профсоюзной шахте.

– Это можно поправить, я в Пенсионный фонд позвоню, попрошу, чтобы оформили инвалидность. – Николай Капитонович говорил уверенно, как о решёном деле. Он не знал, кому и когда будет звонить, но желание помочь другу, оказавшемуся в тяжёлом положении, охватило его совершенно. – Они наживаются на инвалидах, воруют у пенсионеров!

– В момент увольнения с шахты можно было оформить, а сейчас меня там не знают, никакого отношения к шахте не имею.

– Да ерунда. Главное, что! Сабжект главное, а не кондишин. Сроки обращения не имеют значения. Вибра есть? Есть! Извольте оформить инвалидность.

– Им не выгодно.

– Кому им? Они не из своего кармана платят. – Малафеев возбудился и начал говорить громко, в голос. Алексей поднял голову, кулаками взбил подушку и снова лёг. Николай Капитонович намёк уловил и тихо продолжил: – Пойду к сестре, уколюсь, может быть получится сегодня уснуть.

В процедурном была та же ночная медсестра в чёрных колготках.

– А вы чего, без этого. – Капитоныч живо изобразил скафандр.

– Я же болею, как и вы, у меня тест положительный.

– А, понятно, деньги нужны, нынче на больничном сидеть не выгодно…

– Одна с ребёнком кручусь, работать надо. – «Блудня, эх, блудня, и мужик от неё ушёл, не стерпел», – подумал Николай Капитонович. – Мужик у меня на зоне, за драку сел. Приревновал, дурень, и навешал одному так, что посадили.

Николай подтянул штаны, повернулся, но в лицо взглянуть не решился. Уставился в лифчик, который хорошо просматривался под трикотажным халатиком.

– Возьмите, лечащий вам прописал. – На ладони медсестры Николай разглядел крохотную таблетку.

– Я без очков. Это димедрол?

– Это галоперидол, врач сказал, если ночью придёт, так дай ему, а не придёт – пусть так спит.

– Что уже пора, – Николай Капитонович растерялся от такого предложения. Что такое галоперидол и что его выписывают психическим, он знал.

– Конечно, митинг ночной устроили. Врач сказал, у вас тревожность повышенная.