В Кремль Илья Николаевич прибыл своим ходом, с запасом по времени. Нашёл туалет и зеркало. Своё лицо ему не понравилось, знакомая улыбка потерялась. Из-под тонких обескровленных губ вылезли крупные зубы. Лоб запал назад и нос, который большим никогда не был, неожиданно вылез на передний план. Оценить это обстоятельство он не успел. В голове бесшумно полыхнула озорная сентенция: «Хорошо, что я не женщина!»

В зеркале, в тонких складках вокруг губ он разглядел другого, – холодного и равнодушного, толерантного к добру и злу русскоговорящего европейца, в активе которого английский и французский… «Хорошее здесь зеркало, miroir grossissant, с увеличением», – понял Илья Николаевич и внимательно присмотрелся к своему лицу. В глазах – лазурное море, в голове – волшебная тайна, всё остальное – трэш! В туалете он нашёл стакан с одноразовыми бритвами, убрал на шее полоску вчерашней щетины и подобрал к умным глазам подобающую для встречи с президентом маску исполнителя поручений. Выражение лица портила фронда непокорных седых волос: «В Кремле любят стриженных сотрудников, хотел постричься, ну и что?» Илья Николаевич намазал чёрным кремом кожу на ботинках: «Это они тоже любят». Потом горячей водой с мылом вымыл руки и погрузился в хорошее настроение, хотел даже попробовать голос, но не решился.

В сложной ситуации Данилов всегда ощущал прилив сил. Он был так устроен, что чем более его давили, тем сильнее он становился. До встречи оставалось двадцать минут. На то, что президент может опоздать, он не рассчитывал. Правда, понимал, что встреча может и не случится. Придёт он в приёмную, а там скажут: «Excuse me или entschuldigen Sie mich», – что на всех языках означает одно и то же…

В Сенатском дворце в мемориальных коридорах царила плотная тишина. Ни сквозняка, ни дуновения. Илья Николаевич вошёл в длинный переход, освещённый смешанным светом: за окнами – сумерки, под потолком – диодные люстры. Ему встретился местный мужчина, местный в смысле сотрудник охраны, профессиональным навыком которого была способность не привлекать внимания. В конце коридора Данилов увидел силуэт невысокого роста, который шёл чуть в развалку, сомнений не было – президент. «Сейчас поприветствует, может быть, спросит что-то и разговора не будет: пошёл домой, без галстука», – так, примерно, боковой долей мозга невнятно думал Данилов, пока они двигались навстречу друг другу по ковровой дорожке. В коридоре каждый придерживался своей правой стороны, но внезапно президент сделал шаг влево, вышел на встречную… и резко ускорил шаг.

Отреагировать на этот манёвр Данилов не успел, он получил настолько неожиданный и сильный удар сзади, в правую лопатку, что чуть не упал, остановился и удержался. Удар пришёлся на шаг с правой ноги. Илья Николаевич накренился вперёд, но удержался, потому что в этот же момент его грузную фигуру крепко подхватил президент, обнял его за талию и прижался к груди. Второй удар попал в левое плечо. Третий – в живот. Четвёртая пуля вошла в затылок и застряла во лбу. Президент держал академика и укрывался им, как живым щитом. В этот момент Данилов был ещё жив. Ни одна из пуль не вышла наружу, их энергию поглотило живое вещество. В момент, когда пули разрывали тело, он не думал о человеке, которого спас. Чувствуя слабость в ногах, Данилов навалился, прижал голову попавшего под руку человека к груди и опёрся на него, как на столб. В разбитой голове открылось далёкое от жизни соображение: «Он меня крестил: за Отца, за Сына, за Святого Духа и аминь. Только наоборот вышло, чины перепутал. Пусть так и будет». Мёртвый и живой крепко держали друг друга, и, видимо, в этом был смысл, добраться до которого Илья Николаевич уже не мог.

На третий выстрел телохранитель прикрыл спину президента и через плечо Данилова открыл огонь. Куда стрелял телохранитель, Данилов и не слышал, и не видел. Помочь он уже никому не мог: сознание пребывало в состоянии безглагольного головокружения, потом навалились сумерки, и хоровод серых лиц растаял в пустоте.