1

Здесь и сейчас (как говаривал один мой старый друг) мы застыли в зыбком настоящем, так что всмотритесь в эту картину, всмотритесь хорошенько.

Перед нами мужчина. Он стоит на балконе, опершись о каменную балюстраду высотой по пояс. Камень розовый — в этой глуши Срединного Мира его называют «кинна» или киннским камнем. На мужчине полинявшие джинсы и такая же выцветшая футболка с рекламой «Кингслендского эля», который, если верить слогану, зовется «Королем среди элей». Этот человек лично осушил немало бутылок «Кингслендского» и готов подписаться под каждым словом рекламы. И вовсе не потому, что эль хорош, а потому, что его близкие друзья когда-то варили этот самый напиток в городке под названием Френч-Лэндинг. Вот только город этот остался в совсем другом мире.

Нам знаком этот человек. Конечно, это уже не тот двенадцатилетний мальчишка, с которым мы впервые встретились в сентябре 1981 года, но сходство с пареньком из приморского городка Аркадия-Бич в Нью-Гэмпшире отрицать невозможно. Тогда мальчик стоял на пороге великого приключения, хотя сам об этом и не подозревал. В том далеком сентябре он знал лишь одно: его мама тяжело больна. Насколько тяжело — он не понимал, но внутренний голос упрямо нашептывал: «Очень плохо, все очень плохо».

Сегодня его взору открывается вовсе не привычная серая гладь Атлантики, а Чистое море в баронстве Меджис Срединного Мира. И все же, когда он стоит здесь, глубоко засунув руки в карманы, а свежий ветер зачесывает волосы назад, скрывая пробивающуюся седину, в нем легко узнать прежнего мальчишку.

Пожалуй, ему следовало бы больше походить на себя прежнего времен Френч-Лэндинга — все-таки по возрасту тот зрелый мужчина ему ближе. Но жизнь редко следует логике. Мальчик лишь изводил себя мыслями о больной матери, но в остальном был чист и нецелован судьбой. Этого же человека жизнь успела потрепать на все лады, и каждый удар оставил свой след на его лице. В углах губ залегли глубокие складки. Возле глаз прорезались отчетливые лучики морщин. Волосы, бывшие с проседью, когда он впервые переступил порог этого приморского городка, теперь стали почти белыми как лунь. Город называется Дези. Глядя на вывеску, так и хочется прочитать «Дези», но местные произносят его резко: «Ди-зай». Джеку нравится это имя. Ему в нем слышится английское «дизайр» — страсть.

У того, что этот человек стал таким худым и бледным — одновременно похожим на подростка из прошлого и так непохожим на респектабельного господина из Френч-Лэндинга, штат Висконсин, — были свои веские причины. Там, в далеком американском городке, прямо во время пресс-конференции, где он стоял бок о бок с друзьями-пивоварами и шерифом Дейлом Гилбертсоном, обезумевшая от застарелой злобы женщина по имени Ванда Киндерлинг выстрелила ему в упор в грудь. Пуля задела самое сердце.

Он должен был умереть на месте. Но не умер, потому что другой его старый товарищ, Спиди Паркер, вовремя уволок его в иную реальность — в этот самый мир, где рана чудесным образом затянулась. Настоящее знамение Господне.

Джек все еще может возвращаться в родные края — туда, где шумят сельские ярмарки, гудят автострады, гремят выстрелы в школах и грохочут салюты в честь Четвертого июля. Но эти визиты не могут длиться долго. Стоит ему задержаться на Земле, как старые шрамы начнут раскрываться, а раненное когда-то сердце снова заявит о себе тупой болью. Голова нальется свинцом, мышцы ослабеют, кожа покроется сыпью, станет тяжело глотать и ловить ртом воздух. И все же время от времени ему приходится возвращаться. За любые чудеса нужно платить. За право жить в этом тихом, живописном приморском городке Дези он платит сполна — причем не только за себя, но и за тех, кто идет за ним следом.

В Срединном Мире, который Джек в детстве привык называть просто Долинами, есть особое слово для людей, связанных воедино узлами судьбы и обстоятельств: ка-тет. Джеку не очень нравится примерять этот звучный термин на четырех мужчин и одну женщину, которые теперь целиком и полностью зависят от него. Но порой — обычно глухой ночью, когда сон никак не идет, — он неохотно признает, что слово подходит как нельзя лучше. То, как именно сплотился этот почти ставший обузой тет, великой тайной не было.

Если говорить начистоту, он не мог поступить иначе. Суть была (и остается) в том, чтобы безвозмездно отдавать другим то, что когда-то столь же щедро было даровано тебе самому. Когда он сам плутал по дорогам — он до сих пор мысленно зовет те дни «дорогой испытаний», — руку помощи ему протянул простой пастух из древнего пастушьего ка-тета. А теперь у самого Джека появилось собственное стадо. Довольно облезлое и паршивое, надо признать, стадо.

Человек, которого мы когда-то знали мальчишкой, понимает: очень скоро ему вновь придется совершить прыжок туда, где тянутся бесконечные шоссе и гремят парады Четвертого июля. Эти вынужденные отлучки с каждым разом нравились ему все меньше. Родина казалась ему все более грязной, безумной и стремительно катящейся к неизбежному финалу — финалу, который все вокруг встретят с напускным удивлением, хотя в глубине души давно обо всем догадываются. Радовало лишь одно: на той стороне он сможет повидаться с Дейлом Гилбертсоном, бывшим шефом полиции Френч-Лэндинга. У Джека было много друзей в том городке. Кого-то уже прибрала земля. Из тех же, кто еще топтал этот свет, Дейл оставался единственным, с кем Джек поддерживал связь. Каждая встреча с ним была в радость.

Улочки Дези спускались к самой гавани, уступами ложась на террасы из того самого розового киннского камня. Люди при деньгах — и Джек пока еще числился среди них — селились на самых верхних ярусах. Те, кто попроще, занимали места пониже. Сначала шел высший средний класс, за ним обычный средний, ниже — мелкая буржуазия, затем беднота, а на самом дне, в пропахших гнилой рыбой прибрежных трущобах, ютились нищие. Эти бедолаги выживали лишь за счет подачек Большого Кахуны[1] и нескольких сердобольных горожан вроде нашего Джека, помогающего им просто так — повинуясь благородному порыву, унаследованному от матери, от отца, которого он почти не помнил, и от того самого верного друга, что хранил его на дороге испытаний. По крайней мере, пока хватало сил.

— Здесь и сейчас, — негромко прошептал Джек и грустно улыбнулся.

На самой высокой из изогнутых розовых террас высился огромный, хаотично разросшийся и до безобразия уродливый господский дом из железного дерева. Этот дворец, это архитектурное недоразумение принадлежало Эдварду Янгбладу, которого за глаза (и только сам Джек с женой) величали Большим Кахуной, или коротко — БК. Он страдал избыточным весом, плавно переходящим в откровенное ожирение, вечно ходил небритым, частенько дурно пах и отличался совершенно непредсказуемым нравом. При этом был хитер, не чужд философии, временами проявлял милосердие, но куда чаще — жестокость. Ну а его чувство юмора напоминало погожий летний денек: все прекрасно, пока внезапно не грянет гроза с градом.

Мужчина на розовом каменном балконе, как вы, без сомнения, уже догадались — наш давний знакомый Джек Сойер. Впервые судьба свела нас с ним в Нью-Гэмпшире, затем в Висконсине, а ныне он делил кров и судьбу с благородной дамой по имени Софи Сойер. Впрочем, жители Дези чаще называли ее Софи Доброй, а порой — Королевой Теней. Выйдя замуж за Джека, она отказалась от престола, и вместе они пересекли бескрайние просторы Чистого моря, чтобы осесть в этом диком, похожем на суровый Дикий Запад баронстве. Если вдуматься, бо́льшая часть того, что Джек делал для местных нищих (а их тут хватало), была заслугой Софи, хотя сама она никогда бы в этом не призналась. Во многом благодаря ей те немногие американские беженцы, что осели в этом приморском городке, могли вести вполне сносную жизнь, пусть даже большинство из них обитало на несколько террас ниже уютного дома Джека и Софи.

Жилище Сойеров дворцом назвать было трудно — всего шесть комнат (в резиденции губернатора Янгблада их было не меньше тридцати, не считая ванных), зато дом стоял достаточно высоко, чтобы ловить свежий ветер, дующий со склонов зеленого конского пастбища, известного как Выгон. Двери и окна здесь почти никогда не закрывались, и сквозняк, гулявший по комнатам с утра до вечера, поневоле напоминал Джеку о Восточных землях и Королевском павильоне, куда он впервые попал еще мальчишкой — чужестранцем в неведомом краю. Меджис лежал на самой восточной окраине Западных земель, хотя даже это понятие здесь было весьма относительным.

Джек почувствовал приближение Софи еще до того, как она заговорила — возможно, до него долетел едва уловимый шлейф ее духов.

— Ты ушел в себя, любовь моя, — негромко произнесла она.

Он обернулся и улыбнулся:

— Твоя правда.

— Что тревожит тебя?

Голос ее звучал легко, но старинный оборот речи (хотя здесь он архаичным вовсе не казался) выдавал ее серьезность. Софи так лихо перенимала американские словечки вроде «ну ты даешь», «полный отпад», «туфта» или «сейчас срыгнет», что порой напоминала провинциальную девчонку из Калифорнии, невесть как оказавшуюся в Долинах. Но только не сейчас.

— Мне придется ненадолго отлучиться, — сказал он.

— Вот как. Поручение Янгблада?

— Да. Сяду на трамвай до Пернила, если он еще на ходу.

— Ты мог бы совершить переход прямо отсюда, — заметила она.

— Оттуда надежнее. Проще.

— Тебе по душе то место, верно?

— Да.

— Там ткань между мирами тоньше? Прыгать легче?

Джек лишь пожал плечами. Он и сам не знал. Привык уходить с окраин Пернила — и все. Там он обычно разбивал лагерь. Там было тихо. Никто не лез с расспросами и просьбами.

— Навестишь своего друга?

— Обязательно.

Она имела в виду Дейла Гилбертсона. Дейл к тому времени уже занял пост шерифа округа Хемингфорд, что в великом штате Небраска (чей девиз, к слову, «Равенство перед законом»). И хотя из Пернила туда рукой подать, в чисто географическом смысле их разделяла пропасть. А может, и наоборот. Как любила повторять Софи — разумеется, с подачи самого Джека, — все это чертовски запутано.

«Кока-колу» Джек мог раздобыть где угодно, но Дейл всегда держал в своем амбаре пару ящиков про запас. А губернатор Янгблад — он же Большой Кахуна — питал к этой газировке особую слабость. Да что там слабость, он был от нее прямо-таки без ума. По крайней мере, на данный момент. У Янгблада вообще была мания: он до умопомрачения увлекался какой-то вещью, пока его не начинало от нее тошнить. А затем — прямо как сам этот катящийся в тартарары Срединный Мир — легко перелистывал страницу. И эта его внезапная утрата интереса к вещам в последнее время стала настоящей головной болью для американских эмигрантов в Дези. Ведь хотя именно по прихоти Большого Кахуны их всех сюда и притащили (слово «похитили» подошло бы куда лучше), Янгблад явно начал от них уставать. Он упорно именовал их «джековым ка-тетом», и хотя Джек всячески открещивался от этого звания, резонно полагая, что ни одна судьба не обошлась бы с ним так жестоко, чтобы навязать эту ораву неудачников, в глубине души он понимал: доля истины в этом есть. Во всяком случае, ответственность за них он чувствовал вполне осязаемую.

— Если считать меня, нас тут набралось на грязную полудюжину, — проговорил он, все еще глядя на синий залив, разноцветные лодочные сараи и несколько яликов, застывших на приколе. С этой высоты он отлично видел самый высокий гребень Выгона и зелено-золотой склон, тающий визой дымке Чистого моря. Рыбацкая флотилия уже ушла на промысел, и у причала остались лишь игрушки богатеев. «Лавлок» Янгблада была среди них самой внушительной.

— В твоем мире его назвали бы олигархом, — заметила Софи, без труда читая его мысли — это занятие никогда не составляло для нее труда. — Как он сумел прибрать к рукам столько власти?

— Лесопилка. Водяная мельница. Сады. Солончаки. Нефть, которую до сих пор качают из полуразрушенных вышек в Ситго. Сотня лошадей на Выгоне и тысяча коров. Долговые расписки едва ли не на каждое ранчо в баронстве. Ну и, конечно же, Дверь. — Хотя Дверь эта работала весьма причудливо. — Он здесь закон. Хозяин. Самая важная птица. Большая шишка. Главный босс… Как там его…

— Большой Кахуна.

— Вот именно. Да, Дейла я не видел слишком давно.

К тому же всего в семидесяти милях от дома Дейла, в Линкольне, притаился отличный букинистический магазинчик редких книг, где Джек рассчитывал (если повезет) удовлетворить очередную коллекционную манию Большого Кахуны — тот внезапно воспылал страстью к крутым детективным романам эпохи расцвета жанра. Кто бы мог подумать, что в этой американской глухомани можно откопать подписанные авторами детективы и дешевые журналы из так называемого золотого века? О лавке Торена ему в свое время рассказал Дейл. Джек тогда обрадовался, хотя удивлен не был. «Торен» по-немецки означает «башня», а легенда о Темной Башне — это центральный миф Срединного Мира. Между реальностью Долин и американской стороной всегда существовали невидимые вибрации. Джек верил, что Вселенная и все вращающиеся в ней миры — это гигантская эхо-камера или зеркальный лабиринт, где слова, события и даже люди двоятся, троятся и множатся, порой превращаясь в уродливые карикатуры на самих себя. Здесь, в Долинах, для этого феномена есть простое объяснение. Ка — это колесо, говорят они. Оно крутится без конца и края и всегда возвращается к тому месту, откуда начало свой бег.

— Я люблю Дези, — произнес он. — И тебя люблю, Софи.

Ответа не последовало. Аромат ее духов бесследно исчез. Когда он повернулся, на балконе уже никого не было.

Пора было нанести визит Янгбладу, Большому Кахуне. Джеку уже не в первый раз пришла в голову мысль, что Янгблад, похоже, выращивает червя — именно так жители Дези говорили о тех, кто начинает понемногу сходить с ума.

И тут никакая «Кока-кола» уже не поможет.

2

Пэйтон Орвилл переминается с ноги на ногу у огромных дверей Роузвуд-Холла. Никакого палисандра, давшего имя поместью, тут и в помине нет — Янгбладу чем-то приглянулось название. Разлапистая усадьба выстроена из секвойи, черного железного дерева и огромных листов армированного стекла, стоивших целое состояние. Не то чтобы Янгблад был королевской крови. Придется ему довольствоваться должностью губернатора Западных земель и званием Большого Кахуны. Званием, которое, как заверил его Джек (и Пэйтон эту мысль подтвердил), на американской стороне считается признаком величайшего уважения.

Лужайки усадьбы украшены разноцветными флюгерами-вертушками, вращающимися без остановки. По бокам от парадных дверей высятся пластиковые колодцы желаний, выписанные из лавки «Новинки и безделушки Педро» в Хемингфорд-Хоум. У одного колодца замерла пластиковая Мэрилин Монро, придерживающая подол платья; у другого — пластиковая же Дороти со своим песиком Тото. Приветственный коврик, тоже купленный у Педро, гласит: «КОНЧАЙСТУЧАТЬ». Все эти сокровища доставил Янгбладу Джек Сойер в качестве своего рода дани. БК поначалу не понял прикола на коврике, но стоило Джеку объяснить, как он зашелся громовым хохотом.

— Ему пора обновить его Пластиковый Рай, — говорит Пэйтон, кивая на вертушки.

Джек усмехается:

— Ты так это называешь?

— Все так называют. Как насчет надувного человечка, который кланяются и извиваются? У вас там, куда ты ходишь, такие есть?

— Конечно. Возле автомоек и мебельных дискаунтеров.

— Любая хрень сгодится, лишь бы поднять ему настроение, — бормочет Пэйтон, пока они входят в Роузвуд-Холл и шагают по бесконечному вестибюлю. Стены по обе стороны увешаны гобеленами. Некоторые — дорогие, почти царственные. Другие — аляповатые, грошовые поделки, приглянувшаяся Янгбладу. Между величественными драпировками из синего бархата висит Мона Лиза в очках и настенная фреска, запечатлевшая многочисленные лики и роли Николаса Кейджа.

Джек идет широкими шагами, а тучный Пэйтон едва поспевает за ним.

— Он в последнее время в паскудном настроении. Просто предупреждаю.

— Не только в последнее время, — отзывается Джек. — Он всегда в паскудном настроении. — Оба понизили голос.

— Твоя правда.

Перед двойными дверями, ведущими в «приемную залу» БК (которая на самом деле всего лишь гостиная-переросток), стоит столик. На нем высится ваза с гвоздиками и лежит одна забавная вещица, которую Джек прихватил у Педро во время своего крайнего визита в Америку. Это две половинки стрелы, соединенные тонкой проволокой. Пэйтон нацепляет ее на свои жесткие, редеющие волосы так, словно стрела пробила ему голову от виска до виска.

— Очаровательно, — роняет Джек. — А я думал, ты давно про нее забыл.

— Приберегал для особого случая. — Если Пэйтон заговорит еще тише, это будет уже шепот. — У него детское чувство юмора, сам знаешь. Я, черт возьми, боюсь, что в один прекрасный день он решит, что зрелище того, как этот тип Эйден сносит мне башку, станет новым поводом поржать.

— Ты шутишь.

Пэйтон криво улыбается и крутит пухлым пальцем у виска. В Америке дети так показывают знак «ку-ку», крыша поехала. В Дези это означает, что человек выращивает червя.

Никто не знает лучше Джека, как стремительно меняется настроение Янгблада: вещь, которой он не мог нарадоваться еще вчера, на следующий день объявляется скучной и дурацкой.

Прежде чем Джек успевает приободрить Пэйтона — в конце концов, Пэй служит Большому Кахуне придворным шутом, — этот седеющий, страдающий избыточным весом беженец родом из Рино, штат Невада, растягивает рот в широченной улыбке и распахивает двойные двери. Он шествует вразвалочку, смешно косолапя, что само по себе выглядит забавно, пусть и не совсем политкорректно. Он движется по ковру с вытканными стрелками и их дамами из давно сгинувшего мифического города Гилеад, раскинув руки, с наконечником стрелы, торчащим с одной стороны головы, и оперением — с другой.

— Простите, что так долго, сэй Янгблад, но у меня жуткая, жуткая головная боль!

Янгблад восседает на похожем на трон диване, а подле него примостилась его очередная краля. Он пялится на стрелу, а затем разражается лошадиным ржанием.

— А еще у меня несварение желудка! — объявляет Пэйтон и сжимает резиновую подушку-пердушку в кармане своих поношенных брюк. Из его недр доносится протяжный, оглушительный звук пуканья.

— Стрела — это смешно, но подушку-пердушку я слышал уже слишком часто. Отдай сюда. Стрелу отдай, а не пердушку.

Джек мысленно надеется, что у Пэйтона не будет неприятностей. Детское чувство юмора Эдварда Янгблада и его страсть к пошлым американским безделушкам едва маскируют его капризный и злой нрав. Он напоминает Джеку весеннюю погоду в Висконсине, где за солнечным и теплым утром неизменно следует мрачный день со слякотью. К тому же крепнет ощущение, что его рассудок начинает колебаться.

Пэйтон покорно протягивает бутафорскую стрелу. Янгблад нацепляет ее на собственную голову, а затем поворачивается к девице — блондинке, на которой одежды с гулькин нос, а возраст едва перевалил за подростковый. Он резко подается вперед.

— Подстрелил меня! — орет он ей прямо в лицо, брызгая слюной. Девушка отшатывается от его внезапно побагровевшей морды. — Жирный мелкий говнюк подстрелил меня, АХ-ХА-ХА-ХА!

Он сдергивает стрелу и водружает ее на голову блондинки.

— А теперь он подстрелил тебя, Дарри! Что нам с ним сделать? Четвертовать? Сварить в масле?

Она молчит, не зная, что ответить. Янгблад бесцеремонно хватает ее за лицо и отталкивает — Джеку это напоминает сцену из какого-то старого фильма, виденного им с матерью, где Джеймс Кэгни тычет половинкой грейпфрута в лицо Мэй Кларк. Янгблад срывает шутовскую стрелу и швыряет ее в сторону. Затем обращается к Пэйтону:

— Проваливай отсюда. Дай взрослым поговорить.

Пэйтон поспешно ретируется к двойным дверям, смешно переваливаясь с боку на бок. На лбу у него выступили капли пота. Он ухмыляется, уткнувшись взглядом в пол, и Джеку приходится сделать шаг в сторону, чтобы тот в него не врезался. Пэйтон уже почти добрался до безопасной зоны, когда БК гремит ему вслед:

— Ты начинаешь мне надоедать, говнюк!

Пэйтон испуганно машет рукой — жест, который может означать одновременно «пока-пока», «виноват, простите» или «я сам себе уже надоел», — и выскальзывает вон, прикрыв за собой двери. Стрела так и осталась лежать позади, забытая на полу.

— Ты, — обращается Янгблад к Джеку. — А ну шагай сюда. Нам нужно покалякать. — И затем девице: — Тебе что, именное приглашение нужно? Пошла вон.

Она поднимается, шурша слоями прозрачной ткани, почти не скрывающей ее тела, надо признать, весьма эффектного. Прежде чем она исчезает, Янгблад выплевывает вслед одно-единственное слово. Хотя Джек изъясняется на местном диалекте, Янгблад питает ненасытное любопытство к самым грязным американским ругательствам и выучил парочку. Именно одно из них он и швырнул в спину Дарри.

— Блядь.

Девушка не замедляет шаг, но Джеку кажется, что, выходя в боковую дверь, она судорожно всхлипывает. Джек подумывает заступиться — мягко, дипломатично, — но решает, что это пустая трата времени. Эдвард Янгблад здесь закон, и, как сказал бы старый друг Джека Дэйл, он в любом случае сделает то, что задумал. И все же Джеку казалось странным, каким злым и скучающим может быть Янгблад в мире, до краев полном магии и реликвий давно ушедшей цивилизации — реликвий, что сами по себе сродни волшебству. Взять хотя бы Дверь на американскую сторону, которую БК так ревностно охраняет.

«Ну да, он же вырос здесь», — думает Джек. Унаследовал тут состояние, не говоря уже о солидном политическом капитале. Вот почему он принимает чудеса как должное.

— Подойди, я сказал, — повторяет Янгблад, царственным жестом взмахнув рукой. На нем халат из чистого кашемира цвета запекшейся крови. Дэйл выписал его по почтовому каталогу, а Джек доставил в Дези, поскольку Amazon в Срединный Мир товары пока не возит. Ключевое слово — пока.

Джек присаживается к Янгбладу на диван, на подушку, еще хранящую тепло недавно изгнанной попки Дарри. Несмотря на данное себе обещание держать язык за зубами, понимает, что не может смолчать. Не совсем.

— Она ведь совсем девчонка. Может, тебе стоит быть с ней чуточку помягче?

Янгблад отмахивается очередным широким жестом.

— Да она же, как ты однажды выразился, тупая как пробка. Мне это нравится. Тупая как пробка, тупая как тумбочка, прелестная дурочка. Сиротка. Отец погиб, когда его посудина пошла ко дну. Мать преставилась, рожая последнего из бесконечной череды спиногрызов. Дарри подыхала с голоду и торговала гвоздиками — без сомнения, наворованными в саду у кого-то из господ, — когда Эйден заприметил ее и решил, что она вполне сгодится для дивана.

— Сгодится для дивана, — эхом отзывается Джек, ошеломленный цинизмом.

— Она мне надоедает.

— Она же…

Большой Кахуна перебивает его — в этом деле он мастер.

— Блядь. Шлюха. Я привык называть вещи своими именами. Но я знаю, у тебя нежное сердце, Джек, так что за Дарри можешь не трястись. Очень скоро я выставлю ее вон, выдав столько векселей Нижнего города, что ей хватит на год, а если поумерит аппетиты — то и на два. Вот только такие, как она, бережливостью не отличаются. Она спустит мои деньги, потом будет спекулировать моим добрым именем, пока лавочку не прикроют, а затем снова окажется на паперти или на пристани, толкая ворованные гвоздики. Или саму себя, если подсядет на путч.

Джек знает, что местный путч не имеет ничего общего с вооруженным переворотом. Путч — это яд, мощное и вызывающее дикое привыкание смолистое вещество, получаемое из бес-травы; оно устраивает переворот разве что в мозгах зависимого. За парой месяцев блаженства следуют год-два кромешного ада, а за ними — смерть. Которая в итоге приходит как лучший друг.

— Что у тебя на уме, сэй?

— У меня почти кончилась драконья кровь.

Джек как-то обмолвился Янгбладу, что обитатели страны под названием Непал — края могучих гор — называют «Кока-колу» драконьей кровью. Янгблад уцепился за это выражение, как цеплялся за многие фразы, используемые Джек, как уцепился за словцо, которым тот охарактеризовал Дарри, и как уцепился за шутливый придверный коврик с надписью «КОНЧАЙСТУЧАТЬ». Разумеется, после того как ему растолковали соль шутки. Тогда он разразился своим полубезумным хохотом.

— С колой все идет лучше, — заметил тогда Джек.

— Твоя правда, Джек. А еще меня интересует вот это.

Он наклоняется вперед (и на сей раз ему не требуется подушка-пердушка, чтобы из его недр раздался глухой трубный звук) и извлекает из-под дивана летний выпуск книжного каталога Торена за 2025 год. По подсчетам Джека, это было год или два назад. Время в Срединном Мире и время на американской стороне текут с немного разной скоростью. Иногда Джеку кажется, что здесь оно бежит быстрее, но порой будто замедляет свой ход. Лучше не задумываться об этом слишком часто и слишком глубоко.

Янгблад листает каталог и демонстрирует Джеку детектив в мягкой обложке, который тот прекрасно знает: «Роковые дурочки» Дэна Дж. Марлоу, написанный в 1960 году и выпущенный издательством «Avon Books» с магазинной ценой в тридцать пять центов. Джеку ли его не знать; он лично приобрел его для Янгблада в магазине «Книги Торена» далеко не за тридцать честных центов, а за полтораста добрых американских долларов. Теперь книга покоится в библиотеке Янгблада наряду с множеством других, раздобытых Джеком. Джек тогда сторговался с Карлом Тореном, сбив цену с двух сотен и указав на то, что страницы изрядно покрыты рыжими пятнами.

— Я уже достал тебе эту книгу, сэй.

— Я знаю это. Если ты держишь меня за тупого недоумка…

— Никогда в жизни.

Янгблад величественно изобразил Царственный Кивок Номер Два.

— Вот-вот. Хочу еще одну книгу этого парня. В каталоге Торена написано: «Что-то-там смерть».

— «Имя игры — смерть».

— Да, точно. Мне нравится обложка, там какому-то бедолаге пускают пулю в лоб прямо в телефонной будке. И я хочу экземпляр с автографом.

— А если ее уже продали?

— Значит, Торен расшибется в лепешку, но найдет другую. Согласно его каталогу, за безупречное состояние просят шестьсот долларов. Наверное, это то, что вы называете тень от хрена?

— Хренотень. Полная хренотень.

— Раз ты так говоришь, пусть будет хренотень. Купи ее мне, и это подарит твоему ка-тету немного лишнего времени. Хотя убей не пойму, зачем ты продолжаешь тащить на себе этот ан-тет.

«Еще бы тебе понять», — подумал Джек.

— Колу я достану, — пообещал он. — Насчет книги разузнаю, но без гарантий. Это единственное, зачем ты звал меня?

— Нет. Ты ведь увидишься со своим другом? Деем? — Слово «блядь» Янгблад выговаривал без запинки, а вот «Дейл» никак не давалось его языку.

— Надеюсь, — осторожно ответил Джек.

— Значит, поедешь в Пернил.

— Да.

— После того, как ты… как бишь его? Перемахнешь?

— Прыгну, — это слово Джек использовал с самого детства. — Я называю это прыжком.

— Вот после того, как прыгнешь обратно, я хочу, чтобы ты отправился к западу от Форпостов, аккурат к югу от Проклятых земель. Ты ведь помнишь Проклятые земли, а?

— Помню.

О да, он помнил их слишком хорошо. Поговаривали, что сейчас Проклятые земли уже не так опасны, как во времена его детского путешествия с Ричардом Слоутом — Рациональным Ричардом, — но жути они по-прежнему нагоняли предостаточно. Давным-давно — делах, как выражались в этих краях, всегда со вскидыванием руки вверх, что означало незапамятные времена, которым давно потерян счет — там стряслось нечто ужасное. Отец Ричарда Слоута в свое время заново открыл там шахты, превратив и без того ядовитые края в сущий кошмар. Морган Слоут никогда не отличался заботой об экологии. Один старик как-то без обиняков заявил Джеку, мол, если собираешься торчать в той части Долин, лучше заранее раздобудь себе свинцовые трусы.

— На самом краю Проклятых земель есть городишко под названием Ревин, или Ривен. Что-то в этом роде, короче, не моя епархия. Колес семьдесят к юго-западу от Пернила. Сколько это на ваши деньги?

— Примерно столько же.

— Это последнее обитаемое место перед большой пустотой. Расспроси там местных про Большое Ущелье. Поговори со многими и слушай внимательно. Если получится — съезди туда сам. Вернешься и доложишь мне все, что видел и слышал об этом ущелье. Возможно, какие-то слухи ты поймаешь еще в Перниле.

— Но зачем?

— Хестин беспокоится, — БК имел в виду единственного советника, к чьему мнению хоть немного прислушивался. — Ему кажется, что это Большое Ущелье становится все более опасным местом.

— Что за опасность?

В ответ последовал очередной напыщенный взмах руки. Это могло означать как то, что Джеку Сойеру подобные знания не по чину, так и то, что сам Янгблад понятия не имел, о чем говорит.

— Поговорим, когда вернешься. К тому времени ты уже будешь знать больше. Возьми с собой Пэйтона. Ему полезно поглядеть, как устроен мир за пределами Дези. Передай ему: если он хочет и дальше сидеть на моей шее… ну ладно, и на твоей тоже, признаю… ему не мешало бы освежить свой… как это у вас называется? Особый штик? — Вот это слово Янгблад выговорил безупречно.

— Ему придется остаться в Перниле. Он не сможет отправиться со мной в Небраску, потому что…

Новое суровое прерывание — БК был в этом деле большим мастером.

— Знаю я, что ему придется тебя ждать. Это наглядный урок для моего… как ты там назвал Пэйтона? Пердяц?

— Паяц. Это означает…

— Знаю, знаю, но «пердяц» мне нравится больше, он вечно тискает свою пердушку. И я прекрасно знаю, почему он не может увязаться за тобой в Америку. Ты у нас штучный товар, мальчик мой, потому я тебя возле себя и держу. Не единственная причина, у тебя есть и другие применения, но эта — главная. Так что не считай меня простаком.

«Да уж, — подумал Джек. — Такой ошибки я точно никогда не допущу».

3

Торговый квартал Дези назывался Нижним Городом и состоял из четырех-пяти извилистых, мощеных булыжником улочек, до отказа забитых лавчонками. Множество товаров — фрукты, овощи, свежевыловленная рыба — выставлялись на лотках или ручных тележках у входов в тесные переулки, которые здесь звались клози или тупики. Смешение разнородных запахов, напитавшихся соленой остротой дувшего из бухты морского бриза, было восхитительным. Правда, к концу дня вонь от гниющей в закоулках и сточных канавах нераспроданной рыбы становилась куда менее приятной.

Джек прекрасно знал, где искать нужного человека среди суетящихся покупателей Нижнего города. Пэйтон был рабом своих привычек. Ну конечно, вот и он — этот носитель дурацких стрел, этот любитель подушек-пердушек и мастер анекдотов про Мэнни, поскольку шутки про поляков и ирландцев здесь никого не трогали. Он стоял у витрины кондитерской «Сладости Кэйдена» и разглядывал выставленный товар, как переросший — и изрядно раздобревший — ребенок. Рядом с ним была Мэри Кли, единственная женщина в компании, которую Янгблад изволил именовать ка-тетом Джека.

Пэйтон служил придворным шутом у Янгблада, по крайней мере, на данный момент; Мэри Кли когда-то была его личной прорицательницей. Была, пока БК не выставил ее вон из своего безвкусно разросшегося поместья за то, что она оказалась неспособна выдавать пророчества по первому требованию. Она была в той же степени тощей, как Пэйтон — пухлым; блекло-соломенная блондинка с татуировками в виде глаз на ладонях. Какое-то время после прибытия в Дези — ее отыскал вездесущий, исполнительный — и довольно жуткий — управляющий губернатора, Эйден Хестин, — она жила припеваючи в роли личной ведьмы Янгблада. «Я тогда каталась как сыр в масле, — говорила она о тех днях, обычно с ностальгической улыбкой и слезой на глазах. — Еды навалом, выпивки хоть залейся». Особенно последнего.

Рекомендации для такой работы у нее имелись вполне солидные: пару раз она помогала полиции разыскивать пропавших детей — одного в Рочестере, штат Нью-Йорк, другого в Глендейле, Калифорния. Обоих ребятишек нашли мертвыми, что, конечно, подпортило общее впечатление и подкосило боевой дух, но, по крайней мере, безутешные родители обрели покой. Не говоря уже о телах, которые смогли похоронить.

Какое-то время Мэри Кли даже пользовалась определенной известностью в Америке, став кем-то вроде Эдгара Кейси в юбке. Она блистала в телепередачах из разряда «Взгляд изнутри», «Сегодня вечером» и «Неразгаданные тайны». Свет в студии всегда приглушали, чтобы по ее худому лицу метались жутковатые, призрачные тени. Ее джерсийский акцент легко сглаживали с помощью неизменного микрофона с эффектом эхо. Вот только с чем не получалось совладать так же легко, так это с ее глубокой и искренней любовью к прозрачным жидкостям вроде джина и водки. Заявившись мертвецки пьяной на эфир «Доброе утро, Америка», она растеряла остатки своей скромной популярности.

Оставшись без гроша и перебиваясь отголосками былой славы экстрасенса, она даже не заставила себя похищать и охотно пошла за Эйденом в Дези, который, как она позже призналась Джеку, до последнего считала каким-то островом в Карибском море. Пока не осознала, что вернуться обратно в Америку будет проблемой. Огромной проблемой. Для всех, кроме Эйдена, попытка вернуться в Америку через дверь в обнесенном стеной саду Эдварда Янгблада была верным билетом в один конец. По словам Хестина, любой, кто попробует, окажется в нигде — в пустоте, известной как пространство тодэш.

На свете полно шарлатанов, успешно кормящихся притворством, но Мэри Кли была не из их числа. У нее напрочь отсутствовала фантазия и не хватало таланта подмечать мелкие детали и подсказки, способные поразить клиента. Ирония судьбы заключалась в том, что порой на нее накатывали самые настоящие экстрасенсорные вспышки. Джек сам однажды убедился в провидческом даре Мэри. Как-то раз он нашел изумрудное кольцо Софи именно там, где указала Мэри, — под диванной подушкой.

Однако в отношении Янгблада у Мэри попросту кончался пророческий запал, или же ее сковывал банальный страх сцены. Так или иначе, БК быстро наскучили ее туманные предсказания вроде: «Вы встретите высокого темноволосого незнакомца» или «Берегитесь ненастного дня». Эдварду Янгбладу подобная чушь не подходила.

Он выставил Мэри за дверь, и если бы не Джек, она бы уже давно умерла с голоду или ее сослали бы на Север за воровство. Джек мог сколько угодно уверять себя, будто помогает ей из благодарности за кольцо Софи, но сама Софи видела его насквозь. «Ты просто слабак, когда дело касается плакс», — говорила она Джеку. Словечко «плакса» она подцепила в одном из дешевых романов Янгблада. Джек зачитывал ей лучшие куски — ей особенно нравились постельные сцены, — прежде чем передать книги Янгбладу, чтобы тот расставил их на полках своей библиотеки. БК обожал кровожадные обложки романов Ричарда Пратера и Джима Томпсона, а еще ему нравился их крутой бандитский сленг, который в Срединном Мире всегда звучал на английском. Насколько внимательно читал БК полученные книги и читал ли вообще — вопрос оставался открытым. (Джек не был уверен, что БК вообще умеет толком читать на каком-либо из двух языков). Янгбладу нравилось называть виски «бухлом» и заявлять, что у Дарри «сногсшибательные буфера»; он с удовольствием слушал, как Джек или Джордж Элгин читают ему сцены перестрелок, но Джек не понимал его страсти к коллекционированию, да и не пытался.

Джек искренне желал, чтобы хоть кто-то из этой компании убогих американских эмигрантов в его ка-тете — «ну хотя бы один, — думал он иногда, — неужели я прошу слишком многого, Софи?» — оказался хоть на что-то годен, но проку от них было мало. Да, они перебивались случайными заработками то тут, то там, а у Пэйтона имелась его работенка штатного шута при Эдварде Янгбладе, но по большому счету пользы от них было как от козла молока.

Мэри Кли слонялась по Нижнему Городу Дези, точно неприкаянный призрак, обычно под руку с Пэйтоном. Возможно, они жили вместе. Джек не знал наверняка, да и желания выяснять у него не возникало.

Поддавшись внезапному порыву, он решил: раз Пэйтон едет с ним в Пернил, то стоит прихватить и Мэри. Возможно, вид мира за пределами Дези отрезвит ее — во всех смыслах сразу.

— Джек! — призывно закричал Пэйтон. — Ты ведь не откажешься купить умирающему от голода человеку «инопланетянина», а?

Он имел в виду ухмыляющихся человечков в витрине кондитерской Кэйдена — восхитительные фигурки, мятные снаружи и шоколадные внутри. Они были выстроены в рядок и среди пирожных и тортов смотрелись как куклы из папье-маше.

— «И-ти звонить домой», — продекламировала Мэри, лучезарно улыбаясь. Фильм этот вышел на экраны лишь через пять лет после «когда», из которого явилась Мэри, но Джек раз десять пересказывал ей сюжет. Мэри Кли всегда улыбалась своей заразительной улыбкой, и Джек подозревал, что в этом крылась еще одна причина, почему Янгблад на нее обозлился. Ему хотелось, чтобы его личная ясновидящая выглядела загадочной и слегка зловещей. Мэри под этот канон не подходила. Она производила впечатление щенка, которого постоянно пинают, но он все равно не терял надежды.

— Как насчет того, чтобы составить мне компанию до Пернила? — спросил их Джек.

— Ой, — протянул Пэйтон. — Даже не знаю. Путь неблизкий.

— И грязно там, — добавила Мэри. — Пыльно. И, пожалуй, опасно.

— Дай мне подумать, — попросил Пэйтон.

— Вообще-то, — отрезал Джек, — это не предложение.

— Приказ, значит? — Пэйтон выглядел на редкость хмурым для человека, которому по должности положено фонтанировать весельем. — Потому что приказывать мне может только БК.

Джек ничего не ответил, и Пэйтон сообразил без лишних слов.

— Ох ты, — выдохнул Пэй. — Вот дерьмо.

— Посмотри на это с другой стороны, Пэй. Если ты какое-то время не будешь мозолить ему глаза, это может освежить его былую привязанность к тебе. — «Или наоборот», — подумал Джек.

Он перевел взгляд на Мэри.

— И тебя это тоже касается. Если он наткнется на тебя во время одного из своих безумных наездов за покупками сюда, или если тебя приметит Эйден, они живо вспомнят, как паршиво ты справлялась с обязанностями прорицательницы…

— У меня наступил кризис жанра, только и всего, — заявила она, выпрямляясь и заговорив с остатками былого достоинства, отчего Джек почувствовал себя форменным подлецом. — С людьми, тонкими в психическом плане, такое случается сплошь и рядом.

Джек, сам не зная зачем, продолжал гнуть свое:

— …и отправят тебя обратно через дверь в его саду, и останешься ты куковать в «Сумеречной зоне» на веки вечные.

Она испуганно округлила глаза. Пэй приобнял ее за худые плечи, и Джек почувствовал себя еще большим мерзавцем. «Зачем я это делаю?» — спросил он себя. Он не знал. Они и правда были парочкой лузеров, и за время долгой поездки оба не закроют рта ни на минуту, но он привык доверять своим инстинктам.

— Когда? — спросил Пэй. — На следующей неделе? Наверное, я бы мог исхитриться и…

— Завтра. Жду вас на трамвайной остановке в девять утра.

— А вдруг трамвай не придет? — спросил Пэйтон с едва скрываемой надеждой. — Он ведь не всегда приходит.

Джек знал это слишком хорошо. Те пути долгое время бездействовали, но неистощимый на выдумки Эйден Хестин сумел запустить кое-какие маршруты, по крайней мере, на время.

— Тогда не знаю. А пока — как насчет парочки шоколадных человечков?

— «И-ти звонить домой»! — воскликнула Мэри. — Я пооткусаю им чертовы головы! — И первой устремилась внутрь кондитерской.

Джеку пришла в голову мимолетная мысль: почему вымышленные космические пришельцы выглядят практически одинаково что в Америке, что в Долинах? Как и многое в его нынешней жизни — в жизни, которую он вел с двенадцати лет, — этот вопрос не заслуживал долгого раздумья.

4

Подкрепившись двумя «инопланетянами», Джек начал подъем по Параду к дому, который делил с любовью всей своей жизни. Когда-то здесь работал фуникулер, но теперь он превратился в разбитую, ржавую махину, застрявшую посреди рельсового пути. Как и в случае со многими вещами в этом мире, здесь не осталось никого, кто помнил бы, как чинить подобные механизмы, — этого не знал даже Эйден Хестин. Когда-то тут жили Древние, но… делах.

— Я дома! — крикнул Джек. — По крайней мере, пока. Завтра в девять я уезжаю в Пернил, беру с собой Пэя и Мэри Кли. Даже не спрашивай, зачем я тащу их с собой, сам не знаю.

— Ты делаешь это потому, что Мэри — сногсшибательная штучка, — отозвалась Софи из кухни. «Сногсшибательная штучка» — так назывался роман Джима Томпсона (с автографом, первое издание, отличная сохранность), который Джек раздобыл для БК, и Софи пользовалась этой фразой при каждом удобном случае.

— Разве что в прошлой жизни, — отозвался Джек.

Он снова вышел на балкон и посмотрел вниз, на бухту и суету маленького городка, ставшего теперь его миром. Ему вовсе не обязательно было торчать здесь, под пятой мелкого олигарха, фактически прибравшего к рукам всю торговлю — и сухопутную, и морскую, — но у него имелись на то свои причины. Здесь Софи. В этом заключалась главная причина. Она здесь — здесь и останется. А раз так, останется и он. Выполнять поручения Эдварда Янгблада и изредка делать за него грязную работу — ничтожная плата за то, чтобы быть рядом с ней.

— Что ты хочешь на ужин, любовь моя?

— Неважно.

Ее духи. Такие сладкие и такие далекие. Вот что имеет значение. Насыщенное, глубокое золото ее волос. Это тоже имеет значение. И нефритово-зеленое платье, в котором ее похоронили.

— Неважно, — повторил он еще раз, не оборачиваясь. Когда он стоял, опершись руками о балюстраду, и смотрел на спускающиеся к воде улочки Дези в сгущающихся послеполуденных тенях, было куда легче поверить, что она рядом, а не лежит уже десять лет в могиле.