Пока маленькие городки вдоль Чистого моря наслаждаются хрупким миром, который вскоре будет разрушен, мы видим Райала Коннорса сидящим на кусочке побережья Дези, известном как Рыбацкий уголок.
До 1976 года, когда высокий лысый малый по имени Эйден Хестин привел его — под прицелом пистолета — в Центральный парк, Райал всегда одевался с иголочки: на голове шляпа от «Эпок», сдвинутая слегка набок, на запястье «Ролекс», на ногах ботинки от «Балли».
Сегодня, однако, на нем мешковатые шорты, просторная блуза без рукавов, на Дуге Залива известная как слинкум, и жилет со множеством карманов, в одном из которых лежит выкидной нож со штамповкой «Мамин маленький помощник» на боку. Венчает его наряд комично-большая джага, затеняющая лицо. В таком прикиде в свои нью-йоркские деньки он бы и мертвым из дома не вышел.
О, Нью-Йорк! Как же он по нему скучает! Будь поэтом, Райал написал бы эпическую поэму об этом грязном, суетливом городе. Сочинял бы двустишия о богатых тощих старухах, выгуливающих своих высокомерных карманных собачонок, о старых бородатых евреях в их чернейших пальто, и о копах, шагающих парами по Пятой или Мэдисон и крутящих свои дубинки. Он любил гудение строительных кранов, стрекот отбойных молотков, обожал мелодии диско, доносящиеся из дверей ночных клубов, симфонию автомобильных гудков в глухих автомобильных пробках…
О, Нью-Йорк! Большое Яблоко, сладкое и сияющее! Ему нравились рестораны «Брассери» на Восточной 53-й, «Карамба» с ее гигантскими замороженными «Маргаритами», «Палм», «Палм Ту» и, конечно же, «Четыре сезона». В «Сезонах» он мог съесть рыбу-меч с оливками Каламата, лобстера в «Данте» на Пятой или филе-миньон в «Петер Люгер». Шампанское перед едой (исключительно «Моэ») и кусочек «Запеченной Аляски» на десерт. Когда клуб «Копа» снова распахнул свои двери, Райал был в первых рядах в вечер открытия, с золотой цепью, поблескивающей под рубашкой от «Аберкромби», расстегнутой на три пуговицы. В клубе «Тракс» он нюхал розовый кокс — самый лучший! Райал был авторитетом среди авторитетов, украшением улиц и грозой глухих переулков, славным парнем, словно сошел прямо с экрана фильма «Славные парни» — которого он, конечно же, никогда не видел, поскольку тот вышел намного позже его времен.
Теперь он сидит в одном из ярко раскрашенных кресел, предназначенных для рыболовов в Уголке, с разборным бамбуковым удилищем в руке. В глубоких холодных заводях возле Уголка полно рыбы, но Раю лень ловить себе ужин. У него есть задача, которая оплатит множество ужинов, если все пойдет по плану. К его леске привязано грузило, но нет крючка. Выражаясь библейским языком, он пришел сюда, чтобы стать ловцом человеков. Одного в частности.
Райал ждет человека по имени Жорж, чья фамилия представляет собой нечто непроизносимое, начинающееся на букву «У». Райалу глубоко плевать, какая у Жоржа фамилия, он пришел сюда не собеседование проводить. Вообще-то это будет скорее прощальное интервью. Он сматывает леску и забрасывает ее снова. Рыба клюет на нее, хоть там нет ни приманки, ни крючка. «Твой счастливый день, ублюдок», — думает Райал. Он надеется, что для него этот день станет счастливым.
А вот для Жоржа — пожалуй, не очень.
И, легок на помине, вот и он: аккуратно спускается по каменной лестнице с ивовой корзиной для рыбы через плечо и красным металлическим спиннингом, увешанным приманками. Райалу глубоко плевать на рыбалку, но Жоржу она, должно быть, нравится, потому что он торчит здесь по часу или по два каждое утро, когда в заводях у Уголка самая глубокая тень и самая голодная рыба. Жорж — заправский рыболов.
Райал сидит в зеленом кресле. Жорж занимает желтое, в двадцати-тридцати футах слева от Рая. На данный момент в Уголке они одни. Райалу плевать, будь здесь кто-то еще; в подобных случаях он считает, что чем больше народу, тем веселее, хотя бы ради того, чтобы предать всем наглядный урок. Но и в одиночестве тоже нормально. Жорж может кричать и орать, сколько влезет, а если из Нижнего города прибегут люди посмотреть, что стряслось, так даже лучше.
Жорж должен сделать две вещи. Первая — уехать завтра из Дези. Вторая — послужить наглядным уроком, преподанным Эдвардом Янгбладом. Человек, которого Джек называет Большим Кахуной, возможно, и не обладает тем авторитетом, что был у его отца — этот джентльмен отправился на пустошь задолго до того, как Райал прибыл в Срединный Мир, — но он и не шут гороховый. Янгблад понимает, что напуганные люди — по большому счету, послушные люди, и время от времени необходимо преподавать наглядные уроки, чтобы освежить общую тревожность населения.
Как сейчас.
Рай сматывает леску и откладывает удилище в сторону на каменный выступ, окаймляющий Рыбацкий уголок. Чуть ниже этого выступа прозрачная вода плещется о камень. Стайки крошечных рыбок снуют туда-сюда в поисках жучков. Рай подходит к человеку в желтом кресле. Несмотря на то, что Жорж каждый день проводит пару часов на рыбалке под солнцем, у него бледный цвет лица, который у Рая ассоциируется с ночными бабочками, начинающими жужжать в девять вечера и прячущимися в темный угол в четыре утра следующего дня. Жорж хранит свою вомпи-бледность с помощью широкополой джаги, рубашки с длинными рукавами и тонких кожаных перчаток, должно быть, стоивших кучу денег в одной из палаток на рынке Нижнего города. Эти перчатки защищают его талантливые руки, руки шулера.
Он поднимает глаза, когда на него падает тень Рая, и спрашивает:
— Клюет?
— Клюнул, — отвечает Рай. — Ты. — Он хватает мужчину за шею.
Руки Жоржа тонкие и такие же гибкие, как облегающая их кожа перчаток. Руки Рая — большие, загорелые и сильные. Жорж тут же начинает хрипеть и задыхаться. Его спиннинг, вероятно, еще дороже перчаток, отскакивает от выступа и соскальзывает в воду. Крошечные рыбки кружат и щиплют его, пока он тонет.
Жорж подается вперед, пытаясь освободиться. Это нормально. Рай нажимает, все еще крепко сжимая шею Жоржа с обеих сторон, и тот валится на колени. Рай сам опускается на колени, не ослабляя хватки, и окунает свою жертву в воду. Джага Жоржа слетает и уплывает в море. Рай с легкостью удерживает его под водой, несмотря на все попытки вырваться. Мускулы вздуваются под слинкумом Рая.
Когда он чувствует, что с ка-меи уже достаточно, он выдергивает Жоржа вверх и швыряет его в желтое кресло, которое едва не переворачивается от силы броска. Срединный Мир в некотором смысле пошел Райалу на пользу. Зарабатывать здесь тяжело, но он больше не жрет всякую жирную дрянь из фастфуда. Он сбросил двадцать фунтов жира и заменил их мускулами. В этой заплатке на комбинезоне вселенной анализов крови не делают, но если бы делали, холестерин Рая, без сомнения, камнем ушел бы вниз. Вернулся бы он в Нью-Йорк, будь у него выбор? Променял бы местную игру «Веришь — не веришь» на партию в кости в задней комнате бара «У Ханратти»? Отдал бы вежливые приветствия Нижнего города вроде «долгих дней и приятных ночей» взамен яростного вопля какого-нибудь таксиста «ты-че-тваришь!»? В мгновение ока. Но поскольку выбора нет, он делает то, что может, для Янгблада, и зарабатывает то, что может заработать.
Как сейчас.
Черные волосы Жоржа лежат на лице мокрыми прядями. Он брызжет слюной и кашляет:
— Какого хера, чувак? Какого, к чертям Ганли, хера?
Из кармана своего жилета Рай достает «Маминого маленького помощника» (по старой доброй американской привычке он по-прежнему думает о нем как о выкидухе) и нажимает на кнопку. Солнце отражается от лезвия, посылая зайчики света, танцующие по перепуганному лицу Жоржа.
— Сиди тихо, друг мой. — Он проводит тупой стороной ножа по щеке Жоржа. — Острая сторона тебе не понравится. Уж поверь мне.
— Что… что…
— Чего я хочу? Ты это пытаешься сказать? — Он постукивает тупой стороной «Маминого маленького помощника» по подбородку Жоржа, гладкому, как попка младенца. Этот человек бреется каждый день… или бреется в салоне «Роскошь Брэнни», поход в который Рай может позволить себе лишь раз в месяц… да и то, если месяц выдался удачный. И да, когда он наклоняется ближе, он чувствует запах особого лосьона после бритья от Брэнни.
Как-то раз Сальваторе Гравано, известный федералам как Сэмми Бык, сказал Раю: «Только лохи завидуют тому, что есть у других. Настоящие мужчины идут и берут свое». Для Сэмми, который и сам был слегка лохом, эта мысль звучала довольно проницательно, и Рай принял его слова близко к сердцу. Только вот сейчас, вдыхая этот дорогой лосьон, он ничего не мог поделать со щемящим чувством зависти к тому, что было у этого придурка. Ему аж захотелось перерезать Жоржу глотку от уха до уха. Но он этого не сделает. Когда-то его capo dei capi был Карло Гамбино. Теперь это Эдвард Янгблад, в народе известный как Губернатор или кратко Губ, а Губу хочется наглядный урок. Если Рай перережет Жоржу глотку, у него останется лишь труп. И все же кровь прольется.
Она должна пролиться.
— Слушай меня. Ты меня слушаешь?
Жорж кивает. На его бледном горле уже начинают расцветать синяки. Хорошо. Отлично. А на каменных ступенях, ведущих вниз к Уголку, стоят несколько рыбаков, как мужчин, так и женщин, и наблюдают за ними. Еще лучше.
— Ты игрок, мой друг. Прямо сейчас ставка в этой игре — твоя жизнь. Ты понимаешь? — Кончик ножа переместился к нижней части подбородка, так что когда Жорж кивает, он делает это очень осторожно.
— Ты жульничал. Ты делал это осторожно, но жульничал.
Никакого ответа. Глаза Жоржа мечутся из стороны в сторону, словно пойманные в ловушку звери в поисках выхода.
— Я хочу услышать, как ты сам это скажешь, — лезвие выжимает одиночную каплю крови, которая капает Жоржу на колени.
— Да! Я жульничал!
— Жульничал в «Веришь — не веришь», жульничал в «Димму», жульничал в «Орехи». — В старом добром Нью-Йорке их называют игрой в наперстки, хотя этот баран об этом и не знает. — Потребовалось время, чтобы в этом убедиться, потому что ты хорош. Чертовски хорош. Знаешь, кто тебя в итоге раскусил?
— Тот большой лысый хрен.
— Для тебя он мистер Хестин, — еще одна капля крови. — Не Эйден, и уж точно не большой лысый хрен. — Теперь из-под подбородка Жоржа капает уже несколько капель крови. Пожалуй, этого еще мало, чтобы назвать струйкой, по крайней мере, пока. — Давай, я хочу это услышать.
— Мистер Хестин, — выдавливает задыхающийся Жорж.
Наблюдателей на ступенях становится больше. Скоро о случившемся узнает весь Нижний город. Это радует Рая. Он не был важной шишкой в семье Гамбино, строго средний уровень, но в Дези его боятся. По крайней мере, большинство людей. И совсем не обязательно, что среди них Джек Сойер.
— Ты уберешься из города, — говорит Райал. — Мне плевать, куда ты пойдешь. Далекий Десой, Дебария или поселки нефтяников там, в краю снегов, вполне устроят губернатора, а то, что устроит его, устроит и меня. Хватай свои пожитки и чтобы духу твоего не было здесь к завтрашнему полудню, усек?
— Да.
— Что? — Еще больше крови. Теперь это уже струйка. — Не слышу тебя!
— Да!
— Но сегодня вечером у тебя есть дельце. Губ хочет, чтобы ты обошел «Бочку», «Волка и Ягненка», «Дуни» и «Двуглавого попугая». В каждом из этих мест ты во всеуслышание заявишь, что у тебя есть объявление. Ты скажешь: «Я жульничал в карты, я жульничал в „Орехи“, я жульничал на „Большом колесе“».
— Я никогда не жульничал на колесе — это же невозможно!
Рай поглубже втыкает кончик ножа. Жорж вскрикивает.
— Ты скажешь, что жульничал. Капиш?
— Я… я не знаю, что…
— Не знаешь, что значит «капиш»? Само собой, ведь под несчастливой звездой ты пришел в этот сраный мир. Никогда не видел Таймс-сквер или Рыбный рынок Фултон, никогда не ездил в подземке по линии А, бедолага. В остальном мои инструкции тебе понятны?
— Да! Да! Но с тем же успехом вы можете убить меня прямо сейчас, потому что они меня точно убьют!
— Нет. Не убьют. Потому что они увидят вот это, — со скоростью, которой мог бы позавидовать даже такой катала, как Жорж, Рай «Маминым маленьким помощником» вырезает крест на лбу игрока.
Жорж пронзительно кричит.
— А теперь проваливай. Вали отсюда к чертям.
Рай смотрит, как тот, спотыкаясь и шатаясь, ковыляет вверх по каменным ступеням. Жоржу даже не приходится проталкиваться сквозь толпу зевак — их там собралось уже не меньше трех десятков — потому что они шарахаются от него, как от шелудивого пса.
«Теперь ты наглядный урок», — с глубоким удовлетворением думает Рай.
Райал отправляется обратно, чтобы отчитаться в Роузвуд-Холле, шагая по дорожке из плитняка мимо флюгеров-вертушек и колодцев желаний. Он ступает на придверный коврик с надписью «КОНЧАЙСТУЧАТЬ», где с одной стороны стоит Мэрилин Монро, а с другой — Дороти Гейл. Дверной молоток представляет собой огромный бронзовый кулак. Он грохает им, и дверь открывает Баззи-с-Тряпкой; ее пепельно-серые волосы повязаны платком, в покрасневшей от стирки руке, как обычно, тряпка для уборки, а на потрескавшихся губах играет привычная испуганная улыбка в стиле «я на грани нервного срыва».
— Рай Коннорс к сэю Янгбладу, — говорит он. Те, кого похитили с американской стороны, между собой называют Янгблада Губом, но Рай ни за что в жизни не назвал бы его так в лицо или при прислуге — точно так же, как он никогда не назвал бы мистера Гамбино «Чарли-малыш».
— Сэй почивать изволят, — говорит Баззи. — Хестин тебя примет. У меня и так много работы.
Рай иногда задавался вопросом, а не притащили ли Баззи — ее настоящее имя Долорес Дастин — с американской стороны, и не повредилось ли у нее что-то в мозгах, когда она совершила переход в Срединный Мир. Она шпарит на местном наречии как коренная, с этим их закрученным, гнусавым выговором, но есть в ней что-то сдвинутое и странное. Она напоминает ему сумасшедших, которые бродят по Таймс-сквер с плакатами, гласящими, что конец близок, так что покайтесь, пока есть время.
Эйден Хестин разместился в приемной, выходящей в парадный зал Роузвуд-Холла; его руки сцеплены за спиной, а лысый череп поблескивает в лучах искровых светильников. На нем белая рубашка с расстегнутым воротом и брюки наездника с высокой талией. На шее небрежно повязана сегодняшняя косынка, розовая, как каменные террасы, на которых построен город. Позади него… перед ним… повсюду вокруг него — вездесущая Баззи, которая переходит с места на место, протирая своей тряпкой разнообразные безделушки губернатора. Как всегда, она делает это со своей безумной улыбкой на лице. «Я вот-вот сорвусь, — говорит эта улыбка. — Берегись, когда это случится».
Хестин стоит рядом с большой пластиковой фигурой Хауди Дуди[26]; сэй Дуди наряжен в красную джагу и жилет с бахромой в тон. Это чудо, как и большинство уродливых украшений внутри и снаружи Зала, прибыло из лавки «Новинки и безделушки Педро» благодаря копписмену Джеку. Когда на спине Хауди нажимают кнопку, он кричит: «Кавабанга, говнюк!».
— Миссия выполнена? — спрашивает Хестин.
— Так, — отвечает Рай. — Все сделано и застегнуто, как сказал маленький мальчик, вернувшись из сортира.
Губы Хестина растягиваются в улыбке, в которой нет ни капли искреннего веселья.
— Эксцентрично. Ты его пометил?
— Так.
— Он обойдет заведения?
— Так.
— И каковы, по твоему прогнозу, будут результаты его признаний?
— Думаю, из «Бочки» и «Волка и Ягненка» он еще выйдет на своих двоих, но после «Дуни» он будет истекать кровью. Те ребята шутить не любят.
— А что насчет «Попугая»?
— Скажем так, — говорит Рай. — Если он выберется из «Двуглавого» со всеми зубами во рту, я буду очень удивлен.
— Они ведь не убьют его?
— С меткой сэя Янгблада на лбу? Нет, не убьют.
— Сэй Янгблад хочет, чтобы ты присутствовал в каждой из этих клоак. Ему нужен полный отчет.
— Эт я могу устроить.
Снова появляется эта безрадостная улыбка, обнажая крупные зубы поразительной белизны.
— Вот и отлично. Так ты и сделаешь. Так ты и должен сделать.
Из внутреннего кармана своих ковбойских штанов Хестин достает банкноты с изображением Янгблада. Он протягивает пачку Раю, и тот прячет ее себе карман. Ему не терпится снять с себя эти деревенские шмотки, особенно шорты. Шорты — это для детей, стариков и придурков, которые ничего не смыслят в прикиде. Он не может одеваться так же стильно, как в Большом Яблоке, но делает все, что в его силах.
— Есть новости о Сойере и тех двоих? — спрашивает он.
— Не твое дело, — отрезает Хестин.
— Не твое дело, не твое дело, — эхом вторит Баззи, яростно полируя зеркало, на котором, на взгляд Рая, нет ни единого отпечатка пальца или хотя бы пылинки. — У меня так много работы.
Не поворачивая головы, Хестин велит ей заткнуться.
— Вы доложите большому человеку? — спрашивает Рай. — Передадите ему, что я сделал все, как он просил?
— Просил?
— Как он приказал.
— Само собой.
— Да продлятся ваши дни, — говорит Рай. Он хочет поскорее убраться отсюда. Ему хочется заказать знатный ужин в «Гусе», который он теперь вполне может себе позволить. Со всеми гарнирами и закусками. Он по-прежнему добытчик, изменился только босс.
Баззи идет за ним по главному коридору, смахивая воображаемую пыль со шпалер с изображениями Моны Лизы и Николаса Кейджа. Она провожает его до дверей и желает ему долгих дней и приятных ночей. Делает она это с широкой ухмылкой, которой самое место на физиономии безумной экономки в дешевом ужастике.
Сегодня вечером Раю предстоит обойти бары и посмотреть, как Жорж выполняет его указания, и он знает: стоит начать пить — и уже не остановишься, но пара кружек пива под ужин со всеми гарнирами не повредит. Он это заслужил.
К тому же от Баззи и Хестина у него по коже бегают нехилые мурашки.
Как-то раз, после занятий любовью, Софи говорит Джеку:
— Он читает больше, чем ты думаешь.
Дремлющий Джек отзывается:
— Большой Кахуна? Откуда ты знаешь?
Софи Сойер — в девичестве Софи из Канны, кузина Лауры Делессиан, а ныне Королева Теней — улыбается. Джек чувствует эту улыбку своим плечом, когда она прижимается к нему.
— Знаю, потому что знаю. В детстве он любил книги. Отец — его звали Великим Губернатором — ругал его за это. Унижал. По сей день, хотя его отец уже давно в могиле, он скрывает свое удовольствие от книг, что ты приносишь, и говорит, что в основном ему нравятся обложки.
К тому времени дремота Джека переходит в глубокий сон.
Спустя некоторое время после того, как Джек и Софи прибыли в Дези — делах, да продлятся дни его на земле, — одно из первых человеческих приобретений Янгблада из 1976 года сидело в саду, проверяя счетные книги Янгблада за маленьким столиком под зонтиком. Джордж Элгин относился к тому типу людей, в которых есть некая блеклость, из-за чего их легко не заметить. Когда Янгблад и Хестин вошли в тот день в сад, заложив руки за спину и погрузившись в разговор, они прошли мимо него, даже не кивнув. Янгблад присел на стоявшую неподалеку скамью. Тогда он был еще толще, чем сейчас, тяжело пыхтел, и у него сбилось дыхание.
— Опять этот «Рудокоп», — услышал Джордж его слова, обращенные к Хестину. — Как они меня раздражают! Шахтеры начали устраивать собрания. Называют друг друга братьями. И обходят мои лавки стороной. Называют это «бойкоком».
Джордж подумал, что Гув, вероятно, имел в виду «бойкот», но промолчал; в такие моменты благоразумие превыше всего.
— Я позабочусь об этом, — сказал Хестин.
— Нет, — отрезал Янгблад. — Я хочу отправить тебя на американскую сторону. Привези мне оттуда громилу.
Последнее слово он произнес по-английски. Некоторые идиомы не поддавались переводу, что его вполне радовало. Отец Янгблада, Великий Губернатор, говаривал, что чтение (если это не счетные книги) — занятие исключительно для «джера», мальчиков, которым нравятся другие мальчики, но Эдвард продолжал читать и особенно обожал детективные романы в мягкой обложке — если возможно, с автографами, — которые Джек привозил с американской стороны. Кое-какие непереводимые идиомы он подхватывал из контекста.
— Костолом. — Это уже прозвучало на местном наречии, и Хестин понимающе кивнул. — Солдат. Malvivente. Тертый калач. Гангстер. Tappista. Бык с пушкой. — Янгблад демонстрировал недюжинную начитанность в определенной области.
— С пушкой? Вы имеете в виду стрелка?
— Не-а, не-а. Обычного крутого парня, готового делать крутые вещи.
— Я сам могу разобраться с шахтерами, мэр.
Янгблад повернулся к нему, нахмурившись:
— Нет. Я хочу бандита.
Хестин это понял. Хестин понимал и кое-что еще. Для Янгблада Дверь была игрушкой, позволяющей ему — при посредничестве Хестина — похищать нужных людей с американской стороны. Маленьким мальчиком Янгблад коллекционировал птичьи яйца и камни с отпечатками окаменелостей. Став взрослым, он коллекционировал людей, способных выполнять определенную работу. Уставал ли он от своей коллекции американцев? Иногда. Находил ли он их рассказы о ярком чужом мире захватывающими? Конечно. А уж у бандита-вышибалы наверняка найдутся истории, которыми можно поделиться. О да, еще какие.
Несмотря на свой внушительный рост и лысый череп, Эйден Хестин сам обладал талантом оставаться незаметным. Парики отлично помогали, как и тщательно наклеенная растительность на лице. Иногда он представал в образе полуслепого старика, ковыляющего с тростью; иногда — хиппи с бородой и длинными светлыми локонами до плеч. Иногда он носил очки в стальной оправе с простыми стеклами (со зрением у него все было в порядке), а иногда надевал огромные темные очки в стиле «Крутой папик».
К делу он подошел со всей ответственностью. Остановив свой выбор на семье Гамбино (у тех было больше всего солдат), он прочитал о них в газетах все, что только смог найти. «Таймс» оказалась не особо полезной, «Ньюсдей» подошла хорошо, «Дэйли Ньюс» — еще лучше, а «Нью-Йорк Пост» с ее дышащими сенсацией хрониками гангстерских разборок и сходок стала абсолютной золотой жилой, особенно в лихие семидесятые. Хестин вел аккуратный список имен, сопоставлял их с лицами и, в конце концов, остановился на Райале Коннорсе, «соратнике» Гамбино, который, прямо как постель Мишутки из сказки про трех медведей, был жестким, но не слишком.
Коннорс был членом среднего звена в семье Гамбино и тусовался с другими добытчиками того же уровня в «Ортобелло» в Бенсонхерсте и в «Ла Пальма» на Фултон-стрит в Бруклине. Хестин видел, как он уплетал за обе щеки запеченных моллюсков и рулетики из баклажанов вместе с остальными, и понял, что Коннорс среди них свой парень, но выше в организации никогда не поднимется из-за своего ирландского происхождения. Его считали неплохим малым, но он навсегда останется «зипом», как называли недавних понаехавших. (Правда, в лицо его никто так не назвал бы).
В разных обличьях Хестин наблюдал, как Коннорс собирал дань и запугивал уличных торговцев на бруклинских тротуарах. То же самое он проделывал и с мелкой сошкой из числа хасидов в Алмазном квартале. Хестин выслеживал, как Коннорс проводил по десять-двадцать минут в машинах, за рулем которых сидели копы не при исполнении, и хотя сам ни разу не видел, как из рук в руки переходят тугие конверты, мог догадаться, что там происходит. Однажды он мельком увидел, как Коннорс и еще двое мужчин избивали в подворотне человека, совершившего бог весть что.
В июле 1976 года Коннорс пошел на концерт «Золотые хиты прошлых лет» в «Радио-Сити-Мюзик-Холл». Там выступали Фрэнки Авалон, Рик Нельсон, Бобби Райделл, Фредди Кэннон и группа «Все звезды из Масл Шолз». Обычно Коннорс ходил на шоу со своими приятелями Тото Мальоре и Бенни Тиери, младшим братом Фрэнки «Фунци» Тиери, но в этот раз он отправился один. Бенни сказал Коннорсу, причем так, что Хестин это услышал (у Бенни «Дай-Дай» Тиери напрочь отсутствовало то, что учительница Джека в младших классах любила называть «врожденным тактом»), что захоти он посмотреть на гребаных динозавров, то пошел бы в гребаный музей.
Когда Коннорс, по всей видимости, от души зажегший под рок-н-ролл, вышел, Хестин двинулся за ним. Он был не прочь подождать другого дня, если понадобится, но не понадобилось. На углу 51-й улицы и Восьмой авеню, возле театра Гершвина, Коннорс стоял один, как послушный мальчик дожидаясь, пока погаснет красный для пешеходов. Хестин ткнул пистолетом в спину своей цели.
— Не вздумай бежать и не ори, — сказал Хестин на идеальном английском. — Если дернешься, пристрелю на месте.
— Ты от Массино? — спросил Коннорс. — Потому что, знаешь ли, я человек опасный.
Хестин был абсолютно уверен, что это не так — Коннорсу доводилось бывать боевиком (в лексиконе Янгблада — громилой), но не убийцей. Во всяком случае, не в тот раз.
— Это не наезд, это заказ. И ты его примешь. — К тому времени Хестин уже поднаторел в определенных терминах преступного мира. Он поднял руку и поймал такси.
— Скажешь что-то не то — убью и тебя, и таксиста.
Рай Коннорс, который в жизни не слышал, чтобы наемный убийца в Нью-Йорке вез свою жертву в последний путь на такси, подчинился. Хестин велел водителю отвезти их на угол 83-й улицы и Сентрал-Парк-Уэст.
Вскоре они уже были в Центральном парке. Коннорс пробирался сквозь густую летнюю листву рядом с кукольным театром «Шведский коттедж», а Эйден Хестин шел следом за ним, время от времени подталкивая его пистолетом.
— Ты ведь собираешься меня грохнуть, да? — спросил Коннорс. Он изо всех сил старался, чтобы в его голосе не слышалось дрожи.
Ответа от Хестина не последовало.
— Дай мне покаяться в грехах и прочитать молитву, — сказал Коннорс. Его голос уже откровенно дрожал. — Пожалуйста, чувак. Пожалуйста. Я не хочу в ад.
Как и большинство огнестрельного оружия в Срединном Мире, ствол, что Хестин таскал в тот день, был старым и, вероятно, ненадежным, но Коннорс этого не знал. Да и с какой стати? Он был бандитом, быком с пушкой, тертым калачом, коллекторе. Хестин знал все эти термины. Все они сводились к одному: Коннорс — преступник, и если он исчезнет, даже родная мать не станет особо по нему скучать.
Хестин сунул старый револьвер в карман брюк и толкнул Коннорса обеими руками. Сильно.
— Како..
И исчез.
Шагнул в сад, принадлежащий Эдварду Янгбладу и расположенный в Срединном Мире.
Так началась служба Райала Коннорса.
На американской стороне Рай Коннорс частенько тусовался до самого рассвета, иногда прибегая к помощи кокса — он же боливийский марш-порошок, он же шмыгалка. На стороне Долин он вел себя более воздержанно. Полагал, что стареет. Эта ночь затянется дольше обычного. Он выпил три кружки разливного пива в «Гусе», затем съел солидную порцию ростбифа, плавающего в подливке. После этого он отправился по различным питейным заведениям Дези, посмотреть, как Жорж отрабатывает свою урок. Вмешаться пришлось только в «Попугае», когда несколько разъяренных завсегдатаев, проигравших Жоржу свой заработок в «Веришь — не веришь», похоже, твердо вознамерились забить игрока насмерть, несмотря на вырезанное на его лбу клеймо губернатора.
Рай счел, что будет вежливо пропустить по стаканчику-другому в каждом заведении, где Жорж совершает свои акты покаяния, и к тому времени, как добрался до своей берлоги в Среднем городе, был уже пьян как сапожник. Женщина, с которой он жил, не спала и дожидалась его. Пинна робко спросила его, не хочет ли он немного супа, «чтобы утром голова не болела». Он велел ей сделать себе клизму своим гребаным супом, и уполз в постель.
Засыпая, он с обидой думал о Джеке Сойере. Сойер — единственный из переселенцев с американской стороны, кто мог ходить туда-сюда в любое время, когда захочет, да еще и в разные места. Сойер называет это «прыжком» или «переходом», и Рай дорого бы дал, лишь бы узнать, как он это делает. Если бы он, Райал Коннорс, сумел разгадать этот фокус, вернулся бы он на американскую сторону насовсем? Пожалуй, нет. Как и некоторым из тех, кого похитил Хестин, Раю приглянулся Дези — здесь по большей части тихо и спокойно. Да, время от времени возникают проблемы (ему пришлось пришить одного из шахтеров «Рудокопа», чтобы остановить их профсоюзное движение, благодаря чему он и стал авторитетом), но в целом это отличное место для жизни. Но вернулся бы он назад хоть на то время, чтобы съесть стейк на косточке в «Петер Люгер» или посмотреть на приватный танец? В мгновение ока.
О, Нью-Йорк!
На следующий день, пока красноголовые продвигались все ближе к Дези, Рай отправился в букке по своему обычному маршруту до ранчо «Большое небо», где собрал дань с местных фермеров и полюбовался дикими пони, наслаждаясь свежим воздухом и попкинами с начинкой из индейки, соуса из зерен киноа и острого перца. Он вернулся в город и навестил Джона Раундса, страдающего алкоголизмом шерифа Дези. Отдал Раундсу достаточно банкнот с ранчо «Большое небо», чтобы смазать его шестеренки, а затем заглянул в два борделя Дези. Забрал долю у мадам в одном и у сутенера в другом. Отказался от минета в первом, но снизошел до «дикой розы», что держали при втором заведении для подобных важных посетителей.
Работа сделана, ствол разряжен, и после полудня он сделал остановку в лавке «Сладости Кэйдена» в Нижнем городе. Больше всего на свете ему хотелось бы съесть порцию мороженого, но пришлось довольствоваться двумя шоколадными человечками, которых переселенцы называли «инопланетянами». Сойер рассказывал Раю, что это из фильма, вышедшего через несколько лет после 1976 года, когда Рай перебрался на сторону Долин. Рай и сам бы не прочь посмотреть какое-нибудь кино… но будь у него выбор, он бы выбрал мороженое.
Он сидел в одном из кресел для посетителей перед кондитерской и грелся на солнышке, когда к нему подбежал Ларри Магрудер. Тот встревожено закрутился волчком — руки скрещены на груди, ладони вцепились в плечи — нарушив безмятежность Рая.
— Отвали, Волчок.
— Ты нужен Губу. Прямо сейчас.
— Зачем?
— Не сказал, но… — Ларри делает еще один оборот. — …но на нем та форма.
— Какая еще форма?
— Которую регуляторы носили в прошлые времена. — Еще два оборота, говорящие о том, что Ларри не на шутку чем-то встревожен. — И еще у них пушки. — Он потыкал указательными пальцами. — Бах-бах, пиф-паф!
— У кого это «у них»?
— У Губа. У Хестина. Даже у Джорджа есть пушка.
На мгновение Рай решил, что этот идиот говорит про игрока, которого он выставил из города, но тут же понял о ком речь:
— Джордж Элгин?
— Так! Там целый грузовик этого добра!
— Что? Грузовик, полный стволов?
— Так, так!
Рай не поверил. Но если уж Гув его зовет…
Он отправился вслед за Волчком.
Янгблад, Хестин, Джордж Элгин и женщина средних лет ждут прямо у открытых ворот излюбленного сада Янгблада, рядом с ржавым, разваливающимся на ходу грузовиком — одной из редких дизельных букк, которые все еще на ходу в баронстве Меджис. Псы Немо и Наймо стоят рядом, неся охрану. Уошем, главный механик Янгблада (собственно, его единственный механик), возится с этим старым грузовиком так, словно мать с больным младенцем. И да, на мужчинах нацеплены портупеи с кобурами, из которых торчат разнообразные пистолеты, имеющие лишь два общих свойства: пушки эти старые и выглядят весьма сомнительно в плане надежности.
Рай уже видел эту женщину раньше: она то делала покупки в Нижнем городе, то величаво проплывала по Верхнему городу в своих повседневных платьях и сетках для волос, расшитых речным жемчугом, или в сшитых на заказ брюках. Златовласая и миловидная, она игнорирует раевское пожелание «долгих дней и приятных ночей» с таким видом, словно ее дерьмо вовсе не пахнет. Ее зовут Элис Стайнс. Она и ее муж, Хаффе Стайнс, иногда обедают с Янгбладом в Роузвуд-Холле. Рай, понятное дело, никогда не тряс деньги со Стайнсов, поскольку тот — процветающий купец. Он из тех, кто изъясняется на «вы» и на старинный лад, и носит символ Гана на воротнике, что означает, что он важная шишка в церкви.
На Янгбладе оливковый комбинезон и оливковая рубашка, но он не единственный, на ком надета форма. Эйден Хестин тоже нарядился в этот нелепый комбинезон с пуговицами. В дополнение к револьверам в кобурах на всех шлемы. Губ выглядит еще более-менее сносно (хотя комбинезон слегка маловат для его габаритов), но вид этой стальной каски, нахлобученной на лысый череп Хестина, заставляет Рая сдерживать смех. Напоминает форму для пирога, водруженную на бильярдный шар.
Джордж Элгин, тот самый устроитель знаменитого эксперимента с перископом, спрыгивает с кузова букки. Он присоединяется к Янгбладу и Хестину. Его револьвер слишком велик для кобуры и, кажется, вот-вот вывалится наружу. Рай надеется, что если тот заряжен, то не пальнет сам по себе, а если и пальнет, то не продырявит кому-нибудь брюхо. Шлем Элгина съезжает ему на самые брови, а когда он сдвигает его назад, тот и вовсе слетает. Он подхватывает его с земли и снова нахлобучивает на голову.
На женщине по фамилии Стайнс формы нет, только жилет поверх одной из ее вычурных шелковых блузок. Пушки тоже не видать. На одном бедре ее брюк висит стеганая сумка, завязанная крест-накрест. На боку синими нитками цвета Гана вышита буква «О».
Эдвард Янгблад побрился. Его привычная скука сменилась лихорадочным возбуждением. Хестин, его мажордом, глядит за горизонт, казалось, уйдя в свои мысли. Джордж выглядит встревоженным. Волчок тоже на взводе; свою тревогу он выражает тем, что крутится волчком, вцепившись в собственные плечи. Рай знает, что Волчок — тот еще чокнутый ублюдок, но в глубине души он ему симпатичен. Если бы у пришельцев с американской стороны был талисман, Волчок подошел бы на эту роль лучше всех.
Рай спрашивает Янгблада, что происходит, не забывая обращаться к нему «сэй».
— Загляни в букку!
Райал делает, что велено. Букка завалена таким количеством огнестрела, какого он в жизни не видывал. Все покрыто коркой ржавчины. Две штурмовые винтовки AR-15, пушки, которые он никак не ожидал увидеть в Дези. Выцветшие коробки с патронами несут на себе клейма либо «Кольт», либо «Северный центр позитроники». Рай знал, что в подвале Роузвуд-Холла есть оружие; Губ сам как-то водил его туда и все показывал. Но эти пушки привезли не оттуда; бо́льшая часть оружия в том подвальном арсенале — это луки и пращи. Есть там и несколько огнестрельных стволов, включая тот старый пистолет, что сейчас висит на поясе Хестина. Рай знает эту пушку. Еще бы ему ее не знать. Именно ее Лысый пустил в ход, когда похищал его.
— Откуда вы все это взяли, сэй? Я что-то не припомню скорострельных пушек в вашей подвальной комнате.
— Не-а, не-а, эти привезли из подземной базы в долине Дрейхон.
— На дальнем склоне, в Ви Кастис?
— Так, так! — в возбуждении Янгблад срывается на меджисское наречие своего отца и деда. — Хестин пробрался внутрь! Выгреб все, что может пригодиться! Так, так он и сделал!
— Как? Эти старые подземные базы открываются только цифровым кодом, которых никто уже и не помнит, разве нет?
Хестин подает голос:
— В прошлом году был паводок, Река вышла из берегов. Наружную кодовую панель закоротило.
«Как вовремя-то», — подумал Рай… но благоразумно промолчал.
— Вооружение и боеприпасы можно было спасти, — добавляет Хестин.
Рай думает, что наводнение как раз и объясняет ржавчину на пушках и покоробившиеся коробки с патронами.
— Они стрелять-то будут? — спрашивает Рай.
— Нам придется их опробовать, — говорит Янгблад. — На парнях, которых нам не жалко потерять, если какой-нибудь из этих скорострелов разорвет у них в руках. Но у нас есть и кое-что еще. Покажи им, Элис, да продлятся дни твои.
На жилете женщины вышит маленький золотой кулак. Похоже на какой-то церемониальный знак. Она развязывает свою стеганую сумку и достает нечто, напоминающее синюю обеденную тарелку с изящным травяным узором, похожим на ростки молодого риса. Она держит ее за край, где два рисовых стебля пересекаются, образуя Великую Букву «Zn», что на местном наречии означает одновременно «вечность» и «сейчас». Когда Рай из любопытства тянется, чтобы потрогать тарелку, Элис качает головой и отдергивает руку.
— Не стоит, сэй Коннорс, — говорит Янгблад и разражается высоким, ржущим смехом. Его брыли налились лихорадочным румянцем, словно у него жар. Только это никакой не жар. Коннорс видывал такой взгляд у солдат Гамбино в старые добрые времена, когда они готовились «залечь на матрасы». Губ наполовину обезумел от возбуждения.
Элис Стайнс срывает лилию и плавно проводит ею по краю тарелки. Бутон падает на траву. Стайнс указывает на ряд гибискусов вдоль гравийной дорожки, что вьется через сад и заканчивается у Двери, пользоваться которой дозволено лишь Хестину. Она заносит тарелку, выкрикивает: «Риса!» — и швыряет. Тарелка издает потусторонний, пронзительный, стонущий свист. Весь ряд цветов оказывается срезан под корень. У Рая отваливается челюсть. Он в жизни не видел ничего подобного.
— Как… что за…
— Магрудер, принеси ее, — командует Янгблад. — И побереги пальцы, понял?
Волчок тут же срывается с места. Немо и Наймо бегут следом. Райал поворачивается к даме:
— Не соизволите ли объяснить?
Она качает головой, указывает на Янгблада и приседает в реверансе. Затем она смотрит вслед Магрудеру, который уже скрылся среди цветов и листвы.
— Сестра сэй Стайнс родом из Кальи Брин Стерджис, — говорит Губ. — В Кальи женские ка-теты кидают эти тарелки в память о леди Орисе, чей знак они носят. Когда-то, как гласит легенда, ка-тет сестер Орисы стоял плечо к плечу с Роландом из Гилеада против банды из далекого Тандерклепа.
Элис Стайнс кивает, сжимает руку в кулак и трижды прижимает ее ко лбу.
— Когда Элис вышла замуж и перебралась сюда из Кальи вместе с Хаффе, она привезла несколько тарелок Орисы в своем свадебном сундуке и обучила нескольких благородных дам Дези метать их, ведь только женщинам дозволено брать в руки подобные вещи, понимаешь, о чем я? Со временем сэй Хаффе раздобыл еще тарелок, которые когда-то изготавливались в Калья Сен Чре. Теперь у них приличный запас, и в отличие от пушек, тарелки никогда не ржавеют. Они сделаны из металла под названием тин… ти…
— Титан, — вставляет Хестин, все еще рассматривая срезанные гибискусы.
Ларри Магрудер возвращается, то и дело останавливаюсь, чтобы сделать очередной оборот. Несмотря на предупреждение Губа, с ладони Волчка, порезанной острейшим, как бритва, краем тарелки, капает кровь, но в конце концов он нащупал ту часть, за которую нужно держаться, и все пальцы у него, похоже, на месте.
— Дамы перекроют Тракт к северу, но мне нужно, чтобы ты, Элгин и этот баран Магрудер собрали шестьдесят хороших парней — шестьдесят как минимум! — чтобы рассредоточить их по канавам и живым изгородям вдоль Старой Гилеадской дороги, ведущей к Пернилу, понимаешь, о чем я, ведь именно этим путем большинство из них и придет, даю в том свой дозор и поручительство. Не суйтесь к ранчо «Большое небо», ни в коем случае, но соберите пастухов-вакки и загонщиков, а также работяг дигги-дигов из шахт. Я намерен защищать только Дези, только мой город, и если мы сможем устроить им засаду до того, как они вообще увидят его, тем лучше.
Ларри Магрудер опускается на одно колено, склоняет голову и протягивает тарелку леди Элис Стайнс. Та убирает ее обратно в стеганый чехол и туго затягивает шнуровку.
— Засаду на кого? — спрашивает Рай. Он чувствует, что упускает нить разговора.
— На детей, — говорит Хестин. — Они…
— Цыц! Цыц! Я сам все скажу! — обрывает его Большой Кахуна. Хотя Райал и понятия не имеет, из-за чего весь этот шухер, у него уже закрадывается нехорошее предчувствие.
— Похоже, это восстание молодых парней и девчонок, — говорит Янгблад. — Они красят волосы в красный цвет соком птичьей ягоды. Они идут со всех сторон. Кэйли… Хиллтаун… Северные баронства… даже люди Мэнни из Ривена и Таша. Они… — Гув постукивает пальцем по виску. — Они ка-меи тет-а-мей-мей. Лучше я выразиться не могу.
Он смотрит на Хестина, но лысый лишь качает головой.
Джордж Элгин спрашивает:
— Позволите мне, сэй мэр?
— Так, так, только живей.
Элгин благодаря своей работе прекрасно ориентируется во всех тонкостях местного наречия. Да и к языкам у него талант.
— Сэй мэр хочет сказать, что они сошли с ума…
Янгблад перебивает его:
— Тет! Тет-а-мей-мей! А-мей-мей-ка-тет!
— Он имеет в виду, что они сошли с ума все, коллективно, — поясняет Элгин.
Рай хмурится:
— Как битломаны?
— Да, но тогда молодежь тупо с жира бесилась. А эти подростки опасны. Они…
— Они уничтожили целые города и деревни, понимаешь, о чем я! — трубит Янгблад. — Пернил! Кингстаун! Даже анклавы Мэнни на краю Проклятых земель! Теперь они идут сюда! Сюда! Но мы-то будем готовы к встрече, верно?
— Да, сэй, — отзывается Элгин.
«Откуда, черт возьми, ты можешь это знать?» — такой вопрос назревает у Рая, но это прозвучало бы слишком дерзко. Вместо этого он спрашивает:
— Как вы об этом прознали, сэй?
— По гелиографу из Ривена. С тех пор эти вандалы, эти ка-меи, повалили все столбы. Все тели-фонные линии перерезаны. Мне доложили, что они и трамвайные линии перерезали, и уничтожили все трамваи, которые еще оставались на ходу, посбивали искровые провода на севере. Возможно, они уже побывали в Меджисе, хотя дай Ган, чтобы это оказалось лишь слухом. Никакой связи больше нет, и я не потерплю этого здесь! Ты понимаешь? Не потерплю!
— Да, сэй. — Нехорошее предчувствие или нет, а что еще тут скажешь?
— Те города проспали, так что эти красноголовые ублюдки могли насиловать, грабить и вырезать всех сколько душе угодно, но мы-то не спим! — Его кулаки сжаты. — Не спим и готовы!
— Не спим и готовы, — повторяет Джордж Элгин, но выглядит он таким же встревоженным, каким чувствует себя и сам Рай.
Янгблад подходит к своим псам, своим Благословенным, и опускается между ними на колени, положив руки на их холеные головы.
— Пора тебе заняться работой, за которую я тебе плачу, сэй Коннорс.
«Как будто я до этого на тебя не пахал, — с обидой думает Рай. — Да и платишь ты обычно сущие гроши».
— Для начала я хочу, чтобы ты нашел дюжину человек. Тех, кто плохо видит, или калек, или стариков, не годных для серьезной драки. Они займутся отстрелом этого оружия. Одного патрона на ствол должно хватить, от силы двух. Не хочу разбазаривать боеприпасы. Затем собери пятьдесят или шестьдесят крепких, способных держать оружие мужчин и приведи их сюда. Я сам встану во главе отряда. Мы заляжем в засаде возле трамвайной линии «Винолы», у Гилеадской дороги. А дамы с тарелками рассредоточатся вдоль Тракта. Мы сотрем их в порошок. Всех! До последнего парня и девки, какими бы юными они ни были!
Янгблад разве что не подпрыгивает на месте от возбуждения, кобура под его брюхом глупо колышется, а рукоятка пистолета мотается туда-сюда.
— Мы насадим их головы на пики вдоль Старой Гилеадской дороги в назидание другим соплякам, у которых возникнет соблазн примкнуть к их безумию… не то чтобы наша молодежь когда-нибудь проявляла подобную глупость.
— А эти участники детского крестового похода[27] вооружены, сэй? — спрашивает Рай.
Он думает, что ему придется объяснять это выражение, но Янгблад улавливает суть и в ответ сочно пердит губами. Слюни летят во все стороны.
— У них может оказаться ствол-другой, но я так мыслю, у них в основном луки да кустарные ножи. Какой-то паникер со Старкова Переезда прислал гелио насчет моторов, но я скорее поверю, что Великий Трокен приносит детишкам подарки на Праздник Жатвы. У них может быть несколько лошадей или ослов, но эти детки брали беззащитные города эффектом неожиданности и численным перевесом. А мы не беззащитны! У нас ушки на макушке! Мы готовы!
Из букки с брезентовым верхом Янгблад выхватывает одну из автоматических винтовок. Раю она кажется похожей на М4. Янгблад вскидывает ее к плечу и целится, но когда все, кроме Хестина, спешно подаются назад, он меняет свои намерения, сует винтовку Ларри Магрудеру и велит ему стрелять — только ни в коем случае не рядом с Дверью, используемой Хестином для перехода на американскую сторону.
Волчок неуверенно смотрит на винтовку, затем на Рая в поисках поддержки. Рай вскидывает руки — этот жест означает не делах, а скорее «ты попал, паря».
Магрудер поднимает винтовку и наводит на полуоткрытые садовые ворота. Затем опускает и смотрит на Янгблада; его глаза умоляют: «Пожалуйста, сэй, я не хочу».
Янгблад выдергивает пистолет из кобуры.
— А ну давай, давай! — приказывает он. — Или я сам тебя кончу!
Волчок снова поднимает винтовку и упирает приклад в плечо. Все пятятся. Элис Стайнс закрывает лицо руками. Неожиданная мысль зарождается в голове Райала Коннорса, редкая бунтарская мысль: «Не стреляй в ворота, Магрудер. Сделай полуоборот и пристрели Янгблада. Покончи с этой безумной чертовщиной до того, как она начнется».
Волчок зажмуривает глаза и жмет на спусковой крючок. Два громких выстрела — БАХ! БАХ! — заставляют пташек со свистом взмыть ввысь из тенистых глубин сада. Створка ворот захлопывается, в ней зияют две пробоины. Волчок открывает глаза, явно пораженный тем, что все еще жив. Он начинает крутиться волчком, но не успевает сделать и пары оборотов, как мэр Дези выхватывает у него винтовку.
— Моя, — говорит он и целует ствол.
Рай не видел ничего подобного с тех пор, как посмотрел фильм Сэма Пекинпа в кинотеатре «Лирик» на Таймс-сквер. Сидя на балконе, они с Тиери знатно постебались над этой глупостью. Сейчас ему не смешно.
— Райал, приказы ты получил. — Янгблад вешает автоматическую винтовку заплесневелым кожаным ремнем на плечо. Даже со своим брюхом он сейчас почти похож на солдата. — Обеспечь отстрел этих пушек, только не трать на это хороших людей.
— Ни в коем случае, — говорит Рай.
Он чувствует, как какая-то боевая лихорадка проникает и в его собственную голову. Ему это не нравится, и в то же время чертовски заводит. Что-то похожее он видит и в глазах Элис Стайнс. Ей хочется швырять свою тарелку и резать ей шеи, а вовсе не цветы. У него закрадывается подозрение, что остальные дамы с тарелками испытывают то же самое.
«Надо бы мне валить на хер из этого города», — думает он, но этот голос — голос разума, как он полагает, — слаб и продолжает слабеть. Скоро он совсем пропадет. Да и куда ему идти?
— Приводи хороших парней сюда. Мы рассредоточимся и заляжем в укрытии между дорогой и трамвайными путями.
— Так.
— И возьми вот это. — Из кузова моторной повозки Губ вытаскивает ремень с огромным пистолетом, покрытым коркой ржавчины. Райал застегивает его на себе, хотя в глубине души чертовски надеется, что ему не придется на него полагаться.
Он слышал байки о других орудиях древних людей — сказочных лучеметах и бластерах, прямо как в научно-фантастическом кино, но в букке ничего подобного не оказалось, так что, надо полагать, не нашлось их и в подземной базе, откуда Хестин выгреб это разношерстное барахло. Конечно, если бы там отыскалось более мощное и надежное оружие, Лысый обязательно привез бы его.
Да и вообще — винтовка типа М4 сработала, так что, может, и остальные пушки сработают. По крайней мере, некоторые из них.
И чего он вообще парится? Это же дети, ради Христа, всего лишь банда недорослей, вооруженных луками, ножами да пращами. Ну, может, у них есть несколько стволов, раздобытых в Меджисе… если они вообще зашли так далеко, что вряд ли.
Он отправляется выполнять задание мэра. Губа. Сapo dei capi[28]. В своем воображении Райал уже видит этих детей: у всех у них красные вихры вместо битловских париков; они бредут по дороге к востоку от Пернила и к югу от Меджиса, стягиваясь к Дези. Легкие мишени, которых скосят из засады.
Что вообще может пойти не так?