Джек не спал всю ночь и чувствовал, что больше никогда не сможет уснуть. А если и попытается, перед глазами сразу встанет тот единственный уцелевший глаз на изуродованном лице Пэя. Джек был копом и повидал на своем веку немало человеческих отбросов, более чем достаточно, но со временем он научился ценить — и даже по-своему полюбил — того робкого, застенчивого человека, который вечно прятался за плоскими шуточками и дурацкими стрелами в голове. У этого человека было сердце.
Но все эти вопросы следовало отложить на потом. Во-первых, во имя Иисуса (или Джейсона, если угодно), каким образом Киннестон и Спекхоффер умудрились перемахнуть на эту сторону? А в том, что это были они, он не сомневался. Во-вторых, чем именно они рванули Депо и конюшню? Неужто здешним аналогом переносных ракетных комплексов? В том, что подобные игрушки могли сохраниться среди реликтов Древних, Джек ни капли не сомневался. И то, что такое оружие оказалось в руках умалишенного Киннестона, нагоняло жути. Он даже поймал себя на мысли: если география Америки и Срединного Мира примерно совпадают, почему взрослым он прыгает строго в Небраску, тогда как мальчишкой из этих же мест — из Эллис-Брикс — он попадал в Спрингфилд, штат Иллинойс? Хотя, пожалуй, ответ на этот вопрос он и сам знал.
Впрочем, сейчас все это совершенно не важно. У него, как говаривала мать, были другие дела на повестке дня. Начать хотя бы с того, что он застрял посреди глухомани, а их повозка и все припасы, судя по всему, сгорели вместе с конюшней. Но что еще важнее, нужно что-то решить с Пэем. В светлеющем небе над головой уже начали кружить крупные птицы — здешние стервятники, известные как плунджи. И все же, если Джек планировал выжить, первым делом следовало позаботиться о своей безопасности.
Я не выживу, если эти мелкие ублюдки вернутся.
Думать об этом не хотелось, но такова была горькая правда. Киннестон и Спекхоффер были вооружены как минимум одной мощной пушкой, а возможно, и целым арсеналом. У него же за душой не осталось ничего — ведь они забрали его ствол. Сперли его пушку. И в этот миг к скорби по Пэю — и к мыслям о том, как там бедняга Мэри в Перниле? — примешались первые отчетливые искры ярости. И он охотно впустил эту ярость в себя.
Мертвой лошадью оказался Ранг. Из брюха у него торчал обугленный обломок дерева, и конь лежал в огромной луже запекающейся крови. Джеку показалось, что это доска от разлетевшейся конюшни. По всей видимости, Пэй услышал приближающийся рев мотора и уж точно увидел свет фар. Джек понятия не имел, зачем Пэй выпустил лошадей, но тот это сделал. А в следующую секунду конюшня взлетела на воздух.
Джек побрел обратно к пологому пригорку, на котором материализовался после прыжка из Тейлор-Сити. Золотой Мальчик стоял там, лакая воду из родника. Джек тихонько окликнул крупного коня золотистой масти, не зная, чего ждать, но Золотой Мальчик послушно побрел к нему — видимо, надеясь получить яблоко.
— Посмотрим, приятель, — вздохнул Джек и провел ладонью от шеи коня до самого крупа. Он обнаружил несколько ссадин и вытащил приличных размеров щепку из груди Золотого Мальчика, но в остальном все обошлось. Похоже, конь умудрился забрать себе всю удачу, какая только была. Джек припал к ручью, напился, а затем тщательно вымыл руки. Выбора не было. Кожу испачкала сажа и черные хлопья обгоревшей плоти Пэйтона Орвилла.
Конь побрел за ним обратно к телу Пэя. Несколько плундж уже опустились на землю и принялись клевать обнаженную кожу. Джек с криком бросился на них, замахав руками, и птицы нехотя взмыли в воздух. Он подхватил тело на руки, надеясь навьючить на Золотого Мальчика, но золотистый конь испуганно отшатнулся, заржал и вытаращил глаза, так что Джеку пришлось самому тащить Пэя к единственной уцелевшей постройке — длинному ангару, где замер бесполезный поезд с прогнившими аккумуляторами. Ему приходилось несколько раз останавливаться, чтобы перевести дух, но оставлять Пэя на растерзание птицам… или местному зверью, которое тут наверняка водилось, он не собирался.
В одном из изъеденных ржавчиной ящиков в ангаре Джек откопал кое-какой инструмент. Сунул в карман отвертку — оружие так себе, но лучше, чем ничего. Нашлась и ржавая штыковая лопата. Он на пару секунд привалился к черенку, уткнувшись лбом в руку и закрыв глаза. Усталость накатила дикая, о да. До смерти хотелось спать, о да. На миг перед глазами снова мог встать единственный стекленеющий глаз Пэйтона Орвилла, могла шевельнуться мысль: «А ведь я был уверен, что с ним все обойдется», а затем — восемь часов желанного забытья. Мог бы проспать и все десять. Проснулся бы посвежевшим и способным соображать здраво. Он ведь пришел сюда за лопатой, чтобы похоронить Пэя, но к чему все эти церемонии? Какая, к черту, разница, сожрут его птицы или черви с жуками?
— Разница в уважении, — произнес он вслух. Золотой Мальчик, заглядывавший в ангар с противоположного конца, при звуках его голоса навострил уши. Джек повторил громче: — В уважении.
По крайней мере, земля позади ангара оказалась мягкой, и ему удалось выкопать вполне приличную могилу. В одном из отсеков для хранения нашлось несколько кусков брезента, загрубевшего от времени. Джек обмотал верхнюю половину тела Пэя в один кусок, а нижнюю — с запекшимися, почерневшими ногами — завернул в другой. Забросал порошкообразную землю обратно в яму, поверх тела, которое в своем импровизированном саване напоминало тако, а затем прочитал то, что смог вспомнить из Двадцать второго псалма — а вспомнил немногое. В финале он выдал: «И вселюсь я в дом славы Господней на веки вечные». Так там пелось? Или он ненароком скрестил библейский текст с какой-то песней Брюса Спрингстина? Джек слишком вымотался, чтобы переживать по этому поводу, но ложиться спать, пока не проверит пепелище конюшни на предмет уцелевших вещей, не собирался.
Он зашагал прочь от ангара и свежей могилы, а Золотой Мальчик послушно поплелся следом. Сделав несколько шагов, Джек обернулся и протянул руку к могильному холмику:
— Пэй, если встретишь там святого Петра, расскажи ему пару своих шуток. Самых лучших. Ему понравится.
На самом дне отсека, где ранее обнаружился брезент, Джек откопал несколько изъеденных молью холщовых мешков. Он притащил их к обугленным руинам конюшни и уловил запах, живо напомнивший ему пекарню «Дель Плата» из его детства. С той лишь разницей, что «Дель Плата» (где, по заверениям матери, пекли лучшие эмпанадас в мире) сгорела дотла в самый разгар выпечки. Пахло, конечно же, поджаренным зерном. Большинство запасов превратилось в бесполезные угольки, спекшиеся в сухарь, но несколько мешков силой взрывной волны отшвырнуло в сторону. Они лопнули, но Джек принялся обеими руками сгребать овес и пересыпать его в мешок, принесенный из ангара. Внезапно он почувствовал прикосновение к шее. Это Золотой Мальчик заглядывал ему через плечо. Джек насыпал добрый десяток двойных пригоршней зерна и приподнял мешок, надеясь соорудить для коня подобие торбы для кормления. Но гнилое дно мешка тут же лопнуло, и весь овес просыпался на землю.
— Блядь! — в сердцах рявкнул он. — Блядь, блядь, блядь!
Золотой Мальчик испуганно прянул в сторону. Тут оставалось либо смеяться, либо плакать, и Джек выбрал смех. Конь вернулся и одарил его вопросительным взглядом.
— Давай, налетай. Кушай.
Золотистый конь принялся аккуратно собирать зерно губами, пока его не унесло ветром. Джек смахнул остатки сажи с гривы Мальчика, а затем снова полез в развалины конюшни — проверить, нельзя ли спасти еще хоть что-то. Депо приняло на себя прямое опадание из оружия Киннестона и Спекхоффер, и превратилось в сплошное тлеющее пепелище — там ловить было нечего.
С конюшней дела обстояли чуть получше, но тоже не фонтан. Джек откопал несколько консервных банок — содержимое оставалось загадкой, поскольку все этикетки сгорели, — и штуки три запеченных яблок. А еще он наткнулся на комок обгорелой кожи, на поверку оказавшийся уздечкой. Он распутал ремни, закинул уздечку себе на шею, а немногие уцелевшие припасы сложил в другой мешок, который моль пощадила чуть больше. О чудо — дно этого мешка выдержало. Он выбрался из руин размашистым шагом и протянул Золотому Мальчику одно из еще теплых яблок. Конь принял угощение с трогательной нежностью, и Джек на миг привалился лбом к его теплой шее. Затем он вышел на грунтовую дорогу, по которой они вчера приехали к Депо, и отчетливо разглядел свежие следы шин, оставленные протектором то ли грузовика, то ли солидных размеров квадроцикла.
Он опустился на корточки. Когда начал подниматься, Золотой Мальчик толкнул его в поясницу, сбив на колени. Джек обернулся, и конь на мгновение оскалил зубы. Джек почти готов был поклясться, что скотина ухмыльнулась.
— Сечет фишку, — пробормотал он и поднялся на ноги.
«Да, — думал он, разглядывая колею, — это определенно была какая-то колымага в стиле „Безумного Макса“. Пэй увидел люстру на крыше и вышел. Лошади тоже выбежали. Может, он хотел ускакать на одной из них, а может, забыл запереть ворота конюшни. Теперь это было неважно. Сначала они бабахнули по Депо, потом по конюшне».
Мало того. Они еще и забрали пистолет. Киннестон мог бы пристрелить Пэя, избавить от мучений, но оставил его страдать, лишь бы не тратить пулю.
Поглаживая Золотого Мальчика по шее, Джек проговорил:
— Если поймаю этих двоих, юнца лично на тот свет отправлю. Девчонку сперва поспрошаю, но если ее история не тронет меня за душу — тоже пришибу.
Сначала нужно понять, в какую сторону двинулись убийцы Пэя. Он спустился к дороге Пернил-Ривен, Золотой Мальчик упрямо трусил следом, и опустился на одно колено. Не обязательно быть индейским следопытом, чтобы увидеть: следы квадроцикла вели обратно к Пернилу. Тот, кто сидел за рулем — скорее всего, Киннестон, — рванул с места так, что земля полетела во все стороны, в лучших традициях малолетних лихачей. Под капотом полно лошадиных сил, и тебе до зарезу нужно было дать им волю, верно, Рой?
Джек собрался было вернуться обратно к ангару, как вдруг заметил что-то блестящее в чахлых сорняках у обочины. Поднял приземистую стеклянную бутылочку, похожую на тару из-под гранатового сока, но внутри была вовсе не «Кока-кола». Стоило поднести ее к носу, как донесся отчетливый запах пива. Куплено или украдено на американской стороне, если только в Ривене не открыли филиал «7-Eleven». Чуть дальше он заметил обрывок целлофана. Кое-какие вещи не меняли своей сути при переходе сквозь завесу, и это, похоже, как раз тот случай. На выброшенной обертке по-английски было выведено: «Ритц». Джек понюхал ее и сразу понял, что было внутри — в свое время он знатно перепортил зубы этими магазинными крекерами с арахисовым маслом. В памяти всплыли слова Пэя о том, что любая хрень идет на ура, если положить ее на крекер «Ритц».
Эти двое перебрались сюда — как, убей Бог, не ясно, — и расстреляли Депо. Зачем? Увидели Пэя? Приняли его за стража закона?
Джек не верил в это ни единую секунду. Скорее, они глупо куражились, взрывая все, что попадалось на глаза. А потом… что? Пэй привлек их внимание своими истошными криками боли? Или они увидели Золотого Мальчика, улепетывавшего от горящей конюшни? В любом случае, они загнали свою колымагу на подъездную дорожку, увидели обгоревшего, умирающего Пэя, забрали пистолет Джека и припеваючи покатили дальше.
Дай Бог, чтобы констебль Дестри был готов к их визиту, потому что на своих колесах они доберутся туда в два счета.
Тут он уже ничего поделать не мог. Как и в случае с Пэем. Велики шансы на то, что Дейл тоже мертв, были велики — эти отморозки пленных не брали, — но пока тело не найдено, надежда умирала последней. Джек вернулся в ангар. Он насыпал зерна для Золотого Мальчика и накачал свежей воды из чудом работающей помпы на конюшне. Он подумывал было привязать коня, но, вспомнив, как Золотой Мальчик послушно шел за ним по пятам, решил этого не делать. Он расстелил еще несколько холщовых мешков, устроился на этом куцем матрасе и нахлобучил шляпу на лицо. Перед глазами снова встал единственный стекленеющий глаз Пэйтона Орвилла. Джек прошептал в пустоту: «Я думал, все обойдется. Искренне верил».
И заснул.
Когда Джек проснулся, день уже клонился к вечеру. Он попытался убедить себя, что продолжать путь уже слишком поздно, но сам понял, что это чистая чушь; до темноты он вполне мог бы отмахать приличное расстояние, да и после захода солнца светила бы луна. Вот только без оружия любая тварь…
(вомпи)
…вполне может попытать счастья и напасть на него или на Золотого Мальчика. Но даже это — не настоящая причина провести еще одну ночь в ангаре. Больше всего на свете он боялся, что где-то на дороге к…
(погибели)
…к Ривену, когда опустятся сумерки, он наткнется в придорожных сорняках на тело своего старого друга из округа Кули. На еще один ошметок выброшенного малолетними убийцами мусора, вроде той обертки от крекеров «Ритц». Принять это сразу после гибели Пэя было бы слишком тяжело. Но он слишком долго прослужил в полиции и обзавелся определенной долей горькой практичности: то, что случилось с Дейлом, уже случилось, и этого не изменить.
Джек развел небольшой костер и с помощью отвертки вскрыл пару консервных банок. В одной обнаружились дольки грейпфрута, в другой — фасоль. Искать уцелевший котелок на пепелище Депо не было ни малейшего желания, поэтому, когда костер прогорел до углей, он без раздумий поставил банку с фасолью прямо в золу. Пока ужин разогревался, он умял грейпфрут в качестве аперитива.
Золотой Мальчик подошел ближе и шумно принюхался к фасоли.
— Тебе от этого может поплохеть, я без понятия, — сказал Джек, но, поскольку золотистый конь теперь был единственным, что у него осталось (Зейн Грей[15] назвал бы его напарником Джека), он протянул ему пригоршню, которую паломино с урчанием слизал.
— И хорош на этом, — скомандовал Джек. — Не хватало еще, чтобы ты мне тут газы пускал. Иди вон овес доедай, я тебе насыпал.
Словно поняв его слова (а кто докажет, что конь не понимает человеческой речи?), Золотой Мальчик вышел из ангара. Стоя в угасающих лучах дневного света у открытого торца здания, Джек наблюдал, как тот увлеченно жевал овес. Покончив с трапезой, конь вернулся в ангар и одарил Джека вопросительным взглядом: «Что дальше?»
— А дальше я спать, — отозвался Джек. — Выдались жутко нервные дни. Постоишь на часах, ладно?
Золотой Мальчик отошел к краю ангара, словно и впрямь собирался нести караул. Затем поднял хвост и уронил на землю кучу навоза.
— Сечешь фишку, напарник, — хмыкнул Джек и закрыл лицо шляпой. И наконец заснул.
В его сне к нему пришел Пэйтон, и один-единственный глаз безумно косился на его запекшемся лице. «Ты же говорил, что все обойдется, — упрекнул он Джека. — Ты обещал». Джек попытался объяснить ему, что в Долинах обещания ничего не стоили, но из его рта вырвалось лишь нечленораздельное глухое мычание. Пэй ухмыльнулся, и его почерневшие губы обнажили зубы, внезапно ставшие длинными и острыми. «Да ладно, забудь, я теперь и сам упырь, — оскалился он. — Я выпью твоей крови, Джек, и ты тоже станешь упырем».
Он проснулся в самый глухой, предрассветный час, дрожа от пронизывающего холода. Золотой Мальчик спал рядом, уткнувшись головой в один из пустых вагонов маленького поезда. Джек раздул костер, подбрасывая обломки досок сгоревшего Депо, и замер в ожидании утра. В какой-то момент пришла Софи и присела позади него, оставаясь вне зоны видимости. Она прошептала, что все будет хорошо. Сказала, что Дейл, возможно, еще жив, но в ее голосе Джек отчетливо распознал, что сама она в это не верила. И все равно ее присутствие дарило покой. Оно прогнало мысли об упырях, крадущихся в темноте к безоружному бывшему копу. Белые лица, длинные клыки, налитые кровью глаза.
И в конце концов он снова заснул.
Следующий день выдался жарким и безветренным. Золотой Мальчик неторопливо брел по Ривенской дороге. Джек ехал верхом без седла, зарывшись пальцами в светлую гриву паломино, обгоревший и одуревший от зноя. Время от времени по мере приближения к последнему городу перед Проклятыми землями им попадались заброшенные фермерские постройки. Некоторые из них были взорваны, а из руин старого силоса все еще валил дым, как из гигантской сигары. «Киннестон и Спекхоффер», — подумал Джек.
Его мысли снова вернулись к тому, как этот бесплодный пейзаж — все еще Эллис-Брикс, как он полагал, — на американской стороне мог быть Спрингфилдом в штате Иллинойс во времена его детства, и округом Элм в штате Небраска, теперь. Дело не в том, что география Срединного Мира постоянно менялась (хотя, если верить преданиям, когда-то так и было), дело в нем самом.
Они с Софи прибыли в Дези много лет назад, как минимум пятнадцать, и хотя город находился на побережье Срединного Мира, это не было побережьем Америки. На американской стороне, если предположить, что география совпадает (что вряд ли), Дези находился бы где-то в Айове, настолько далеко от обоих океанов, насколько это вообще возможно. Вот тебе и симметрия миров. Он никогда особо об этом не задумывался; он добывал то, что требовалось для ублажения БК, у него была жена, и этого хватало с лихвой.
После смерти Софи он начал ездить на трамвае в Пернил, всегда выходя до въезда в сам город, поскольку никого не хотел видеть. Его заветное убежище — давно заброшенное ранчо — служило отправной точкой для прыжка в Хемингфорд-Хоум, штат Небраска.
— Все дело во мне, — негромко сказал он Золотому Мальчику под мерный цокот копыт, находясь на грани полудремы. — Все это время дело было только во мне. Я могу переместиться куда угодно, если способен увидеть это место.
Во Френч-Лэндинге — еще до Софи, до встречи с людоедом, известным как Рыбак, — Джек и Дейл Гилбертсон стали близкими друзьями, поначалу сойдясь, разумеется, на почве службы закону. Дейл вечно подбивал Джека рассказывать байки времен его работы детективом в мегаполисе; Джек же в ответ расспрашивал Дейла о том, как устроена полицейская служба на берегах Миссисипи. Дейл поделился с Джеком своими планами досрочно уйти на пенсию и перебраться на родину своего дяди в Небраску.
«С работой копом я покончил», — говорил тогда Дейл, блаженно не ведая, что его ка последует за ним как тень (чем, собственно, ка и является). Больше никакой резни в кабаке «Тапрум», никакого сгребания кишок и крови после субботних аварий на Тридцать пятом шоссе.
Он показывал Джеку фотографии дядиного дома на Уиллоуби-стрит. Снимки самого городка, который казался Джеку ожившей романтической комедией из 1960-х: на улицах сплошные счастливые белые лица. Фотографии газетного киоска, что он надеялся выкупить. И один снимок, странным образом завороживший Джека, — полуразрушенный сарай где-то возле трассы I-80 с рекламой жевательного табака «Мэйл Пауч» на единственной уцелевшей стене. Именно на этом сарае Джек и сосредотачивался всякий раз, когда хотел проведать старого друга и заодно выполнить очередное поручение Янгблада.
Так что прыжки привязаны к географии лишь тогда, когда я сам этого хочу, — размышлял он, покачиваясь на широкой спине Золотого Мальчика. — Иллинойс, Небраска — разницы нет. Ты ведь знал это с самого начала, верно, Дже…
Золотой Мальчик резко остановился, и Джек чуть не перелетел через голову, в самый последний момент ухватившись за лошадиную гриву. Конь недовольно всхрапнул из-за резкого рывка за волосы, мотнул головой, но замер как вкопанный. Они стояли на возвышенности. Древние провода, которые когда-то, возможно, несли электричество (и Джек не удивился бы, узнай, что несут до сих пор), круто спускались к раскинувшемуся внизу пыльному городишку. Ближайший столб гелио был сломан.
«Добро пожаловать в Ривен», — подумал он.
По мере приближения к городу грунтовая дорога сменилась щербатым асфальтом. Покосившиеся, но все еще читаемые указатели гласили: «ЕДА ВЫПИВКА НОЧЛЕГ». Навстречу ему двигались четыре фигуры, облаченные в темно-синие балахоны. На головы накинуты капюшоны. Джек предполагал, что они идут пешком, но двигались они явно чуть быстрее, чем позволял их шаг. Создавалось полное ощущение, будто они плывут над землей… и, возможно, так оно и было. Джек уже видел такие фигуры в балахонах раньше. Человек двенадцать из них явились на похороны Софи, безмолвно наблюдая со стороны, пока Джек стоял в скорбном молчанье над ее обернутым белым саваном телом на кладбище Долгий Ветер.
— Мэнни, — произнес он, поглаживая Золотого Мальчика по шее. — Всяко лучше упырей. Во всяком случае, я на это надеюсь.
По мере приближения фигур в балахонах их скорость и движение ног синхронизировались. Велик был соблазн поверить, будто они с самого начала шли пешком, но Джек в это не верил.
Он спешился. Золотой Мальчик отошел к обочине, лениво пощипывая редкую траву, сорняки и полевые цветы. Когда Мэнни поравнялись с ним, Джек прижал кулак ко лбу и изобразил полупоклон:
— Здравствуйте, Мэнни из Ривена. Долгих дней и приятных ночей.
Двое мужчин были молоды, гладко выбриты — а значит, еще не женаты. Третий, бородатый, уже разменял приличный десяток лет. Четвертой была женщина, не просто старая, а древняя как сама земля. Она сделала шаг к Джеку и откинула капюшон:
— Здравствуй и ты, Джек из Америки, да удвоит судьба число твоих дней и ночей.
Джек удивился, что они знают его имя, но не слишком сильно; Мэнни славились своим провидческим даром, считались мистиками, способными — если верить слухам — путешествовать в другие миры, не теряясь в кромешном хаосе пространства тодэш. Джек не принимал на веру все байки, что слышал о народе Мэнни, но и безоговорочно их не отвергал.
— К вашим услугам, сэй.
— Я Анда. — Она представилась с легким кивком и указала на бородатого мужчину заметно подрагивающей рукой. — Это мой сын, Джериман. Мои внуки, Пол и Андан. Мы из клана Дипа города Ривена, да продлятся дни твои на земле.
— Да продлятся и твои дни, — отозвался Джек. — Рад знакомству. — Он на автомате протянул было руку, но вовремя вспомнил, что Мэнни не практикуют рукопожатий, и опустил ее.
Анда сняла свои темные очки и протянула ему:
— На, возьми. Поможет голове.
Джек и сам не замечал, как сильно у него раскалывалась голова от постоянно слепящего солнца, бившего по иссохшей земле, пока она не предложила очки.
— Спасибо, но не стоит. Они нужны вам самим.
Она продолжала удерживать их на весу, так что Джек послушно принял подарок и надел. В ту же секунду лица членов клана Дипа стали словно четче, осязаемее. Он подумал: «От этих людей не исходит угрозы, только покой. Спокойствие».
Золотой Мальчик подошел к молодым людям. Те что-то зашептали ему на ухо, и конь золотистой масти послушно опустился на колени, точно цирковая лошадь.
— Ты славный, — ласково прошептал Пол Золотому Мальчику.
— Ты хороший, — поддакнул его брат, почесывая паломино за ушами.
Старуха протянула руку к Джериману, и тот извлек еще одну пару темных очков откуда-то из недр своего балахона, где — Джек это отлично знал — скрывалось множество карманов со всякой всячиной, порой весьма сакральной.
— Ты пришел за своим другом, — произнесла Анда, водружая на нос новые очки.
Джек не стал расспрашивать, откуда ей это известно. В этих темных очках он четко знал, что она права. А головная боль бесследно испарилась.
— Он здесь?
— Ты пришел поглядеть на Прорву. На то, что человек, которому ты служишь, именует Большим Ущельем. — И добавила, словно это что-то совершенно малозначительное: — Этот человек давно растит в себе червя.
— Меня больше волнует Дейл. Мой друг. Он здесь? Он жив?
— Скорбь, — тихо обронил Пол, и его брат Андан — без сомнения, названный так в честь почтенной бабушки — повторил то же самое. Золотой Мальчик поднялся на ноги и замер между юношами, блаженствуя от их ласки.
— Что это значит? Какая еще скорбь?
— Идем с нами, — позвал Джериман. — Преломим хлеб и разделим дружескую беседу. Мы ждали тебя, и нам нужно многое тебе поведать.
На окраине Ривена высилась давно заброшенная угольная фабрика с целым лесом дымовых труб, подпирающих небо; перед ней застыло множество древних, разваливающихся вагонов. В кузове одного из них покоились иссохшие трупы двух или трех ослов-донков. Изъеденная ржавчиной лента транспортера, уходящая внутрь предприятия, была густо засыпана пыльными кусками угля. Какие бы шахты ни работали раньше в этих краях, их давно забросили. В самом конце Главной улицы несколько зданий выгорели до основания, и над одним из них все еще струился дым. В воздухе отчетливо пахло гарью.
«Киннестон и Спекхоффер побывали и здесь», — подумал Джек.
В остальном же город мало чем отличался от многих других трамвайных остановок, виденных Джеком во время поездок в Дези, Меджис и Дебарию: отживший свое, раздолбанный, изможденный. Ривен — или то, что от него осталось, — теперь превратился в анклав Мэнни. Он приметил десятка полтора местных, занятых различными делами на Главной улице; двое вели повозки, запряженные донками, и тут Джек вспомнил, как кто-то — не Софи — рассказывал ему, что люди из Мэнни крайне редко ездят верхом на животных. Поскольку люди — сами по себе звери, и если зверь едет верхом на звере, это считается грехом гордыни, которая всегда и неизменно ведет к падению.
Из уважения к их обычаям Джек вел Золотого Мальчика под уздцы. Он с особым вниманием приглядывался к ногам четырех сопровождавших его Мэнни, но никакого парения в воздухе не заметил — они шли самым обычным шагом. «По крайней мере, пока», — подумал он.
Вокруг стояли дома с витринами на первых этажах, но открытыми казались всего два заведения. Одно из них, на углу Главной и Лесной (причем ни единого дерева в округе не просматривалось), было конюшней. Пол и Андан увели туда Золотого Мальчика, не проронив ни слова, и конь пошел за ними без малейшего протеста и даже ни разу не обернулся.
— Сдается мне, этот конь ко мне больше не вернется, — заметил Джек. Это должно было прозвучать как шутка, но Джериман посмотрел на него с глубокой серьезностью и произнес:
— Пока ты пробудешь в своем странствии, о нем позаботятся в лучшем виде. А вот и Центра, где нам надлежит потолковать.
Центра когда-то являлась каким-то муниципальным зданием, возможно, даже городской ратушей. Все перегородки между кабинетами внутри были снесены, образовав один огромный зал, где вдоль стен сидели несколько мужчин и женщин, занятых рукоделием. Другие собирали мебель, и у Джека на миг промелькнула забавная американская ассоциация: «Икея».
Прямо посреди зала молящиеся выстроились в круг, затянув слаженный, тихий хоровой речитатив, напомнивший Джеку заунывный ветер в прериях. Подобные поэтические сравнения обычно были ему несвойственны, и он мысленно списал это на темные очки старухи. Они явно как-то странно влияли на его голову. Впрочем, в чем бы ни была причина, он не возражал.
Анда высоко вскинула руки. Рукава ее балахона опали, обнажив тощие, дрожащие предплечья. Она не произнесла ни слова, но кружок швей тут же подхватил свои корзины, а мастера по мебели собрали инструмент. Молящиеся — если это был круг молитвы — произнесли одно-единственное слово, завершая медитацию. И все они чинно потянулись к выходу, низко опустив головы и набросив капюшоны.
Джериман придвинул Джеку стул.
— Присядь, — предложил он, но когда сам мужчина и его ископаемая мать устроились прямо на полу, Джек последовал их примеру. Анда одобрительно кивнула.
В зал вошли две молодые женщины; их светло-синие балахоны длиной до колен указывали на то, что они еще девицы. Одна несла поднос с керамическим кувшином-жорумом и тремя чашками, вторая — поднос с лепешками-попкинами. От запаха свежеиспеченного хлеба у Джека в животе требовательно заурчало. Джериман услышал и добродушно ухмыльнулся, обнажив полный ряд белоснежных зубов.
Девушки опустились на колени, склонив головы. Анда разлила питье из кувшина и передала чашки. «Всего три, — отметил про себя Джек. — Они заранее знали, что молодые парни в этом совете участвовать не будут». Старуха знала, потому что была даш-дин — главой этого клана.
Напиток оказался сладким и куда более сытным, чем те мясные консервы, смахивавшие на «Спам», съеденные за обедом. А лепешки оказались еще лучше — с начинкой вроде острого паштета из ветчины. Он взял вторую, а затем, мысленно попросив прощения за прожорливость, и третью. Анда и Джериман пили, но к еде не прикасались.
— Что вам известно о моем друге? Его зовут…
— Нам ведомо имя его, — спокойно перебила старуха. — Ровно так же, как ведомы твое, Джек из Америки, и имя Пэйтона, друга, которого ты похоронил у старой станции. — Она сняла очки, обнажив глаза, когда-то, возможно, бывшие синими, а теперь выцветшие, серые. Или так казалось из-за пелены катаракты? Джек так и не понял. — А пока насыть свою утробу. Эту ночь ты проведет с нами, а завтра двинешься дальше. — И затем, заставив его в очередной раз вздрогнуть — нет, буквально поразив его, — она затянула дребезжащим, высоким речитативом: — «Странник Джек, старина Странник Джек, долгий тебе предстоит путь, а обратный — и того дольше…»
Старина Странник Джек осушил свою чашку, впервые за очень долгое время чувствуя себя бодрым и живым. Пожалуй, за многие годы. Уж точно с тех самых пор, как не стало Софи. Он снял темные очки, подаренные старухой — он знал, что теперь они принадлежат ему, — и мир вокруг остался прежним, наполненным такой резкой и звенящей ясностью, что она казалась почти божественной. Он потянулся за четвертой лепешкой и обнаружил (без особого удивления), что на подносе их осталось ровно столько же, сколько было, когда девушки только внесли угощение.
— Насытился ли ты? — поинтересовался Джериман.
— Да, и спасибо, сэй, за угощение.
В один голос Анда и Джериман произнесли:
— Да будешь ты сыт, да преуспеешь, да пребудешь в силе, да будет долог твой путь.
Эту присказку Джек знал и помнил, как ее завершить, и слово это было вовсе не «аминь».
— Ка, — произнес он и сотворил знак радуги. Они ответили тем же жестом. Джек подался вперед и спросил: — Мой друг мертв? Прошу вас, скажите мне.
Мать и сын обменялись быстрыми взглядами. Джериман ответил:
— Нет.
Его мать одновременно с ним произнесла:
— Так.
Они снова переглянулись, затем посмотрели на Джека и в один голос выдохнули третье слово:
— Оба.
Джеку совсем не хотелось понимать истинный смысл этого ответа, но он все равно его понял.
— Не надо, — выдавил он. Других слов в голове не нашлось, и он лишь повторил: — Не надо.
Джериман произнес:
— У нас в кланах есть поговорка, Джек: дружба, начавшаяся с любви, должна любовью и завершиться.
Анда накрыла ладонь Джека своей сухой рукой, и он ощутил, как сквозь все его тело, от макушки до пят, пронеслась волна мимолетного, но глубокого потрясения — словно удар тока.
— Истинная любовь, рожденная истинной дружбой, всегда завершается болью. Так было, так есть и так будет вовеки. Боль, которую ты примешь, принесет ему освобождение, но выбор — действовать или нет — остается за тобой. Делах кан-ко-делах. Так суждено предвечно.
— Неужели он…
— Так, — подтвердил Джериман. — Вомпи.
Они говорили, что его старый друг Дейл превратился в вампира.