— ХРЕНОСОС! СУТЕНЕР! ХЕРОВ ПРИХВОСТЕНЬ! ЖИВО ВЫПУСТИ МЕНЯ ОТСЮДА, МАТЬ ТВОЮ! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, МУДАК ПАРШИВЫЙ?
Пэй уставился на камеру, где любовь всей его жизни стояла, намертво вцепившись руками в решетку. Ее глаза покраснели, а из них ручьем текли слезы — Джек рассудил, что это скорее от ярости, чем от горя. Вывод напрашивался сам собой, учитывая тот поток ругательств и отборной скверны, что она изрыгала в адрес Пэйтона. Ее волосы все еще покрывала корка засохшей блевотины, а передник вельветового комбинезона щеголял пятнами того же происхождения.
Аарон Дестри сидел за своим маленьким столом и что-то писал на детской грифельной доске — здешнем аналоге айпада, но едва Пэй, точно лунатик, сделал шаг в сторону камеры, бросил:
— Я б на твоем месте к ней не совался. — Когда Пэй повернулся, констебль вытянул вперед правую руку: чуть выше запястья красовался багровый полумесяц. — Кусается, зараза.
Джек приметил перевернутую тарелку в углу камеры — к счастью, металлическую, а потому уцелевшую. Она покоилась в лужице застывающей подливки рядом с обглоданной куриной ножкой. Здесь не требовалось ни интуиции, ни дедукции Шерлока Холмса: констебль принес ей местный вариант тюремного завтрака, Мэри выхватила тарелку, знатно цапнула законника за руку, а потом швырнула стряпню к чертям собачьим.
Джек привык видеть Мэри суетливой, тихой и кроткой (если не считать тех редких минут, когда на нее накатывали провидческие припадки), покладистой и наделенной лукавым чувством юмора, разительно отличавшимся от балаганных шуточек Пэя. Но сейчас перед ними предстала совсем другая Мэри. Мэри, лишенная своей пусть и копеечной, но регулярной дозы алкоголя.
— ТАЩИ СЮДА КЛЮЧ, ТЫ, БЕСПОЛЕЗНЫЙ МУДОЗВОН! ЖИВО ВЫПУСТИ МЕНЯ ОТСЮДА, БЛЯДЬ!
— Не бери в голову, парень, — произнес Дестри, обращаясь главным образом к Пэю. — К вашему возвращению из этой поездочки она уже будет как огурчик. Сюда Бэлла заглядывала, хотела привести ее в божеский вид, так я велел ей зайти после полудня. — Он кивнул на безумную бабу, со всей дури трясшую решетку. — К тому времени она уже поутихнет.
— Мэри… — начал было Пэй.
— ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ В ЖОПУ!
— Тебе полегчает, когда ты…
— ЖРИ ДЕРЬМО ПРЯМО ИЗ МОЕЙ ЖОПЫ!
— Я…
— ФРЕДДИ-ГОМИК ИЗ ГОМОГРАДА! Вот ты кто! Если еще хоть раз в жизни хочешь получить свою долю ласки, живо выпусти меня отсюда!
Пэй пулей бросился к входной двери.
— ТО-ТО ЖЕ, ДЕРЬМО КУРИНОЕ! БЕГИ-БЕГИ! ТЫ ТОЛЬКО НА ЭТО И ГОДЕН!
Пэй выскочил на улицу, втянув голову в плечи, словно спасался от внезапного ливня с градом.
— Выпусти меня, Джек, — уже тише попросила Мэри, с лихорадочным блеском уставившись на холщовый мешок в его руках. Должно быть, услышала, как внутри звякают бутылки. — Я буду хорошей.
— Скоро тебе полегчает, Мэри, — ответил Джек. — А выпивки в этом мешке все равно нет.
— Да пошел ты сам и лошадь, на которой ты прискакал, — огрызнулась она, опустилась на койку, уткнулась лицом в колени и разрыдалась. — Голова раскалывается, в животе крутит, а испражняться пришлось вон в то ведро. Пристрелил бы меня уже, что ли? Я же вижу, что ты опять со стволом.
— Не первая горькая пьяница в этих стенах, — философски заметил Дестри, — и уж точно не последняя. Водобоязнью она, случаем, не страдает?
— Не думаю. Пены у рта нет.
— Что в мешке-то у тебя?
— Кое-что ценное… Попросил бы тебя припрятать это в надежном месте.
— Запру во второй камере. Точно не пойло?
— Точно.
— Вот и ладно. — Он покосился в окно. — Повозку-то у входа приметил?
— Да. Спасибо тебе.
— Внутри припасов на три дня пути. И бочка с водой. По дороге будут попадаться ручьи, да только я бы им ни на грош не доверял.
— Спасибо, сэй.
Дестри отложил свою грифельную доску:
— Ты давно в Дези, Джек?
— Лет пятнадцать. Может, больше. Трудно сказать. Я пришел туда вместе с женой.
Констебль понимающе кивнул:
— А в нашем мире вообще давно? Судя по говору, порядочно.
Джек едва не ляпнул делах, но на деле прошло не так уж много времени, только казалось вечностью. Он ограничился коротким: «Прилично».
— Твоя жена была Королевой Теней?
Джек кивнул.
— Не врешь?
— Не вру. Долгая история. Как-нибудь расскажу, если вернусь этой доро…
Мэри с жуткой, неестественной скоростью метнулась к решетке, напомнив Джеку одержимую девчонку из фильма «Изгоняющий дьявола»:
— Никуда ты не вернешься! Если уедете без меня — сгинете! Сдохнете в Ривене, сдохнете в Проклятых землях, сдохнете в Прорве! Я видела это! — Она выставила вперед ладони с вытатуированными глазами. Те уставились на Джека и констебля с выражением — Джек готов был поклясться — последнего предсмертного изумления. — ИЛИ ВОЗЬМИТЕ МЕНЯ, ИЛИ СДОХНЕТЕ!
Лицо Дестри впервые за все время заметно помрачнело:
— У нее что, правда, пророческий дар?
— Да, — подтвердил Джек, — но прямо сейчас она мелет полную чушь. Ведь так, Мэри?
Мэри отступила обратно к койке, и волосы снова закрыли ее лицо.
— Сами увидите, — пробормотала она. — Скоро сами все увидите.
— Сбереги этот мешок, — повторил Джек, поворачиваясь к Дестри. — Питье внутри предназначено для губернатора Янгблада. Надеюсь, это подсластит ему пилюлю. Хотя бы на какое-то время.
— Ступайте, — тихо произнес Дестри. — Доброго пути вам с приятелем.
— Долгих дней и приятных ночей, — отозвался Джек и выскочил за дверь прежде, чем констебль успел пожелать ему в ответ дважды того же.
Лошади оказались свежими и сильными. Пернил остался позади в мгновение ока. На окраине города они миновали трамвайную станцию, и Джек отметил, что состав на Дези уже ушел. У платформы стоял другой трамвай, почище и поновее. Из него выходили пассажиры, а несколько человек — судя по виду, батраки с ферм — как раз забирались внутрь. На лобовом стекле красовалась надпись: «МЕДЖИС».
Джек правил лошадьми, и кони — Золотой Мальчик и Ранг — дружно цокали копытами, шагая в идеальном ритме. За станцией дорога заметно сузилась. Время от времени на пологих пригорках им попадались столбы с вмонтированными в верхушки кусками зеркал, так слепившими глаза отраженным солнечным светом, что смотреть больно. Гелио-станции. Своего рода оптический телеграф. Пэй сидел справа от Джека, и — о чудо — из него не лился привычный поток забавного (ну… местами забавного) бреда. Плечи его больше не были втянуты. Они безжизненно обвисли. Эта внезапная тишина поначалу успокаивала, но вскоре начала внушать тревогу.
Когда Джек наконец решился прервать молчание, Пернил уже окончательно растворился вдали, а вокруг простиралась лишь пыльная пустота, изредка разрывая силуэтами скалистых плато, похожих на гнилые выбитые зубы.
— Она ведь не всерьез все это наговорила. У нее всего лишь обычная ломка.
— Каждое слово было всерьез, — глухо отозвался Пэй, и в его утомленном голосе не осталось и следа от привычной бодрой трескотни. — Слыхал когда-нибудь латинскую поговорку in vino veritas[9]?
— Конечно.
— Ну так вот: забери это самое vino у человека, который квасил бо́льшую часть сознательной жизни, и наружу вылезет самая настоящая, чистая veritas.
— Уверен, это не наш случай.
— Как раз наш, один в один. В семейной лотерее я дважды вытащил несчастливый билет, а уж если говорить про юмор — мой репертуар вымер одновременно с чечеткой и Милтоном Берлом. Она прекрасно знает, кто я такой. Это не жалость к себе, голый факт, как он есть. Так что если ты ждешь, будто в этой экспедиции я воспряну духом и начну совершать героические подвиги — забудь. Мы не Старски и Хатч[10], а это ни разу не Голливуд. Я обычный придворный паяц, и даже Янгблад, которого трудно назвать ценителем тонкого юмора, уже подумывает выставить меня на мороз.
— А вот это как раз звучит как самая натуральная жалость к себе.
Пэю явно не хотелось смеяться, но он все же прыснул… с легкой обидой в голосе:
— Чем они вообще промышляют там, в этой Богом забытой дыре? Что за торговля гонит кровь в жилах местной жизни?
Джек призадумался, провожая взглядом стаю крупных зеленых птиц, улетавших на восток и отбрасывавших на землю резкую, вечно меняющуюся тень:
— Знаешь, понятия не имею.
— Вот и я тоже. Слыхал анекдот про банкиров, застрявших на необитаемом острове?
— Нет, выкладывай.
— Они все сказочно разбогатели, ссуживая друг другу последние портки под десять процентов годовых.
— И к чему это?
— Да без понятия, Джек. Я капиталистом отродясь не был.
Джек долго переваривал эту мысль. А затем произнес:
— Сечешь фишку.
На сей раз в смехе Пэя никакой обиды не осталось:
— Как думаешь, она врала? Ну, когда кричала, что мы тут сдохнем? Я ведь слышал ее через дверь.
— Искренне на это надеюсь, — ответил Джек. — Лезь-ка назад и раздобудь мне лепешку. Я ведь так и не позавтракал.
Пэй протянул ему одну и взял себе вторую. Они молча жевали здешний аналог мясных консервов — состав оставался загадкой. Над головами пролетела еще одна стая птиц туффи. Ривенская дорога сузилась еще сильнее, а прямо посреди колеи начала пробиваться сорная трава. Они миновали последнюю ферму и оказались в абсолютном нигде. «Большое нигде, — подумал Джек. — Отличное название для какого-нибудь бульварного романа из тех, что так обожает Янгблад».
Под конец дня, когда солнце уже клонилось к закату, они вышли к унылому мелкому ручью, окруженному деревьями. Джек не был ботаником, но решил, что это местная разновидность тополей. Он сказал Пэю, что лагерем нужно вставать прямо здесь, поскольку сумерки в этих краях длятся считанные минуты: ночь падает как топор.
— Откуда ты знаешь? — поинтересовался Пэй.
Джек покачал головой:
— Просто поверь на слово.
Пэйтон окинул взглядом маленькую рощицу:
— Место не хуже любого другого, надо полагать.
Джек прикрикнул на лошадей, призывая их остановиться, и привязал вожжи к дереву. Дестри всучил им с собой мешок старых яблок — помятых и в бурых пятнах. Джек скормил парочку Золотому Мальчику и еще парочку — Рангу. Кони захрустели угощением, а затем принялись щипать траву.
Пэй тем временем собирал валежник для костра. Вернувшись с охапкой дров, он перевел взгляд с мутного ручья на лошадей:
— Как думаешь, здешняя трава для них безопасна? Ручей-то совсем рядом, а наш маршал Эрп велел держаться от воды подальше.
— Они ее все равно сожрут, — отрезал Джек. — Остается лишь надеяться, что к утру не сдохнут.
— Сказано истинно по-христиански, — хмыкнул Пэй и с грохотом сбросил охапку дров на землю.
Джек оказался прав насчет коротких сумерек. Только что стоял день, а уже через пятнадцать минут опустилась почти кромешная тьма, и от солнца осталась лишь тонкая оранжевая полоска на горизонте. Она быстро сменилась фиолетовым заревом… затем глубоким индиго… и наконец угасла совсем. Их костер превратился в крошечную искру посреди черного как смоль мира. Где-то что-то заскулило, завыло, разразилось утробным жутким хохотом и лепетом, но звук доносился издалека.
— Держи свое стреляющее железо наготове, Джонни Ринго, — посоветовал Пэй.
— И без тебя знаю, не переживай. — Вот только Джек помнил, что так и не раздобыл запасные обоймы для «Глока». И делиться этим фактом с Пэйтоном он совершенно не планировал.
Среди припасов, выданных им Дестри, обнаружились маленькие плоские консервные банки с лаконичной надписью «РЫБА». Когда Джек вскрыл их ключом, накручивая тонкую полоску металла, внутри обнаружились сардины или что-то очень на них похожее. Он разогрел их на маленькой сковородке, которую тоже выдал Дестри, — не потому, что рыбу нужно было готовить, а лишь потому, что ночь обещала быть зябкой. Они уплетали рыбу с крекерами из холщового мешочка.
— На крекере «Ритц» любая дрянь заходит на ура, — изрек Пэй. — Помнишь такую присказку?
— Нет.
— В свое время была жутко популярной, и ведь чистая правда. Даже эти паршивые мелкие рыбешки с крекерами на вкус куда лучше.
— И насколько же они паршивые, если ты в одиночку умял уже две банки?
— Мужчина обязан поддерживать силы.
В мешках оставался овес для лошадей, но Джек решил приберечь его на завтра… если, конечно, кони не занедужат и не протянут ноги от ядовитой травы. Пока что они выглядели вполне бодро. В повозке нашлись серые шерстяные одеяла, точь-в-точь как то, что Джек оставил под сеном в Небраске. Они накинули их на плечи на манер индейцев и принялись молча наблюдать за угасающим пламенем костра.
— Наш Уайетт Эрп часом не припрятал кофеек на утро? Как думаешь?
— Я припасы не перебирал. Посчитал, что это невежливо.
— Но у него-то кофе был, верно? У Уайетта?
— Его зовут Дестри.
— Да какая разница. Он его, конечно, переварил вусмерть, но мне все равно зашло. Кофе — штука редкая. У Янгблада он иногда водится, но чаще нет. Откуда он вообще берется в этом мире, ты не в курсе?
Джек лишь покачал головой. О Срединном Мире — или Долинах — он знал не так уж много, за исключением того, что здесь правила бал сила, которую он мог назвать просто-напросто магией, да повсюду высились разлагающиеся останки технологически развитой расы мужчин и женщин, которые то ли родом отсюда, то ли явились из какого-то другого мира, а потом испарились. Пшик — и нету. Так что происхождение кофейных зерен было наименьшей из здешних тайн.
— Пэй, а как ты сам-то сюда попал?
— Да ты и сам знаешь. Этот старый лысый хрен меня похитил. Точно так же, как Мэри и всех остальных.
— Давай со всеми подробностями, если можно.
— Зачем это? С чего такой интерес? Ты-то можешь свалить обратно в любой момент, когда тебе вздумается. — В голосе Пэя явственно проступили горькие нотки.
— Ладно, проехали. Ночь долгая, а сна у меня ни в одном глазу.
Тварь в темноте бесплодных земель закричала снова — темноту разодрал звук бесчеловечного, исполненного боли хохота.
Пэй тяжело вздохнул:
— Слыхал про заведение «Дэнджерфилд»? Комедийный клуб в Нью-Йорке.
— Да. Кажется, в газетах писали, что он закрылся.
— Да ну? Не велика потеря, гадюшник был еще тот. Короче, я выступал там как-то вечером летом семьдесят шестого. Мое имя шло третьим на афише. Первым шел Карлин[11], тут без обид, заслуженно, но поставить Пола Линда вторым? Да вы, блядь, шутите.
Джек почувствовал, как Пэй ловит свой привычный настрой — тот самый, с которым выступал перед Янгбладом или на сцене в прежние времена.
— С меня семь потов сошло, потому что на дворе стоял июль, а кондиционер в этом клоповнике приказал долго жить. И все равно я заставил публику кататься по полу. Выдал свой номер про Парусный флот. Хочешь послушать?
— Нет.
— Думаешь, я обиделся на твой отказ? Ни капли. Ты бы все равно не заржал, юмор ведь быстро стареет. Он либо бьет на злобу дня, либо звучит фальшиво, понимаешь, о чем я?
— Понимаю.
— Ну так вот, я зажег толпу по полной, даже старые заезженные хохмы заходили на ура. Про то, что чайки летают над морем, потому что летай они над сушей, стали бы сушками — даже этот бред сработал, может, как раз потому, что он настолько тупой. Из серии «почему слоны серые?».
— Чтобы их не путали с маком на сушках, — подсказал Джек.
— Во-во, точно, ты тоже слышал, да кто ж не слышал, детская шутка, но когда публика уже разогрета — любой чих заходит как откровение. Начинается форменное безумие. Толпа беснуется, все в экстазе, кроме одного типа, сидевшего в самом центре зала в полном одиночестве. Черный костюм, галстук-шнурок и башка лысая, как бильярдный шар.
— Эйден.
— Он самый. Эйден, мать его, Хестин. И чем упорнее он сидел с каменной рожей, тем сильнее он меня выбешивал, потому что все остальные вокруг уже кишки надорвали от смеха. Сечешь тему?
— Это выбило тебя из колеи.
— Еще как. Словно кусок дерьма в чаше с пуншем или муха в тарелке супа.
— Ложка дегтя в бочке меда, — перевел Джек.
— Вот-вот. Короче, я тогда обретался в одном меблированном клоповнике на Двадцать третьей улице, в отеле «Челси»…
— Это там, где умерла подружка Сида Вишеса[12], — вставил Джек.
— Чего? Кто?
— Не бери в голову, это случилось уже после твоего «когда».
— А?
— Позже это было. Продолжай.
— Я мог бы уехать в Чикаго, меня звали в труппу «Вторая столица», но я остался в Нью-Йорке. Думал, после такого убойного выступления в «Дэнджерфилд» меня точно позовут на «Вечернее шоу». Но этот гребаный Джонни Карсон — такой редкостный утырок…
— Хорош, — оборвал его Джек. — Он умер уже сто лет назад.
— Вот и ладно. Я бы вернулся туда только ради того, чтобы поссать на его могилу. — Пэй замолчал. Одна из лошадей тихонько всхрапнула. Внезапный порыв ветерка расшевелил искры костра, заставив его на пару секунд ярко вспыхнуть, прежде чем снова затухнуть. — Да ладно, на самом деле я так не думаю. Джонни помог куче молодых комиков. Но не мне. Короче, я выпил немного, отпраздновал свой триумф в «Дэнджерфилд» — ну, может, шотов восемь-десять, — и проснулся на следующий день около полудня. Выхожу на улицу, а этот лысый хрен уже караулит меня. Тот же темный костюм, тот же галстук-шнурок. Говорит: «Здравствуйте, мистер Орвилл», а я-то подумал, он сейчас автограф попросит или вроде того. Вместо этого он тычет в меня пистолетом и берет под руку. Тебе когда-нибудь доводилось ощущать его хватку?
— Нет.
— Считай, что тебе повезло. Как стальной капкан. Ствол упирается мне в бок, и он говорит: «Шагай. Если вякнешь хоть слово или пикнешь, я спущу курок и разнесу твое сердце к чертям. Ты не единственный шут в этом городе». Ну, я и спрашиваю: «Куда шагать-то?» А он мне: «В Центральный парк». Я говорю: «Ты серьезно? Туда же три мили пилить!» А он: «Одна целая и девять десятых. Так что шагай или сдохни. Кое-кто хочет тебя видеть. Кое-кто, кому охота посмеяться. Ты ведь умеешь смешить людей».
Пэй повернулся к Джеку. На его лице играла улыбка. Самая грустная улыбка, какую Джек Сойер видел в своей жизни.
— Блин, как же я жалею, что не провалился тогда в «Дэнджерфилд». Облажайся я — и не сидел бы сейчас у костра посреди какого-то безумного мира и не тащился бы в место, где водятся гребаные упыри. Мы дотопали до Центрального парка, и когда мы пришли, у меня полностью прошло похмелье. Джек, скажу я тебе, ничто так не лечит похмелье, как дуло пистолета, упертое в ребра в паре дюймов от сердца. Куда круче любого порошка от головной боли. Короче, пришли мы в Центральный парк. Яркий летний день. Детишки играют, уличные музыканты лабают, травка зеленая, фонтанчик какой-то брызжет. Я до сих пор цепляюсь за эти воспоминания, чувак. В Дези, конечно, неплохо, но это ни разу не Центральный парк.
— Ничто с ним не сравнится.
— Обошли мы это маленькое здание, где кукольные представления показывают…
— Театр марионеток.
— Во-во, он самый. Маленькое такое шале, будто из сказки братьев Грим. Заходим сзади, и тут я вижу такое марево, словно теплый воздух над печью для сжигания мусора, понимаешь?
Джек слушал, затаив дыхание. Эту часть истории он никогда прежде не слышал, и она совершенно не походила на его собственный опыт прыжков.
— И этот хмырь Эйден как отвесит мне знатного пинка, и… ну, остальное ты сам знаешь. Дези. Фокусы для большого босса. И дурацкая фальшивая стрела в моей глупой башке. Вот и вся история, Джек, и, как говорится в тех краях, да будет она тебе во благо.
Когда Джек проснулся, лошадей на месте не оказалось. Он резко сел. Первые предрассветные лучи только-только начинали окрашивать небо. Слева от него, прямо у пепелища костра, Пэй лежал бесформенным холмиком под одеялом и вовсю храпел.
Услышав тихое ржание, Джек обернулся и увидел Золотого Мальчика и Ранга: они стояли рядышком на берегу мелкого ручья и вовсю пили воду. Кони умудрились освободиться от привязи, и винить Джеку было некого, кроме себя самого — ведь узлы он вязал собственноручно. Единственным оправданием служило то, что он вчера настолько вымотался, что едва мог держать глаза открытыми. Джек отвел коней обратно к повозке и запряг их; руки двигались словно сами по себе, ловко справляясь с пряжками и ремнями, будто он занимался этим в какой-то прошлой жизни.
Он провел ладонью по бархатистой морде Золотого Мальчика и тихонько проговорил:
— Траву вы пережили. Будем надеяться, и вода вам боком не выйдет. — Тем не менее, сам он зачерпнул воды из бочки, резонно рассудив, что лошадиный желудок переварит любые вредные микробы, которые его самого и Пэйтона уложили бы в постель на пару дней. Ему вспомнилось, как он однажды почистил зубы водой из-под крана в Белизе и как потом об этом пожалел. Знатно пожалел, истинно так.
Кофе у них не было, но среди припасов обнаружился холщовый мешочек с чаем. Джек заново развел костер, водрузил жестяной чайник завариваться и выдал каждой лошади по яблоку. Когда он обернулся, Пэй уже сидел, а его жидкие седеющие волосы топорщились во все стороны.
— Что у нас на завтрак, Джеки-бой?
Джек заглянул в другой мешочек:
— Похоже, кукурузная каша-хомини. И к ней приложена маленькая бутылочка сиропа.
— Эх, а я-то надеялся на яичницу с беконом.
— Надежду в одну руку, дерьмо в другую…
— и поглядим, какая раньше наполнится? Ага, старая тема.
Джек подцепил чайник из огня, обмотав ручку подолом рубашки, и налил каждому по чашке. Достал из повозки маленькую сковородку (Дестри все-таки на совесть их снарядил, надо отдать ему должное), бросил туда кусок чего-то, сильно смахивающего на свиной жир, и обжарил кашу.
Пэй, вернувшись после отправления естественных надобностей, принюхался:
— А пахнет, между прочим, очень даже недурно.
— Ваша похвала наполняет мое сердце искренней благодарностью, сэй Орвилл.
Пэй несколько секунд пристально разглядывал его, а затем выдавил:
— Сечешь фишку.
С лошадьми все было в порядке — первый час они еще немного упрямились и резвились, но потом послушно втянулись в работу. Шли не слишком быстро, но и не плелись. Скалистые плато больше не попадались, вокруг тянулись лишь пологие холмы, поросшие чахлой травой. Столбы гелио-станций высились здесь точь-в-точь как телефонные столбы. Пейзаж вокруг особо не баловал разнообразием, и в этом плане местность жуть как походила на Небраску на американской стороне. С той лишь разницей, что Небраска была сочной, зеленой и утыканной фермами. Край же, через который они катили сейчас, по большей части дышал сухостью. Изредка попадались небольшие перелески, но те немногие человеческие жилища, попадающиеся им на пути, стояли полуразрушенными и заброшенными. И заброшенными, судя по виду, очень и очень давно.
«Живших тут людей прибрали к рукам упыри», — подумал Джек, но тут же мысленно отругал себя за детские страхи перед бабайками. Скорее уж их прибрала к рукам обычная скука. В памяти всплыла старая кантри-песенка «Милые огоньки городка». Разве это не куда более правдоподобная причина, чем какие-то упыри?
День разгулялся, потеплело. На небе — ни облачка. Около полудня, если судить по солнцу, Джек приметил впереди яркие блики. До этого они уже миновали несколько сверкающих точек — тех самых гелио-станций, о которых толковал Дестри, — но эти отблески тянулись длинными параллельными линиями отполированного металла. Они бежали бок о бок, и Джек внезапно осознал, что уже бывал здесь раньше. «Это карнация, — подумал он. — Или обычная память, что, в общем-то, часто одно и то же».
— Эллис-Брикс.
Пэй дремал, нахлобучив на глаза соломенную шляпу (тоже выданную констеблем Дестри). Теперь же он выпрямился:
— Чего-чего ты сказал?
— Эта часть Долин зовется Эллис-Брикс. Я побывал здесь со своим другом Ричардом, когда мы были мальчишками. По тем рельсам вон там когда-то ходил поезд. Маленький такой игрушечный поезд, чем-то похожий на гольф-кар.
— И куда он ходил?
— Когда я был мелким, он ходил в калифорнийский аналог Долин. Сильно сомневаюсь, что он ходит туда сейчас.
— С чего такие выводы?
— Да потому что все меняется. — Джек обвел рукой каменистую, унылую землю вокруг. Чахлая трава, несколько выброшенных жестяных банок, покрытых вековой ржавчиной, да миллиард миль синего неба без единого облачка. И больше ничего. — Разве ты сам не чувствуешь?
— Чувствую что?
Но Пэй прекрасно понимал, к чему он клонит. Джек был в этом уверен. И потому просто ждал.
— Наверное, чувствую, — сдался, наконец, Пэй. — Такое ощущение, будто в этом Срединном Мире… ну или в Долинах, если тебе так больше нравится… — Он запнулся.
— Ну же, договаривай.
— Такое ощущение, будто вся здешняя реальность глубиной всего в один дюйм. Словно глазурь на огромном торте. — Он нервно хохотнул, явно смутившись столь примитивной метафоры, ведь сам-то привык считать себя парнем утонченным и модным, но Джека это сравнение зацепило.
— Глубиной всего в один дюйм. Точно сказано.
Какое-то время они ехали в полном молчании под мерный цокот копыт. Затем Пэй нарушил тишину:
— Мэри сейчас, небось, все уши этому шерифу прожужжала.
— Он констебль, а не шериф, но тут ты, скорее всего, прав. Расскажи мне про Джорджа и тот эксперимент с перископом.
— Да я же тебе уже рассказывал.
— Ты обрисовал в общих чертах. А я хочу со всеми деталями. Времени у нас вагон.
Пэй сидел молча, опустив голову и нахлобучив шляпу. Джек уже решил, что тот снова задремал, как вдруг пухлый комик сперва хмыкнул, а затем расхохотался во все горло. У парня, конечно, хватало своих заскоков, да и Мэри крутила им как хотела (во всяком случае, когда была трезвой), но вот с чувством юмора у Пэйтона полный порядок, этого у него не отнять.
— Джордж гребаный Элгин! — выдавил Пэй и снова покатился со смеху. — Ты хоть знаешь, зачем Эйден притащил его сюда? Чем он вообще должен был заниматься?
— Бухгалтерией, разве нет?
— Этим и многим другим. Янгблад хотел быть на сто процентов уверенным, что все его многочисленные предприятия приносят чистую прибыль, и никто — особенно угольный концерн — его не надувает. Не отщипывает от пирога. В Дези ведь в основном натуральный обмен, ты и сам знаешь, но эта контора ведет дела почти исключительно в собственных купонах. По-другому никак. У Янгблада уже сидел один счетовод, и еще один — чтобы следить за первым, но ему позарез понадобился человек, способный приглядывать за обоими. Не говоря уже о фермерах и скотоводах-ранчерах, отстегивающих ему за защиту. Короче, ему был нужен ревизор, что привел бы все гроссбухи к общему знаменателю. Подсказал бы, как урезать расходы и выжать максимум выгоды. А теперь вопрос, который может удвоить ваши очки в нашей викторине: как называют таких людей там, откуда мы явились, Джек?
— Оптимизатор?
Пэй победно ткнул в Джека пальцем:
— Тютелька в тютельку, в самое яблочко! Янгблад такого термина, конечно, не знал, потому как он… — Несмотря на то, что вокруг них простиралось абсолютное нигде, Пэй все равно понизил голос до шепота: —…малость туповат. Все свое добро вместе с почетным титулом губернатора он унаследовал от отца и деда. И ведь умудрился это добро приумножить. А почему? Да потому, что в Дези самая плодородная земля во всей этой части Срединного Мира. Судя по тому, что мы видим вокруг, возможно, вообще единственная плодородная земля. К тому моменту я ошивался в Дези уже месяцев десять, успел немного пообтереться, так что когда он обратился ко мне за советом, именно я подсказал, что ему нужен оптимизатор. Он передал Эйдену — и тот сиганул в дверь. Нью-Йорк, лето семьдесят шестого, так?
— Центральный парк.
— Ну да, Центральный парк. Этот длинный, лысый урод перемахивает на ту сторону. Находит ближайшую телефонную будку. Ты говоришь, сейчас их почти все извели?
— Исчезли, как компания «Энрон»[13].
— А что такое «Энрон»? А, знаю, это уже после моего «когда».
— Точно. Эйден находит ближайший таксофон, и?..
— Отыскать будку, где телефонный справочник еще не выдрали с корнем и от которой не несет плесенью — задачка не из легких. Но он справляется, потому что он по натуре упертый карьерист, да и вернись он без нужного человека, хозяин живо прокрутил бы ему в заднице новое технологическое отверстие.
Джек в этом сомневался. Иногда ему в голову приходила мысль — святотатственная, но на редкость убедительная, — что на самом деле именно Эйден Хестин крутит губернатором, как хвост собакой, а не наоборот.
— Я тебя не слишком утомил подробностями, Джек?
— Нет. Истории отлично помогают скоротать время, а до темноты еще пилить и пилить.
— Ну так вот, Эйден находит таксофон с уцелевшим справочником — сущий феномен — и пускает пальцы в пляс по страницам. Ты ведь застал ту рекламу «Пусть ваши пальцы шагают по желтым страницам»?
— Конечно.
— Он открывает раздел «Оптимизация производственных процессов» и натыкается на целых два листа имен и названий. Казалось бы, тут должна возникнуть заминка — вариантов тьма, а времени в обрез, — но только не для нашего орла. Он чешет прямиком на Девяносто пятую улицу и там убеждает Джорджа Элгина совершить приятную прогулку до Центрального парка. Полагаю, аргументом послужило дуло у ребер. Эйден выбрал Джорджа Элгина потому, что тот оказался единственным экспертом, который так себя и именовал. На вывеске у входа в его контору — на поверку, обычный стенной шкаф — красовалась гордая надпись: «ОПТИМИЗАЦИЯ». И какого ты мнения о человеке, которому приходится вот так прямым текстом о себе заявлять? Думай хорошенько, у нас раунд с повышенными ставками, счет может круто измениться.
— Я скажу, что человек, делающий подобные заявления, сильно переоценивает собственную значимость.
Пэй снова вскинул палец-пистолет:
— Бинго-бонго! Не скажу, что Джордж совсем уж безнадежен, но вколи ему сыворотку правды, он бы наверняка признал, что едва удерживает голову над чертой, отделяющей серую посредственность от полного отстоя. Поначалу, правда, дела у него шли сносно, потому как он раскопал один любопытный факт. Большинство местных до такой степени дрожали перед Большим Кахуной, что особо и не воровали. Джордж прикрыл пару мелких лазеек, а один проворовавшийся бригадир с ранчо «Большое небо» в один прекрасный день взял и испарился — может, в колодец свалился, а может, дикая кошка сожрала, — так что в целом все шло на лад. Но вот когда дело дошло до улучшения рабочих процессов… оптимизации производства…
— Тут он сдулся?
— Ага, и Янгблад от этого не в восторге, потому Джордж сейчас и кукует в Нижнем городе, а не в Роузвуд-Холле. Он все еще поднимается к нему раз или два в неделю — я не совсем уверен, есть ли тут вообще недели, но ты понимаешь, о чем я, — проверяет гроссбухи, но пару раз Янгблад уже натравливал на него своих Любимчиков.
— Серьезно? — Любимчиками звали огромных псов с жуткими клыками. Кличка у них была Немо и Наймо, и с Джеком они всегда вели себя вполне дружелюбно.
— Еще как серьезно. Они беднягу Джорджа знатно пожевали. Янгблад считает это дико смешным — то, как Джордж теперь шарахается от них при каждой встрече.
Джек думал, что его неприязнь к Большому Кахуне уже достигла своего пика, но теперь понял, что ошибался. Джордж ни разу не заикался о своих проблемах с Немо и Наймо, и когда Джек видел его пару недель назад, то решил, что повязка на руке Элгина — следствие какой-то нелепой случайности, скорее всего, обычного падения; грацией этот человек явно не отличался.
— А почему ты сам не спросил? — послышался голос Софи, и он мысленно ответил ей чистую правду: «Потому что не хотел знать». Не хотел вязнуть в этом болоте глубже, чем уже увяз по чистому стечению обстоятельств, общаясь с кучкой неудачников, которых Эйден Хестин притащил из 1976 года на потеху БК.
— Так что там насчет Великого эксперимента с перископом?
Пэй не ответил. Он снял шляпу и судорожно прижал ее к груди, словно под звуки национального гимна. Вот только никакая музыка не играла, а лицо комика сделалось настолько ошарашенным, что Джек невольно подумал, не приключился ли у того инфаркт.
— Пэй? Ты в порядке?
Пэй ткнул пальцем — на сей раз не в Джека, а строго вперед, указывая на дорогу к Ривену:
— Ты видишь то же, что и я? Этого же просто быть не может, верно?
Прежде чем Джек успел хоть что-то ответить, Пэй ласточкой выскочил из повозки, пробежал чуть вперед перед лошадьми и рухнул на колени прямо в дорожную пыль:
— Это оно! О Господи! Господи Боже мой!