Весна в Заполярье стремительная и неуловимая. Только оттоптали хрустящие снега на первой в посёлке первомайской демонстрации, только начали темнеть в тундре болота, только откурлыкали потянувшиеся из тёплых южных сторон гуси, только набухли смолистые почки, а уже потекли-побежали ручьи, зачернели склоны, захлюпала под ногами грязь, раскрылись, словно выстрелили, ослепительно изумрудные листья, и вот уже вздыбилась толстым льдом Хантайка, напряглась перед порогом, налегла посеревшей ледовой массой да и затрещала, заворочалась, переламываясь о выступы, устремилась вниз, прихватывая с собой обломки скалы, вывороченные деревья и всё, что попадётся под это неостановимое движение.

Не столь ли стремительна и коротка жизнь…

Давно ли была шальная юность, когда чуть за двадцать и позади война, и ты жив, на новенькой гимнастёрке весомо покачиваются медали и матово блестит орден, дослуживаешь последние дни в тихом и чужом городке, где ещё витает дух войны, но он тебя уже не тронет, не должен тронуть. И когда ты идёшь по вымощенным булыжником улицам города, победивший его, принёсший избавление, ты уверен, что все симпатичные иноземки провожают тебя влюблёнными взглядами и ты можешь делать всё что хочешь, и вся длинная-длинная жизнь — впереди, и ты всё ещё успеешь — всё! — поэтому можешь не торопиться, медленно потягивать холодное пиво за стойкой уже открывшегося среди руин заведения, в котором хозяин подобострастно улыбается, переговариваться взглядами с беленькой, в кудряшках помощницей хозяина с волнующе-пухлыми губками, грешно покачивающимися бёдрами и таким же пугливо-обещающим взглядом.

Шальная, пьянящая юность…

Как заполярная весна.

А может, это просто показалось, оттого что толком разглядеть её не успел: работы навалилось невпроворот. Планировали площадки под промбазу на высоком берегу и разгрузочную — на низком, снимали грунт, выворачивали скальные обломки двумя бульдозерами с рассвета дотемна и опаздывали: вдруг затеплело, зажурчало, вот-вот лёд уйдёт вслед за енисейским, а там уже и баржи заторопятся сначала из Игарки, куда подвозили самое необходимое, потом из Красноярска — этим летом основной завоз, в зиму уже начнётся работа на отводном канале, на основных сооружениях. А тут ещё второй бульдозерист заболел, и не нашлось замены, вот и пришлось и ночь прихватывать. Хотя какая там ночь: только солнце спрячется за горизонтом — глядишь, уже снова выкатывает, чтобы закончить побыстрее на одной стороне и перебраться на другую.

Мазовецкий, начальник строительства, встречая его то на одном, то на другом берегу, скрипел зубами, гонял начальников пониже и грозился всех поставить под начало бывшего разведчика. Потом вскидывал жилистую руку, ждал, пока Иван вылезет из кабины, протягивал пачку ленинградского, фабрики имени Урицкого, «Беломора», они закуривали, и он вкрадчиво объяснял Ивану, поглядывая на стоящего рядом парторга, что нынче у них почти так же, как на фронте: надо, несмотря ни на что, к началу навигации все площадки отгладить, чтобы баржи с оборудованием и техникой, которые пойдут теперь одна за другой, не стояли, не задерживались. И что он, начальник строительства, хорошо понимает, как ему непросто, но придёт время, и всё вознаградится, а пока премию обязательно подбросит, и за сверхурочные он получит.

Докурив, он растирал каблуком хромового сапога окурок и, не ожидая подчинённых, быстрым шагом шёл к газику, в котором дремал Юрка-вертолётчик: опять была бурная ночь с очередной возлюбленной. Здесь, нервно оббивая налипшую грязь, Мазовецкий поднимал тяжёлое лицо с синевой под глазами, обводил не предвещающим ничего хорошего взглядом прорабов и мастеров и обещал:

— Не выдержит фронтовик — сами за рычаги сядете, вкруговую. Ищите бульдозеристов где хотите.

Ожесточённо хлопал дверцей и катил-трясся по колдобинам временных дорог на дизельную, на строительство домов, на верхний портал, к которому начали бить дорогу, к геодезистам в лабораторию посмотреть последние данные по водному режиму и надолго — к заказчику, чтобы закопаться в чертежах будущей гидростанции, какой никто никогда ещё не сооружал…

Семён тоже приходил поздно: этим летом должны были достроить посёлок, и он комплектовал всё новые и новые бригады даже из разнорабочих, обучая их тут же, на строительной площадке, хотя бы чуть-чуть махать топором, пока баржи не подвезли строительные материалы. У Мазовецкого претензий к нему не было, но он пообещал спросить сполна осенью, а до осени оставалось совсем чуть-чуть: встретить да проводить лето — это Семён уже знал из собственного опыта, поэтому расслабления себе не давал.

Ни у того, ни у другого не было времени даже написать Полине, и поэтому за всех писал Сашка. Из последнего пришедшего от матери письма получалось, что она всем довольна, относятся к ней хорошо и есть надежда, что она приедет к ним уже в этом году. Она больше задавала вопросов: как они устроились, получится ли что-нибудь с собственным жильём, что с работой, как закончил восьмой класс Сашка, хорошо ли они питаются и не ходят ли грязными.

Дядя Гена писал нечасто и по существу: деньги он тем, кому надо, отдал, обещание получил, ещё пару месяцев — и будет ясно, получится с досрочным освобождением или нет, хотя должно получиться; на дом покупатель нашёлся, они уже сторговались, и Полину цена устроила, теперь он ждёт доверенность, чтобы всё как положено оформить. Новые хозяева вроде люди неплохие, перебираются из деревни, пенсионеры, за домом будут приглядывать, так что Иван может не волноваться.

Семён в этом месте фыркнул — мол, какая разница, будут присматривать или нет, возврата туда у них уже не будет, другая жизнь.

Иван не согласился: он всё ещё считал, что приехал сюда на пару-тройку лет — и вернётся. Ему было жалко, что дом продали: он хорошо помнил каждое брёвнышко, каждую доску и надеялся, вернувшись, выкупить его обратно.

А Сашка то хотел, то не хотел вернуться. Но хотел он вернуться если не героем, то во всяком случае таким человеком, чтобы наконец и Катька его заметила, влюбилась в него. Он надеялся, что теперь они будут вровень, потому что за год он вытянулся и даже обогнал Аркашку Распадина и сравнялся с Валеркой Чайкой, только тот был гораздо шире.

— Нет, Ваня, — говорил Семён. — Никуда ты теперь отсюда не уедешь, пока стройка не закончится. Это настоящая жизнь, которой ты прежде и не жил-то, разве как на фронте, и она затягивает. Хоть и выматываешься, а не сравнить её с вашей, материковой. Там ради куска хлеба горбатишься, а тут понимаешь — дело делаешь. И когда купюры отслюнявливают, это только подтверждает — не зря пахал. Это только кажется, что вот накопишь, завяжешь в узелок — и туда, к огурцам да тёплой речке, а потом соображаешь: а как же всё остальное, чего не видал, не пробовал? А разве неинтересно досмотреть, что тут после нас получится, как эта самая ГЭС за полярным кругом выглядеть будет вживую, не на чертежах?… Ничего, в отпуск съездишь — поймёшь, куда тебя тянет.

В отпуск в это лето Иван не планировал ехать. Некуда. Да и начальство не отпустило бы. А на следующий, уже прикидывал, вместе с Полиной можно будет и на юг в санаторий прокатиться, желудок подлечить, а потом ещё куда-нибудь всем вместе — три месяца получится отдых, на всё должно хватить.

…Только весна просквозила — жахнул не по-северному жаркий июнь.

И засновали по Хантайке баржи: вверх — низкие, гружёные, вниз — высокие, порожние. На первой пришли и бульдозеры новые, и самосвалы.

Сашка запросился в двухнедельное путешествие на катере по Енисею. Управление строительства приобрело катер для замеров глубины фарватера да иных аварийных работ — баржи растащить, но делать на нём пока было нечего, вода ещё стояла большая, и Мазовецкий согласился на уговоры Капитолины Харлампиевны выделить катер на пару недель для путешествия старшеклассников по окрестностям. Восьмой класс Сашка закончил без четвёрок, экзамены сдал без проблем, вполне заслуживал поощрения, и Иван согласился.

Костяком водной команды стали уже девятиклассники, и к ним добавилось несколько восьмиклассников. Не поехал Колька Белкин, у него началась череда спортивных соревнований, Юлька с родителями уехала отдыхать в Крым, Аркаша Распадин — в Иркутск к бабушке. Лиле Гольфштейн не разрешили родители, напомнив, что уже был один поход, из которого, если бы она пошла, могла не вернуться…

На этот раз с ними поехала Танечка-Ванечка, которая в отпуск никуда не собиралась в отличие от остальных учителей. Химичка уезжала к родителям в Новосибирск, и сразу после каникул у неё начинался декретный, а потом последекретный отпуск. Математичка улетела на Кавказ, в санаторий. Другие учителя тоже разъезжались кто куда.

Из-за Танечки-Ванечки задержались с отплытием почти на неделю, так как она оформляла экзаменационные ведомости, но наконец отвалили от причала, оставляя позади каменистый берег с урчащим бульдозером — Иван как раз заканчивал площадку и на несколько минут остановился, наблюдая за погрузкой, и катер с большой белой надписью на борту «Гидростроитель Хантайки» резво поплыл вниз по течению.

Катер был не очень большой, меньше «ОМика», но и не маленький. Внутри оказалось довольно вместительное помещение, где с трудом, но разместились все двенадцать человек, включая Танечку-Ванечку, а ещё маленькая капитанская каютка, в которой теперь жили три члена команды: капитан Глебов, седовласый, сухощавый и строгий, приехавший из Абакана, где тоже плавал на катерах, и зарабатывающий за полярным кругом хорошую пенсию; механик, он же старпом, Павел Иванович Бормышев, мужчина уже в годах, солидный и глуховатый, знающий дизели как свои пять пальцев и оттого командированный на катер приказом начальника строительства, чтобы не угробить судовой движок с первых же дней по неумению; и матрос, он же кок, Григорий Григорьевич Григорьев, двадцати с небольшим лет от роду, бывший москвич, залетевший на стройку сразу после школы и в зимнее время помогающий дизелисту. Готовить он умел и любил гораздо больше, чем обхаживать ревущие дизели, — всё же за плечами два года службы поваром. Был ещё камбуз и капитанский мостик — вполне приличных размеров площадка, возвышающаяся над катером. Половина площадки была отгорожена, там находился штурвал, а половина — открыта, и с неё открывался хороший обзор в три стороны.

Маршрут наметили недальний: спуститься по Хантайке, остановиться и посмотреть Игарку, подняться до притока Енисея Курейки, зайти в Туруханск, на Курейку до посёлка, в котором Сталин отбывал ссылку, и вернуться. Путешествие должно было сочетать в себе спортивные мероприятия: кроссы по берегу, игру в волейбол или футбол и, если будет тёплая вода, купание — и экскурсионно-познавательные: посещение музея в Туруханске, порта в Игарке и знакомство с руинами музея-мемориала Сталину на Курейке.

И программа, если судить по отчёту Танечки-Ванечки, была успешно выполнена: в части купания — они два дня вместо одного провели на протоках Енисея, загорая и купаясь; в части футбольных и волейбольных баталий на песчаном берегу Енисея и излюбленных всеми дальних прогулок в вечернее время (с первых дней почти все разбились на пары, и даже Сашка гулял с Галкой Стаднюк из восьмого класса); в части лазания по кедрам за несозревшими кедровыми шишками возле бывшего Сталинского мемориала на Курейке… По остальным пунктам программу выполнили условно, потому что в музеях и портах надолго не задерживались. Но кое-что запомнили: например, рассказ экскурсовода в Туруханске о большой неосуществлённой стройке — Северном железнодорожном пути, упёршемся некогда в берег Енисея и ныне поросшем высокой травой забвения.

Не отразила она в отчёте то, что за эти дни лучше узнала ребят, а они — друг друга.

Ирка на поверку вышла капризной: прилипла с первого дня к Эдику, везде ходила с ним за ручку, а купаясь, требовала, чтобы он помогал ей выйти на берег и накрывал полотенцем. И спустя три дня тот переметнулся к Зинке, которая была не такой уж молчуньей, и, кроме того, у неё оказалась красивая фигура. Ирка, подувшись, прилепилась к Димке и не отпустила его до самого возвращения. Колька Метелин (он был на год младше, перешёл в восьмой) неожиданно для всех задружил с Пантелеевой.

Танечка-Ванечка оставалась строгой первые два дня, пока Григорий Григорьевич не переплыл с ней вместе протоку и они не исчезли надолго в зарослях кустарника на той стороне. С этого дня они так же, как остальные пары, стали исчезать по вечерам на одним им ведомых тропах и подолгу задерживаться у догорающего костра, не уставая от разговоров. Итогом этих длительных бесед, очевидно, и стало то, что в конце путешествия Григорий Григорьевич, погладив свои тонкие усики, заявил на последнем совместном с командой ужине, что осмыслил свою жизнь и понял: довольно метаться по стране, нужно получить профессию и сознательно делать свою жизнь.

Механик Бормышев практически на палубе не появлялся, даже обедал отдельно, но вот на стоянках по вечерам любил посидеть на бережку после принятой стопочки (запасся сразу же в Игарке, на ночь не мог без этого, был грех). Пыхтя папиросой и наблюдая за молодёжью, он улыбался своим, неведомым остальным, воспоминаниям, а может, ещё чему; был неговорлив, да и после многочасовых сидений у дизелей слышал с трудом, о чём те щебетали.

Капитан же видел всё и знал обо всём, что происходило, и умудрялся появляться тогда, когда в нём была какая-нибудь нужда, поэтому с ним все сдружились, особенно девчонки, и он потакал их желаниям, останавливался, где им вдруг хотелось, и плыл тогда, когда загоралось. Может, от этого и запомнилось ощущение полной свободы и удовлетворения всех желаний.

Это в целом, в частностях же всё у всех было по-разному.

У Сашки с Галкой Стаднюк никак не сложилось, и он скоро стал бегать от неё, пристраиваться к местным пацанам, ловившим рыбу на Енисее, или сидеть у костра, мечтая о том, чтобы к нему подсела Ирка, которая, может, именно своей несамостоятельностью и капризностью и притягивала его. И однажды, как раз в тот вечер, когда они разошлись с Эдиком, она долго сидела с ним, и, отмахиваясь от комаров кедровыми лапами, они говорили о всякой чепухе: о звёздах и мирах, описываемых фантастами, чьи романы Сашка любил; о местах, откуда они приехали, и об оставшихся там друзьях; о том, что через два года разъедутся по разным городам, станут студентами. Правда, она ещё не решила, кем быть, потому что папа говорит, что будущее — за толковыми инженерами, а мама настаивает, чтобы она пошла в гуманитарии, изучала иностранные языки, — зная их, можно работать и переводчиком, и преподавателем, и гидом иностранных делегаций, а дед у неё юрист, профессор… А потом они станут взрослыми и обязательно — знаменитыми и встретятся через много-много лет…

И они смеялись, воображая, какими старенькими и немощными они будут, и вместе с тем не верили в это.

В тот вечер между ними что-то возникло. Но это было не любовное влечение — наоборот, Сашке вдруг совсем расхотелось с ней целоваться. Они словно доверили друг другу нечто тайное, и это соединило их как брата и сестру, поэтому дальнейшие откровения об обманувшем её ожидания Эдике и настойчивые расспросы о Димке уже не вызвали у Сашки ревности. Он тоже разоткровенничался, вдруг рассказав и о Кате, и о Наде Беликовой, о которой рассказывать было сладостно-приятно, и верилось, что так оно и было: верная, трогательная любовь, и не было в ней ничего грязного, а лишь беспредельные, физически ощущаемые нежность и умиление.

Ирка слушала его, открыв рот, потом вдруг сказала, что, если бы он был немножко другим на лицо и повыше ростом, она бы, скорее всего, влюбилась в него так же, как Надя. А ещё она сказала, что вполне понимает её и не понимает Катю. И, помолчав, с огорчением призналась, что не может никак постичь, почему так несправедливо: вот Белкин — большой, красивый, а говорить с ним совсем не интересно, он только и знает, что трещать о баскетболе да соревнованиях, или лапать начинает. Почему все парни, которые ей нравятся, только одного и хотят?

Сашка попытался вступиться за парней и стал говорить, что тот же самый Колька Белкин не так уж и ограничен, просто он считает, что с девчонками нужно вести себя так, как ведёт, и не старается, чтобы им было интересно, потому что… потому что он видит в них прежде всего предмет вожделений.

Если бы было светло, Ирка наверняка увидела бы, как после этих слов всё его лицо залила краска, но в отблесках костра она, естественно, этого не заметила и только чуть дольше посмотрела на него, снова вздохнула и неожиданно сказала:

— Пушкин и Лермонтов тоже были не очень высокие.

- À Сирано де Бержерак — с длинным носом, — брякнул Сашка.

— Кто это? Я не слышала, — честно призналась Ирка.

— Поэт был такой… Он любил одну даму, а ей нравился другой, и он писал стихи, а выдавал их за стихи её возлюбленного.

— Боже, как же она разочаровалась, когда узнала! — искренне воскликнула Ирка, и он подумал, что она многое понимает так же, как он, и, наверное, оттого им вместе хорошо и уютно даже без объятий и поцелуев.

И от неожиданного ощущения своей власти над этой красивой девчонкой с фигурными, капризно вздёрнутыми губами и острым взглядом карих глаз он вдруг окликнул нерешительно топтавшегося в стороне Димку, попросил посидеть с Иркой и ушёл, оставив их вдвоём, ощущая одновременно и печаль, и радующую лёгкость, которые, наверное, должен был чувствовать и Сирано де Бержерак…

На обратном пути они ещё раз зашли в Игарку — настоял Бормышев, спохватившийся, что не сделал запасов своего «снотворного». И капитан уступил его напору, приткнулся к берегу, не дойдя до причала, рядом с покачивающимися на волнах лодками и дав на всё про всё пару часов. Пацаны — Валерка, Димка, Колька Метелин и Сашка — тоже выпросили у Танечки-Ванечки разрешения погулять по городу, чтобы зайти в портовый буфет. Но буфет не работал, и они по длинной деревянной лестнице взбежали на высокий берег и поднялись к Дому моряка, чуть не столкнувшись с иностранными моряками.

Их было двое — в белых неглаженых костюмах с пёстрыми косынками, повязанными на шею, и в сбитых на затылок беретах. Между ними, с застывшей улыбкой, хихикая и взмахивая белыми оголёнными руками, стояла девушка в кофточке, чуть прикрывающей выпирающую ослепительными полушариями грудь, и короткой юбочке, заканчивающейся гораздо выше колен, отчего взгляд неизбежно падал на налитые ноги, колени с ямочками по бокам, останавливался на чёрных туфлях на высоких каблуках, как на чужеродном тому, что находилось выше, и возвращался к неестественно красным губам и наведённым глазам. Что-то показалось в ней знакомое, Сашка оглянулся, встретился с ней взглядом и узнал — это была одна из «ангарских девчонок», Маша, с которой год назад они плыли на пароходе и которая сейчас должна была учить детей… Он удивился и даже остановился, продолжая глядеть на неё и собираясь окликнуть, но та лишь скользнула по нему безразличным взглядом, подставила локти под руки моряков и, выкидывая вперёд удлинённые туфлями ноги, вошла вместе с ними в распахнутые двери клуба.

— Ты чего, Санёк? — Валерка сплюнул вслед им. — Чувиха понравилась?

— Я её знаю.

— Да ты что? — Валерка даже закашлялся от неожиданности и громко, вгоняя его в краску, прокричал: — Пацаны, Санёк-то от нас скрывает свою тайную жизнь!

— Перестань, — обиделся Сашка. — Мы с ней просто плыли на пароходе.

— Ну да, просто, — не унимался Валерка. — С такой кралей. Я бы не упустил…

— Учительница она. После педучилища.

Эта фраза повергла ребят в буйное веселье. Они хохотали, держась за животы, сгибаясь до самой земли, и редкие прохожие стали уже поглядывать на них.

Сашка повернулся и молча пошёл обратно. Ему не хотелось обсуждать Машу, и отчего-то стало обидно, что ошибся в ней.

Он хотел рассказать об этой встрече Ирке, но та вдруг уединилась, отмахнувшись и от него, и от Димки, стояла на носу катера, глядела на проплывающие, совсем близкие после енисейских, берега Хантайки и о чём-то думала. Потом она призналась Сашке, что ей всегда становится грустно, когда что-то хорошее заканчивается и она чувствует, что этому уже не будет продолжения… А ещё сказала, что ей вдруг вспомнился Ленинград и так захотелось домой — покататься по каналам, побродить по набережным… Там тоже бывают белые ночи, и пусть не такие, как здесь, солнце всё же чуть-чуть заходит, но тем не менее так здорово гулять по почти безлюдному тихому спящему городу: кажется, что он наблюдает за тобой, радуется вместе с тобой и принадлежит только тебе.

Она призналась ему в этом, когда путешествие уже закончилось и они загорали на прогревшейся скале над маленьким изумрудным озером недалеко от причала, в котором вода прогревалась почти так же, как в Енисее, и куда теперь, в последние жаркие июльские дни, стягивались все, кто остался на лето в посёлке. И он ни с того ни с сего вдруг пообещал познакомить её с Венькой — тот снова приехал в составе отряда, уже бригадиром, и они работали на строительстве домов под началом дяди Семёна, — осёкся, потому что вдруг понял, что будущее разведёт их, но, преодолев необъяснимое сожаление, неожиданно для себя провёл ладонью по её горячей коричневой спине, коснувшись завязок купальника, и, чувствуя, как она замерла, беззащитно доверившись ему, уже твёрдо пообещал это сделать.

Венька ей понравился. Она стала каждый вечер умолять Сашку пойти с ней к костру студентов, садилась напротив гитариста и сидела до тех пор, пока тот не уходил спать. Так продолжалось несколько вечеров, наконец Сашка оставил её одну, попросив Веньку довести её до дома, и после этого она не звала его больше, и Венька перестал по вечерам играть и петь наводящие грусть песни…

Неделю простояла оглушающая жара и резко сменилась короткими, но злыми грозами, которые притащили за собой уже беззвучные, но длинные дожди, а те — прохладу; оводов сменили комары и мошка, отчаяннее стал бросаться на мушки хариус, и они вдвоём с Колькой Метелиным пропадали на реке, уходя всё выше по течению и возвращаясь с рюкзаками, ощутимо оттягивающими плечи. Дядя Семён вечером засыпал солью выпотрошенные тушки, отмечая, что, глядишь, этак племяш и заготовит рыбы на зиму, поскольку у него с батькой нет времени ни порыбачить, ни поохотиться.

И это действительно было так. Короткое лето подстёгивало, планы трещали по швам, намеченные сроки сдачи домов и основных производственных объектов срывались, людей катастрофически не хватало, завезённая техника простаивала, специалисты были наперечёт, приехавших бульдозеристов тут же сажали на новенькие тракторы, но и их не хватало, потому что создавался участок механизации, строились ремонтные мастерские, прокидывались теплотрассы от котельной к новым домам, а тут ещё планировалось осенью создать участок основных сооружений, и туда тоже требовались в первую очередь механизаторы.

Мазовецкий рассылал вербовщиков по стране, не скупясь на деньги и крепкие выражения, сам неделями сидел в главке в Москве, ходил по институтам, соблазняя выпускников большими заработками, стремительной карьерой и уникальной стройкой, а возвращаясь, умолял всех работать от темна до темна, пока ночи не было, приказывая проводить двойную оплату и обещая большой отдых зимой, в актировки.

Закончилось лето, а с ним — и рыбалка, но полезли грибы да в таком изобилии, что за неделю все желающие их выбрать не могли. Сашка, грибник так себе, и то пару вёдер домой приволок, а вот Валерка не меньше шести. Грибы засаливал отец, он это умел. И жарил тоже вкуснее всех.

Полмесяца ели грибы да рыбу, рыбу и грибы, стараясь забыть вкус сушёной картошки, липких макарон и тушёнки. Правда, в эту навигацию завезли настоящей картошки и мороженого мяса, но всё это оставалось на складах и в холодильниках в Игарке: в посёлке не было приспособленных помещений, склад ещё строился, холодильные установки только-только начали ставить, и там тоже был аврал, потому что часть овощей и мяса должны были завезти ещё по реке, а уж потом остальное довозить по зимнику. Но никто не жаловался.

Неожиданно пришла на барже дюралевая лодка и мотор «Вихрь» для дяди Семёна. Из металлических листов сварщики сшили ему на берегу, возле разгрузочной площадки в Пионерном, шкаф под мотор, к которому он примкнул на цепь и лодку. В течение недели он каждый день заезжал, обглядывал, протирал, подкручивал и в первый выходной столкнул лодку на воду, завёл мотор и стал нарезать круги, заходя всё дальше и дальше в гремящий поток, вылетающий из порога, заставляя мотор то отчаянно реветь, то ровно и уверенно стрекотать, а лодку — бросаться из стороны в сторону, ложиться на борта и взлетать на пенных валах…

Потом посадил Ивана и Сашку и проехал с ними вниз по течению, нещадно выкручивая рукоятку газа, привставая навстречу напору воздуха и довольно улыбаясь. Вниз лодка летела, без усилий оставляя позади уходящие в Игарку баржи, вверх шла медленнее, преодолевая быстрое течение, и тем не менее легко обогнала возвращающийся после замеров глубины фарватера «Гидростроитель Хантайки».

— Жалко, поздно привезли, — сожалеюще произнёс Семён, когда вернулись. — На будущее лето перевезу наверх и будем на рыбалку ездить до самого озера. Всю речку пройдём, притоки, все верхние пороги. И на охоту на ней, на перелёт…

— А чего ждать, давай в следующее воскресенье и рванём? — загорелся Иван. — Ты же обещал научить тайменя ловить?

— Обещал… И тайменя, и нельму, и осетра на Енисее. На следующее лето покатаемся, — говорил Семён, устанавливая мотор в шкафу и пристраивая рядом бак с топливом. — В этом не получится. К холодам пять домов надо сдать, теперь даже без выходных будем работать.

Иван вздохнул — с этим не поспоришь. Казалось, давно ли для него было в новинку так выкладываться на работе, а уже свыкся, с пониманием относится. Правда, и деньги здесь другие: за год уже отложил столько, сколько до этого и в жизни не было. Разве что в армии, сразу после войны, в руках держать пришлось, да и то были трофейные. Уже привык к новой жизни. И к холодам, и к заработкам. Только вот радоваться этому в одиночку приходилось: Полина далеко, Семёна этим не удивишь — он и к деньгам, и к авралам давно привык, весь день мотается между своими бригадами, начальством и снабженцами да ещё успевает в женское общежитие сбегать, вроде зазнобу там отыскал…

А Иван всё лето с восьми до полуночи за рычагами, Сашку даже некогда толком разглядеть. Заметил, что вытянулся тот, повзрослел, совсем самостоятельным стал, своей жизнью живёт. Вот и к школе сам себе всё необходимое купил: костюм новый, туфли, куртку блестящую модную… Иван уже и не спрашивает, что, зачем и почему, — всё равно не поймёт. Похоже, сын взрослеет, а матери рядом нет.

И друзья у него взрослые. Валерка Чайка, так тот вообще мужичок. А девка, с которой сын дружит, как на выданье — всё уже при ней, и выше вроде немного, когда на каблуках. Сашка говорит, что дружат, хотя какая дружба — когда прыщи досаждают, уже вполне любовь может быть. Семён тоже отметил, что девка броская, симпатичная, через пару лет парней помучает, но вот поверил в их дружбу.

Ирка и вправду как прилипла к Сашке. Она даже с ним за одну парту села, уговорив Юльку пересесть к Зинке.

Юлька с материка вернулась какая-то другая. Загорелая дочерна, само собой, но уже не такая, как прежде, грубая. Непривычно уступчивая. Долго скрывала, а потом всё-таки проболталась, что летом познакомилась на море с местным парнем, он спасателем был, и теперь она с ума сходит без него, письма пишет каждый день и, наверное, не выдержит, уедет к нему.

Ирка рассказу поверила, и на переменках они стали уединяться и шушукаться, торопясь поделиться своими переживаниями, потому что Ирка тоже была без ума от Веньки, но он вот-вот должен был уезжать, и поэтому она уже примеряла чужой опыт разлуки…

Сразу после занятий она бежала к дому, который крыла Венькина бригада, отрывала его от работы, с трудом соглашалась уйти, а вечером вновь являлась к бригадной бытовке, хотя песен уже никто не пел, а сразу после ужина стройотрядовцы заваливались в общежитии на кровати и моментально засыпали. Венька задерживался минут на пять, чтобы проводить её домой и поцеловать в подъезде, пахнущем смолой, возвращался в общежитие и засыпал не раздеваясь.

Аркаша Распадин почти не изменился внешне, а Колька Белкин в сентябре в школу не пришёл. У него опять были какие-то соревнования, и Юлька сказала, что он останется в Норильске в интернате, потому что у него большое спортивное будущее и он должен постоянно тренироваться.

В классе появилась новенькая: невысокая, смуглая, с волнистыми густыми волосами, падающими на плечи, и волнующим Сашку взглядом тёмных глаз. Звали её Аллой Тихомировой, приехала она из Донецка, восьмой класс закончила без троек, но самое главное — она играла на гитаре ничуть не хуже Веньки.

Вместо Ольги Яковлевны химию стал вести Захар Иванович: на замену родившей девочку учительницы никто не приехал, и в этом году он так и не увидел родной Кубани. Танечка-Ванечка жила теперь с Григорием Григорьевичем в отгороженном в общежитии закутке, и им обещали квартиру в одном из строящихся домов.

В школьные заботы все впрягались с неохотой — дни ещё стояли довольно тёплые — и сидению над учебниками предпочитали совместные прогулки по посёлку.

А потом в одночасье снегопадом заявила о себе близкая зима.

Стремительно собрались и уплыли стройотрядовцы. Ирка в тот день пропустила уроки и после проводов остаток дня проплакала.

Бульдозеры и прочую технику собрали на новой базе механизации для профилактического ремонта, и теперь у Ивана был нормальный трудовой день. Зато Семён не появлялся дома, ночуя в бытовке, потому что теперь бригады работали в две смены.

…На последнем «ОМике», без письма или телеграммы, совершенно неожиданно приехала Полина.