Совсем нетрудно представить, как выглядели эти берега над порогом до того, как на них ступила нога человека. Потому что было это недавно, чуть больше года назад. За это время среди чахлых и редких деревьев поднялись, забелели, выстроившись в короткую улицу, четыре двухэтажных дома-общежития, длинное одноэтажное здание школы, приземистое, квадратное здание управления строительства, которое после возведения другого, трёхэтажного, должны были передать поселковому совету, — правда, его пока не было. Рядом уже тянулись вверх с десяток свежих срубов — за месяц-два они должны были вырасти в такие же двухэтажки, только уже с полноценными квартирами, но их всё равно было недостаточно: народ в это лето плыл и плыл, завлекаемый щедрыми на обещания вербовщиками и страстными приглашениями родных и знакомых. Наиболее предприимчивые строили собственное жильё: маленькие домики-избушки, называемые здесь балками; в них посреди единственной большой комнаты сооружалась добротная печь, которой предстояло исправно дымить-трудиться долгую заполярную зиму.

Посёлок закладывался на одном берегу, высоком и ровном, в километре от порога, а на другом, более низком, над разлившейся после стремнины заводью, спешно ставился палаточный городок. Многоместные военные палатки обшивали с двух сторон досками, утепляли опилками, сооружали из бочек печи, а к полотняному входу пристраивали деревянный тамбур с двумя дверьми. Сюда расселяли бессемейных и пока не востребованных специалистов. Сейчас самой почётной и востребованной была профессия плотника.

Оба посёлка жили, практически не соприкасаясь, только начальство курсировало на маленьком шустром катерке между берегами да поторапливало командированных монтажников, перебрасывающих через порог пешеходный, подвешенный на тросах «крымский» мостик. Но уже складывались на скалистом берегу конструкции металлического, крепкого, однопролётного моста, способного выдержать многотонные КрАЗы и МАЗы.

Возле палаточного городка, названного Пионерным, на низком берегу соорудили длинный пирс, и сюда, в глубокую заводь, вымытую пенными валами, теперь подплывали гружёные баржи, с которых, порой без помощи единственного крана, сносились на сооружённые невдалеке помосты мешки, ящики, тюки — всё, что требовалось, чтобы выжить до следующей навигации.

На другой стороне, рядом с причалом для «ОМика», на расчищенной площадке встали большие цистерны, и сюда со стоящих далеко от берега топливных барж по длинным шлангам перекачивалось горючее.

Прибывала и техника, но самая необходимая: новые дизели для электростанции, оборудование для котельной, водовозы, автокраны, бульдозеры. Остальное должно было прийти уже по зимнику и пока оставалось в Игарке, где у гидростроителей был свой большой склад, на который Семён договорился на время пристроить учётчиком Полину. Ивану повезло: как раз пришли два бульдозера, и его тут же посадили на один из них. Он только и успел, что несколько дней обвыкнуть в Семёновом балке.

Место учётчика держали ещё пару недель, потом Семён договорился, чтобы при грядущем увеличении штата Полину взяли в бухгалтерию в управление строительства. Но пришло письмо, из которого выходило, что так скоро Полину не стоит ждать: и по словам адвоката, и по мнению дяди Гены, приехавшего из Смоленска помочь племяннице, всё идёт к тому, что срок ей дадут.

«От сумы да тюрьмы не зарекайся, — писала Полина. — Следователь требует, чтобы я взяла на себя хотя бы какую-то часть вины, да и адвокат считает, что так будет лучше, иначе свалят всё на меня, а я думаю, что как будет, так и будет, и не стану брать чужого. Никогда прежде не брала и теперь не буду. А если придётся переселяться за забор, значит, тому следует быть…»

Иван под диктовку Семёна написал письмо, в котором советовал откинуть такие настроения и серьёзно поговорить с адвокатом. Если нужны будут деньги, они тут же вышлют, пусть только адвокат работает как надо, а не делает вид.

Но из очередного письма (Иваново ещё не могло дойти) стало ясно, что теперь в вину Полине не ставится вся недостача, а вменяется то, что она действительно делала, подписывая документы на списание тех продуктов, которые по устному приказу начальства отпускались для всяких праздничных событий. Она их списывала (Люба приказывала), а на самом деле делать этого не имела права.

Вскоре после этого письма дядя Гена сообщил, что Полине дали два года. Он походатайствовал, и её перевели в Смоленск. Здесь он может чаще её навещать, и он уже договорился, чтобы её устроили в пищеблок. Они напишут жалобу, и даже если ничего не получится, два года пролетят незаметно. «Держись, Иван, на фронте труднее было. Прошли то — пройдём и это. За домом вашим Лизка с Мишей поглядывают, они вам привет передают и говорят, чтобы не беспокоились: огород к зиме приберут. А живность Полина распродала — надо было с адвокатом рассчитаться».

Письмо писалось в сентябре, а принесли его уже в конце октября, когда за окном стояли морозы и лежал нешуточный снег. Пришедшие ближе к полуночи отец и дядя Семён выпили последнюю — держали в заначке под приезд Полины — бутылку коньяка и долго говорили, нещадно стуча кулаком по столу и доедая пюре из сухой картошки, которое наварил Сашка.

Из этого громкого разговора он понял, что мать посадили в тюрьму, но особого значения этому не придал — лишь пожалел себя, потому что каждый день варить что-нибудь к приходу с работы отца и дядьки ему не очень хотелось. Но таков был уговор самых первых дней, когда на их новоселье в дядькином балке собрались друзья. Высокий, с красным лицом, побитым оспинками, Юрка-вертолётчик и вправду летал раньше на вертолёте, а потом его списали по здоровью, и теперь он возил начальника строительства на газике. Роман Петрович, молодой, полнощёкий, с маленькими, но острыми глазками — прораб участка, на котором мастером работал дядя Семён, — всего пару лет назад окончил институт, сам выбрал эту стройку и работал азартно. Неулыбчивый бригадир плотников Васильев, мужик в годах, но одинокий, всю жизнь мотающийся по стройкам, знакомый с дядькой ещё с Мамаканской ГЭС, был постоянным его товарищем на охоте и рыбалке. Он подарил Сашке на минувшее четырнадцатилетие, как и положено мужчине, оружие — одностволку двадцать восьмого калибра и три десятка патронов в придачу.

Ружьё было предметом мечтаний последних дней, потому что сразу за балком начиналась лесотундра, покрытая множеством озёр, и там вольно жилось всякой летающей живности. Он нет-нет да и снимал со стены двустволку дяди Семёна, прицеливался в маленькое оконце, за которым виднелся склон, уходящий к болотам, но всё не решался попросить, чтобы с пацанами (а были это Колька Метелин, тоже недавно приехавший из украинского Краматорска, на год младше, но такой же длинный, как Вовка Короткий, и Валерка Чайка — маленький, но широкоплечий одноклассник, живший прежде в каком-то Кокчетаве) поохотиться на дичь, да и на рыбалку отправиться вверх по Хантайке, куда безоружному идти было боязно: в той стороне недалеко от посёлка видели по весне медведя. Пока же они рыбачили на пороге. На выходе, ниже бурунов, мужики ловили на спиннинг с искусственной мышью тайменя, но попадался он не так часто, да и снасть нужна была надёжная, а дядя Семён свой спиннинг не давал, и пацаны приловчились ловить хариуса выше порога.

Рыбалка эта была похожа на ловлю голавлей, только на конец лески вместо поплавка и крючка с наживкой привязывалась искусственная мушка из цветных ниток мулине, которую нужно было постоянно забрасывать и медленно, так, чтобы она бороздила поверхность воды, подтаскивать. Хариус, невидимый в пенящейся воде, выворачивался неожиданно и волнующе рвал удилище на себя, счастливчик кричал: «Есть!» — торопливо тянул сопротивляющуюся рыбину к берегу, а остальные по каменным глыбам торопились к выводимой, на удивление сильной добыче, чтобы подхватить её у камней, выбросить на берег, не дав взлететь в спасительной свечке.

Желающих поймать рыбы на жарёху и засолку было немало, и хариуса на пороге становилось всё меньше. Поэтому ребята поглядывали на речной изгиб, в ту сторону, откуда Хантайка текла и где, как говорили взрослые рыбаки, имеющие лодки, ещё один порог, а потом третий и четвёртый. И там хариуса, крупнее, чем у посёлка, но главное — тайменя, добычи настоящих рыбаков, было полно. Туда же выезжали на большую охоту во время весеннего и осеннего перелёта, запасаясь и гусятиной с утятиной в довесок к перемороженной говядине да приевшимся консервам. И дядя Семён это подтверждал, хотя лодку ещё только собирался купить и даже заказал тому самому лысому представителю в Красноярске, который их посадил на теплоход, подобрать дюральку понадёжнее и мотор посильнее.

Ружьё было очень кстати, но появилось оно у Сашки поздновато. Всего-то и сходили пару раз на ближние озёра, но так ничего и не добыли: утки, гоняемые охотниками, были пугаными, осторожными и близко не подпускали, а гусь держался дальше от посёлка, туда надо идти с ночёвкой. Собирались сходить, но так и не собрались: начались занятия в школе.

Помещение школы было маленьким, и учеников в ней тоже было мало. Самый старший, девятый класс состоял из четырёх человек — двух парней и двух девушек. В восьмом кроме Сашки и Валерки Чайки были ещё четверо парней и четыре девчонки. Верховодили Колька Белкин, или Кока, и его двоюродная сестра Юлька Колупанова.

Кока был самым высоким, выглядел старше своих лет и приехал раньше всех. Учился на тройки, зато занимался баскетболом и уже играл в составе сборной управления, организованной весной. Летом он был на соревнованиях и сборах в Красноярске и Норильске. На новеньких смотрел свысока — и в прямом смысле тоже, возвышаясь над самым высоким из ребят на голову, признавая только очкастого Аркашу Распадина, тоже старожила. Он проучился полгода в седьмом классе и был отличником.

Юлька, широкая, белобрысая, скуластая, с повадками мальчишки, в отличие от Белкина, Сашку заметила, пожалела, что он не вышел ростом, и искренне удивилась, что тот в прежней школе учился совсем без четвёрок. Она тут же ушла от Зины Мальковой, приехавшей из Томска, с которой сидела в седьмом классе за партой, к нему, заявив, что в их классе девочки выбирают, с кем им сидеть, а не наоборот. Кока подтвердил это; он сидел рядом со щуплым Распадиным, иронично и молчаливо улыбающимся, вытянув в проход длинные ноги и изучая вновь прибывших девчонок. Их было две: лупоглазая, маленькая, в крупных веснушках, Света Пантелеева, приехавшая из недалёкого Енисейска, а оттого нисколько не чувствующая себя чужой, и Ира Сверлова, высокая, под стать Белкину, худоватая, но с симпатичным личиком, обрамлённым длинными, спадающими прядями чёрных волос. Она приехала из Ленинграда, папа у неё был главным маркшейдером. Она тоже умела смотреть свысока и грубоватые приставания Коки пресекла довольно решительно, заявив, что если он будет её доставать, скажет об этом директрисе — женщине властной, одинокой, явно питающей слабость к женскому полу и с трудом терпящей мужской, которая и привела Ирочку в класс и просила её любить и не обижать.

Ребята Коку особо не интересовали, он только спросил у Димы Горбыня, самого высокого после него, жившего до этого в Минусинске, не играл ли тот в баскетбол, но оказалось, что тот увлекался волейболом, и Кока всякий интерес к нему утратил. А на Эдика Огурцова даже не взглянул: тот был неприметным и тихим, как, должно быть, и деревня где-то в оренбургских степях, откуда он приехал.

Юлька, раскладывая учебники, тут же сообщила Сашке, что теперь он находится под её защитой — то есть под защитой её брата, но он должен будет делать за неё все контрольные. Сашка хотел было сбросить её книги и тетради с парты, но, взглянув на внимательно наблюдающего за ними Коку, молча наклонил голову.

В школе ничего интересного не было, занимались они в одном и том же классе, а разные учителя приходили к ним. За исключением учителя географии и истории Захара Ивановича, который был уже на пенсии, ничего не рассказывал и не объяснял, а просто называл страницы в учебниках, на уроках географии приглашал к карте кого-нибудь из учеников и предлагал остальным задавать всякие каверзные вопросы про то, что и где на ней находится, а на истории — по хронологии всяких исторических событий.

Остальные были женщины, а химичка Ольга Яковлевна (она же классный руководитель), математичка Софья Максимовна и физичка Танечка-Ванечка (Татьяна Ивановна) — совсем молоденькие, только окончившие университеты и приехавшие в посёлок этим летом. Кока, который был почти на голову выше каждой из них, прерывал их, когда ему хотелось, задавал вопросы, не относящиеся к уроку: например о том, чему учат в университете, много ли там спортивных секций. Физичка Танечка-Ванечка сначала охотно отвечала ему, потом начинала нервничать, поглядывать на часы и просить Белкина с этими вопросами обратиться к ней после уроков. Химичка Ольга Яковлевна через пару вопросов уже нервно постукивала ладонью по столу, повышала голос и наконец срывалась на крик, отчего её большие губы некрасиво тряслись. Если Белкин доводил её совсем, она оставляла класс после уроков и проводила воспитательную работу, обещая всё рассказать директрисе, но так ни разу и не наябедничала. Математичка Софья Максимовна молча подходила к Коке, останавливалась, смотрела на него, не моргая, карими глазами, и тот замолкал и первым отводил взгляд. Она возвращалась к столу и, словно вопроса и не было, продолжала урок.

Каждый день после занятий Кока и Юлька шли в спортзал, остальные расходились по домам, а Сашка с Валеркой, наскоро перекусив и надев сапоги, брали ружьё и спускались вниз, на болота, в надежде вернуться если не с гусем, то с какой-нибудь кряквой или вальдшнепом. Но болота буквально на глазах пустели: птицы улетали на юг, а маршрут тех, кто лето провёл ещё севернее, пролегал в стороне от посёлка, возле четвёртого порога. Вот почему и ездили туда настоящие охотники, но даже если им и удавалось подобраться к какой-нибудь ещё не тронувшейся в путь стае, попасть в цель не удавалось. Поэтому ребята набрали пустых бутылок и решили учиться стрелять.

Был один из погожих сентябрьских дней, когда возвращались запоздавшие отпускники и на последних рейсах «ОМика» подъезжали самые медлительные вербованные. В их числе был и худой, загорелый до черноты Вовка Лысаков, ещё один новенький в восьмом классе, приехавший оттуда, куда все надеялись со временем переехать, — из города Сочи. Как обещали старожилы, ещё два-три таких дня — и придёт с Северного Ледовитого океана первый снег и мороз, но эти дни оспаривали подобное предположение, радуя и расслабляя одновременно. К тому же лето оказалось урожайным на грибы, и ближайшие склоны прочёсывала целая армия грибников, свободных от работы или же вырвавшихся на пару часов в обеденный перерыв.

Сашка предложил тоже набрать грибов на жарёху, подумав, что это будет вкуснее, чем надоевшая отварная вермишель с тушёнкой, но Валерка, которому не терпелось пострелять, отговорил, обещая обязательную удачу после того, как они потренируются на бутылках.

Бутылки расстреляли возле первого опустевшего озера, деловито уточняя дальность, попадание в цель и кучность. Решили, что теперь готовы к охоте, тем более что патронов осталось с десяток, не больше, и направились дальше, к длинному болоту, на котором прежде всегда кормились утки и в центре которого кто-то соорудил скрадок, закрыв настил из жердей поднятой над водой крышей из пихтовых и еловых веток. Прохлюпали до скрадка: Сашка — смело, не особо разбирая путь, Валерка — с опаской, боясь зачерпнуть в сапоги. Присели на настил, отдышались, оглядели водную гладь. В сужающемся конце виднелась стайка уток, безмятежно плавающих среди кочек, но они были далеко.

— Надо по берегу к ним подойти, — предложил Валерка, оспаривая право первого выстрела.

— Ладно, — не очень охотно согласился Сашка. — Давай так: ты пойдёшь их спугнёшь, а я подожду здесь.

— А если они не испугаются, а я без ружья? — не согласился тот. — Чего зря ноги бить. Да и стреляю я лучше.

— Хорошо, ты останешься в скрадке, а я сам их подниму, — помедлив, предложил Сашка. — Но только потом я ружьё у тебя заберу и сам буду охотиться.

— Идёт, — неожиданно согласился Валерка.

Он тут же удобнее устроился на настиле, положил рядом с собой ружьё, пару патронов, поправил ветки, прищурившись, глянул в щель между ними.

— Отличный обзор… Ты только их на меня гони.

Сашка вздохнул, зачавкал к берегу, не особо прячась, втайне надеясь, что утки поднимутся и ему не придётся петлять между редкими деревьями, но те продолжали плавать вдоль берега. Он забежал за деревья и, ощущая появившийся азарт, стал уже всерьёз подкрадываться к ним, воображая, как будет потом выговаривать Валерке, что напрасно оставил ему ружьё, потому что подобрался очень близко, на верный выстрел…

Так всё и получилось: перед кочками был бугор, и Сашка, лёжа за ним, как на ладони видел больших неторопливых уток и был уверен, что отсюда точно попал бы в самую ближнюю, плавающую совсем рядом, и даже решил вернуться за ружьём, начал отползать назад, но та утка, на которую он всё время смотрел, вдруг вытянула шею, застыла и тут же заскользила от берега. Он приподнялся, чтобы перебежать под деревья, и присмотренная им утка, а за ней остальные, шумно захлопали крыльями, поплыли-полетели в сторону скрадка, всё ещё не определившись, оставаться ли дальше в этом месте или перелететь на другое. И тут со стороны скрадка раздался выстрел, утки тревожно закрякали и уже без колебаний стали набирать высоту.

Сашка побежал по берегу, гадая, попал Валерка или нет, шумно дыша, дохлюпал до скрадка, увидел одиноко лежащее ружьё и лишь потом услышал крик и разглядел барахтающегося в воде Валерку.

— Сапоги… Засосало… — разобрал он, наблюдая за Валеркиной рукой, подминавшей вместе с кочкой и утиную шею. — Не могу…

Телогрейка топорщилась за его спиной, поднимаясь наверх, в то время как его подбородок уже касался тёмной жижи. Сашка оглянулся, сгрёб ветки со скрадка, бросил в его сторону, но те не долетели. Он попытался оторвать жерди, но они были прибиты к поперечинам, закреплённым на стояках, уходящих в воду. Тогда он схватил ружьё и рванулся вперёд.

— Осторожно! — предупредил Валерка. — Здесь топь.

Сашка сделал несколько шагов, чувствуя, как с каждым шагом ноги проваливаются всё глубже, остановился, держа ружьё за ствол, выкинул его вперёд, но Валерка не смог дотянуться. Он сделал ещё шаг, задыхаясь от страха, что сейчас сам тоже провалится в трясину, но нога нащупала неустойчивую опору. Валерка наконец дотянулся до приклада, потянул ружьё к себе. Сашка глубоко вздохнул, качнулся и стал проваливаться.

— Я тону, — неуверенно произнёс он.

— Отпусти ружьё, — сказал Валерка.

Он послушно разжал пальцы, и Валерка рванулся вперёд, одновременно подкладывая ружьё под себя и рукой цепляясь за кочку, всё ещё не отпуская утку.

— Вылезай, — сказал Сашка, пытаясь освободить сапоги и удивляясь, что вместо этого они уходят всё глубже и глубже.

И тогда он лёг на спину, сжавшись от холода, вытащил ноги из раструбов, отполз, перевернувшись, за петли потянул к себе сапоги, и они потихоньку стали подниматься.

Он отползал назад, а за ним, загребая руками и невидимой из-за грязи уткой, двигался Валерка…

Только выбравшись на настил, они вспомнили о ружье.

Валерка дёрнулся было обратно, попутно сожалея и об оставленных в болоте сапогах, но Сашка трезво рассудил, что и то, и другое уже засосало и лучше всего, пока не наступил вечер и не похолодало, поторопиться домой, чтобы до прихода родителей отмыться и постирать одежду.

— А я попал, — вдруг сказал Валерка, пододвигая поближе к себе чёрный комок и поджимая босые ноги.

— Попал, — согласился Сашка, запоздало сожалея, что отговорил того поискать ружьё.

Взглянул в сторону уже успокоившейся и зеркально гладкой жижи и поднялся.

…О том, что произошло, он рассказал отцу и дядьке в воскресенье, когда все остались дома. На улице уже ощутимо похолодало, очевидно было, что не сегодня завтра пойдёт снег. Отец решил перестирать вещи и обнаружил грязные брюки. Они так явно пахли болотом, что он поинтересовался, не пришлось ли сыну искупаться в его ежедневных прогулках в тундру. Сашка не хотел рассказывать, но, отвечая на вопросы, незаметно всё и выложил.

Отец, отставив стирку, потребовал дневник и, убедившись, что оценок там нет никаких — ни плохих, ни хороших, тем не менее заявил, что запрещает ему выходить из посёлка. Но дядя Семён остановил его, сказав, что теперь и без всякого запрета внизу делать нечего, ещё несколько дней — и ударит мороз, а там придёт настоящая зима. Жаль только, что теперь на белых куропаток, которые со снежком появятся, ходить Сашке будет не с чем. И, помолчав, словно оценивая истинность Сашкиных переживаний, сказал:

— Если к этому времени мне новое ружьё привезут, я тебе своё подарю.

Сашка кинул взгляд на висящую на стене воронёную двустволку, патронташ с патронами и не смог сдержаться:

— Правда?

— А я разве тебя обманывал?

— Пусть подрастёт ещё, — буркнул Иван, шоркая в тазу штаны.

— Да он уже вырос, похоже, — сказал Семён, пристально глядя на племянника. — Друга в беде не бросил, ружьё — ладно… Главное, что пацан не утонул. Опыт приобрёл, теперь знает, что с тундрой не шутят.

— Да это Валерка полез, — начал оправдываться Сашка, но дядя Семён перебил:

— А ты бы не кинулся к подранку?

И Сашка пожал плечами:

— Не знаю…

— А вот больше не станешь торопиться. Твоё тебе и так достанется, а не своё не добудешь…

Валерка теперь сидел с новеньким, Вовкой Лысаковым, который со всеми в классе быстро сошёлся, а с девчонками даже подружился, охотно выполняя любые их просьбы. Он неплохо играл на гитаре и пел. Гитару принёс в школу в первый же день, хотел сразу же записаться в музыкальный кружок, но кружка не оказалось. И он пошёл к директрисе, стал говорить, что спорт не всем может нравиться и нужно создать музыкальный ансамбль. Капиталине Харлампиевне идея понравилась, она сказала, что выяснит, кто в школе на чём играет, и действительно спустя неделю собрала в спортзале тех, кто занимался прежде музыкой. Больше всего было девочек, которые учились игре на пианино, в том числе Светка Пантелеева — она почти окончила музыкалку. Одна девочка из седьмого класса играла на скрипке. Генка Горковенко из девятого играл на кларнете, привезённом с собой, а также на саксофоне, которого в посёлке ни у кого не оказалось. Даже Валерка Чайка в своём Кокчетаве учился на тромбоне и хотел стать трубачом. А Лысаков помимо гитары мог играть на мандолине и балалайке, а ещё, как он выразился, «стучать по барабанам».

Директриса смотром осталась довольна, велела Лысакову составить список необходимых инструментов для тех, кто уже готов играть (она решит этот вопрос у начальника строительства), продумать состав вокально-инструментального ансамбля и поручила руководить кружком Танечке-Ванечке, в своё время окончившей музыкальную школу по классу аккордеона.

Сашка тоже был на этом собрании, хотя ни на чём не играл. То, чему его научил Венька, пока стройотряд работал в посёлке, Лысаков осмеял, сказав, что семиструнка — это уже вчерашний день и надо играть на шестиструнной гитаре за неимением электрической. Когда директриса спросила, на чём он играет, заявил, что начинал учиться на саксофоне, и, чувствуя, что краснеет, добавил, что, правда, совсем недолго.

Валерка удивился, почему он ему об этом не говорил, а Генка, подойдя после собрания, поинтересовался, освоил ли он кларнет, ведь перед саксофоном обязательно нужно научиться играть на кларнете, на что Сашка помотал головой, даже не представляя, как тот может выглядеть, и опять краснея.

— Жаль, — сказал Генка. — Я думал, ты мне что-нибудь покажешь.

— Лучше ты мне покажи, — сказал Сашка. — Я очень хочу научиться.

Генка оглядел его сверху вниз, провёл пальцем под носом, где наметились чёрные усики, и сказал, что на очередную встречу инструмент принесёт и даст ему попробовать поиграть.

Он действительно принёс кларнет, это оказалась длинная чёрная дудка с блестящими клапанами. И оттого, что на дудках и пастушьих рожках Сашка раньше пытался играть, он быстро усвоил урок и через несколько занятий вполне прилично стал выдувать звуки популярной мелодии.

…За окнами уже вовсю господствовала зима, снег запорошил грязь, мороз скрепил, — и она уже не выползала из-под колёс машин. Река выше порога тоже покрылась льдом, внизу ещё парила, затягивая туманом палаточный городок, в котором заканчивались приготовления к зиме. Он оказался более многочисленным, чем деревянный посёлок, и поэтому здесь построили и клуб — длинный деревянный барак. В одном его конце была невысокая сцена и вешался экран, а в другом выступала будочка киномеханика с квадратным окошком.

Монтажники успели до морозов перекинуть большой автомобильный мост через порог, и теперь ничто не препятствовало общению двух сторон. В палаточном городке, где расселились в основном одинокие и всего несколько семей, приехавших последними рейсами «ОМика», варили самогон. Лысаков с матерью тоже жил в палатке, называемой общежитием для малосемейных, отличающейся от прочих деревянными перегородками и двумя печками в центре вместо одной, так как перегородки мешали расходиться теплу по всем углам. Начальник строительства сам много раз пытался найти нарушителя сухого закона, но, как рассказывал Юрка-вертолётчик, все их поездки заканчивались тем, что в газике невесть откуда появлялась трёхлитровая банка с самогоном. Эту банку он и приносил к дяде Семёну, и они тесной компанией, по-семейному — из приглашённых были только Роман Петрович и Васильев — за приятными беседами проводили выходной день.

В клубе нечасто показывали кино. Отопления в нём никакого не было, пар от дыхания и густой табачный дым пеленой закрывали экран, но это особо не мешало. Смотрели любой фильм громко, с комментариями по ходу действия, и требовали крутить всё больше фильмы летние. Особой популярностью пользовалась «Кавказская пленница». Пацаны обычно смотрели фильм с обратной стороны прозрачного экрана, полулёжа на сцене и прижавшись друг к другу.

В ноябре ударили настоящие морозы, за сорок, и кино показывать перестали: аппарат не крутился. Особо заинтересованные в культурном досуге даже ходили к начальнику строительства, убеждая его выделить на протирку аппарата спирт, чтобы люди могли полезно провести время и повысить свой культурный уровень. Но тот заявил, что спирта у него нет, а культурно время можно проводить и за чтением литературы и газет в библиотеке, которая к тому времени открылась в одной из палаток, и отправил ходоков к секретарю парткома. Тот, в свою очередь, определив из числа коммунистов агитаторов, обязал их по выходным проводить в палатках политбеседы и всякие встречи. Отца на ноябрьские праздники пригласили рассказать о том, как он воевал, и вернулся он очень довольный.

К новогоднему вечеру Вовка Лысаков с помощью Танечки-Ванечки создал ансамбль, в котором она играла на аккордеоне, он — на гитаре, Генка Горковенко — на кларнете, Лиля Гольфштейн — на скрипке, а Валерка Чайка — на балалайке.

Перед новогодней ночью на работе всем выдали по бутылке шампанского и вина. И пришло большое письмо от дяди Гены, который писал, что Полина пристроена хорошо, не перетруждается, освоила профессию повара, у всех на хорошем счету, а начальник обещает походатайствовать о её досрочном освобождении, но надо будет соответственно побеспокоиться, — он думает, рублей триста должно хватить. Ещё он писал, что носит ей передачки каждый месяц: поесть, что Тамара сварганит, и всё необходимое, чего закажет из вещей, — поэтому она не бедствует. Интересовался, как они устроились, как ведёт себя Сашка, потому что его Славка совсем от рук отбился: не знают, что с ним и делать — поперёк лавки уже не уложишь, выше него вытянулся… А Полина переживает, чтобы они между собой не ссорились и с Семёном жили дружно. А ещё она велела искать покупателя на дом, потому что возвращаться обратно не хочет, сразу поедет к ним на Север.

К Новому году отец получил премию, тут же пошёл на почту и отправил деньги дяде Гене, а следом — письмо, в котором просил сообщить телеграммой, если этого будет мало.

Но эти взрослые дела Сашку особо не интересовали. Конечно, лучше было бы, если бы мать жила с ними, но от этого проблем у него навряд ли стало бы меньше. А они то возникали, то исчезали сами по себе. Например, с появлением Вовки Лысакова Юлька словно забыла о Сашке. Сидеть она продолжала с ним и контрольные писала с его помощью, но не скрывала симпатию к новичку и непривычно просяще уговаривала того научить играть на гитаре. Лысаков согласно кивал головой, но ссылался на занятость и всё откладывал и откладывал: полная и грубоватая Юлька ему совсем не нравилась, он явно был неравнодушен к Ире Сверловой. Ира охотно болтала с ним, хотя подружиться не стремилась, но даже этого было достаточно, чтобы Кока бесился от ревности и доводил дурнушку Пантелееву, во всеуслышание объясняясь ей в любви. Та хлопала большими, круглыми, из-под очков, глазами, краснела прыщеватыми пухлыми щёчками и начинала беззвучно плакать. Это длилось до тех пор, пока за выбежавшую из класса в очередной раз заплаканную Светку не вступились Ира и тихонькая Малькова. И это так поразило Юльку, что она тоже сделала братцу внушение и сама сходила за Светкой в туалет, привела и заставила Белкина при всех извиниться и пообещать больше не обижать её.

Сашке тоже нравилась Ира, но она была выше него и из ребят явно выделяла тихого Эдика Огурцова, учившегося так себе. У Эдика была своя компания ребят помладше, с которыми он расчистил между домами площадку, залил водой, и получилось что-то наподобие маленького катка. Но коньков в посёлке не оказалось, и малышня каталась на подвязанных на валенки дощечках, больше дурачась, сбивая друг друга. И ещё он охотно помогал завхозу школы ремонтировать мебель и скоро стал незаменим при изготовлении рамок для наглядных пособий. Химичка Ольга Яковлевна пообещала ему учесть это при выведении годовых оценок.

Кока первый догадался, кто по-настоящему нравится Ирке, и, вызвав Эдика на крыльцо школы, криво улыбаясь, предупредил, что набьёт морду, если узнает, что они гуляют.

Неизвестно, откуда об этом разговоре стало известно директрисе — очевидно, что ни тот, ни другой ей ничего не могли сказать, потому что вместе вернулись в класс и все уроки не спускали друг с друга глаз, — но сразу после уроков их вызвали в учительскую. Капитолина Харлампиевна, придавливая в стеклянной ребристой пепельнице папиросу с полосками тёмно-красной помады, коротко и чётко сообщила, что, если только она узнает, что они подрались, оба враз вылетят из школы и ничьё заступничество ни одному из них не поможет.

— Невзирая ни на какие заслуги, даже если бы вы были орденоносцами, — сказала она, глядя в упор на Белкина. И грозно-вопрошающе уточнила: — Всё поняли?

Кока попытался что-то возразить, но она подняла руку и нервно замахала, отправляя их за дверь.

Кока рвал и метал, пытаясь выяснить, откуда она всё узнала, и наконец обозвал доносчиком Лысакова. И тогда Ирка призналась, что рассказала она, а если Белкин хоть кого-нибудь тронет, она добьётся, чтобы его из школы исключили.

Она выпалила это так зло, с такой ненавистью, что Кока даже опешил. Он сидел за партой, она стояла перед ним, глядя сверху вниз, прижавшись к крышке стола точёными ножками, обтянутыми капроном и заманчиво выглядывающими из-под коричневого школьного платья. Он переводил взгляд с её лица на соблазнительные ножки, масляно улыбаясь, и только когда Ирка почти закричала: «Ты всё понял?!» — словно очнулся, медленно распрямился, отчего сравнялся с ней, и, не до конца разогнувшись, удивлённо спросил:

— Так тебе этот глист нравится?

— Мне нравятся все мальчики, кроме тебя, — выпалила Ирка. — И я не хочу и не буду с тобой больше разговаривать.

Кока заулыбался, почесал коротко стриженный затылок, подержал возле лица руку, словно раздумывая, ударить или нет прожигающую его взглядом Сверлову, решил, что не стоит, хмыкнул, нарочито расхохотался.

— Нужна ты мне больно, за мной и получше девки бегают, — бросил он как смог презрительнее и, хлопнув крышкой парты так, что зазвенели стёкла, вышел из класса.

Это случилось перед Новым годом. На следующий день он в школу не пришёл, а ещё через пару дней уехал на соревнования со взрослой командой в Игарку, оттуда — в Норильск, потом — в Красноярск и вернулся только к концу января со множеством грамот за победы и первым спортивным разрядом. Привела его в класс директриса, которая объяснила всем, что он защищал честь управления строительства на различных соревнованиях и что начальник строительства наградил его похвальной грамотой, просила помочь наверстать пропущенные уроки и закончила фразой, что такими учениками школа гордится.

Кока сел на своё место рядом с Аркашей и свысока оглядел класс; задержав взгляд на Ирке, улыбнулся так, что было очевидно: она его уже не интересует.

Сашке было обидно за Ирку, она ему нравилась всё больше, но он почти не надеялся на взаимность и признался в этом Валерке, ожидая, что тот обнадёжит его. Но друг лишь отмахнулся, заявив, что в классе ни одной стоящей девчонки нет, другое дело в ансамбле, там сейчас много новеньких семиклассниц прибавилось, есть симпатичные. А ещё они с Лысаковым были однажды в женском общежитии в палаточном городке, так там есть такие девчонки! Вовка им весь вечер на гитаре играл. Целовались с одной… Фигуристая, самый цимус. И предложил:

— Пошли с нами, я познакомлю, научишься чему надо…

Сашка покраснел и отказался, перевёл разговор на охоту: куропатки совсем рядом с посёлком летали стаями, дядьке ружьё заказанное ещё не привезли, но он пообещал дать на разок своё. Валерка согласился, наметили на воскресенье. Но тут зарядили такие холода, что всё остановилось. Отец и дядька сидели дома, школьники тоже. Посёлок накрыл густой туман. Говорили, что мороз ниже пятидесяти, и печка топилась постоянно, непланово пожирая запасённый уголь. Подкидывать его приходилось и среди ночи, но тем не менее стены балка под утро покрывались изморозью, а спали они одетыми, набросив сверху на одеяла овчинные полушубки и откуда-то принесённый дядькой длинный тулуп.

Такими были конец января и начало февраля. А потом морозы ослабли, задержавшись на тридцати градусах, и тогда впервые Сашка увидел северное сияние: по чёрному небу плыли переливающиеся световые ленты, вызывая одновременно и восторг, и страх.

Строители начали навёрстывать упущенное, дядя Семён с отцом с работы возвращались ближе к полуночи и уходили, когда он ещё спал, да и в школе количество уроков увеличили, нагоняя отставание, и охоту пришлось отложить.

Начало марта принесло ветреную, но тёплую погоду, меньше двадцати градусов мороза, и вскоре после Международного женского дня начались каникулы. Валерка загорелся поохотиться на куропаток, но Вовке Лысакову пришла идея сходить всем вместе в лыжный поход. Вовка слышал от мужиков, что километрах в десяти от посёлка, на ближайшем притоке Хантайки, есть охотничья избушка, и там можно пожить пару дней.

Идею поддержал Валерка. Сашка тоже согласился пойти. К ним присоединились Эдик Огурцов и Димка Горбынь, из ансамбля — Генка Горковенко. Очень хотела пойти Лиля Гольфштейн, но её не пустили родители. Из девчонок изъявили желание Светка Пантелеева и Зина Малькова. Собиралась Юлька, но ей пришлось срочно лететь в Норильск на соревнования с Кокой в качестве психологической поддержки, и они пошли без неё. И без учителя. Собиралась с ними Танечка-Ванечка, но неожиданно заболела. Выдавая лыжи из школьного склада, она не скрывала своего сожаления и напутствовала девятиклассника Горковенко как самого старшего среди них, чтобы он следил за остальными и не позволял обижать девчонок.

День был как по заказу, всего около десяти градусов мороза, лениво падал крупный снег, настроение у отбывающих было задорное, у провожающих — завистливое: вдруг выяснилось, что желающих идти гораздо больше, но Танечка-Ванечка сказала, что ей выдали только восемь пар лыж и, даже если бы хотела, она ничем не смогла бы помочь. Кто-то из жаждущих бросился искать директрису, но её не оказалось ни в школе, ни дома, и, пока несчастные желающие и счастливые походники ожидали печального гонца, время приблизилось к обеду, и Горковенко, серьёзно отнёсшийся к своему старшинству, начал торопить всех, напомнив, что весенний день ещё не настолько длинен, а до темноты нужно обязательно дойти до зимовья.

Лихо, с криками, скатились по склону на берег Хантайки и почти сразу же, за первым поворотом, подняли большую стаю ослепительно белых, с чёрными бусинками глаз куропаток. Валерка, скинув варежки, захлопал в ладоши, засвистел, не в силах сдержать охотничий азарт, крикнул Сашке:

— Надо было ружьё взять!

Тот развёл руками: дядька и отец на работе, они даже не знают, что он пошёл в поход, ведь ещё вчера неясно было, идут или нет. Он оставил записку на столе, бросил в дядькин рюкзак булку хлеба, пару банок тушёнки, банку сгущёнки, немного чая да нож, а вот ружьё без разрешения взять не решился.

Генка Горковенко пошёл вперёд по нетронутой целине, сразу задав такой темп, что через пару километров всем стало жарко, а девчонки остались далеко позади. Эдик тоже приотстал, то ли поджидая их, то ли отдыхая, — это Сашка заметил, когда поднялся на крутой берег, отделяющий приток от реки.

Впереди уже торил по склону лыжню Вовка Лысаков, держа направление на выступающий береговой поворот, за ним, почти наступая на лыжи, шёл Валерка, и они были уже довольно далеко. Генка Горковенко, видимо, вспомнив о девчонках, остановился, пропустив Димку Горбыня, опершись на палки, стал рядом с лыжнёй, ожидая отставших.

Сашка подошёл к нему и тоже остановился, наблюдая за фигурами первых, уже пересекавших не очень широкую речку, за которой на том берегу виднелись деревья. Через пару минут он ощутил холод и только сейчас заметил, что снег уже не идёт, а по реке потянул низовой, поднимающий позёмку ветерок.

— Похоже, холодает, — сказал он.

— А я думал, мне кажется, — охотно откликнулся Генка. — Если Вовка точно рассказывал, то вот за тем поворотом должно уже быть зимовье.

Он ткнул палкой в сторону скалистого берега, на который уже медленно поднимались трое лыжников, почти сливаясь один с другим.

— Иди вперёд, мы с Эдиком с девчонками придём, — сказал Сашка, отмечая, что лыжники не движутся. — По лыжне быстрее и легче, а они там уже, похоже, выдохлись.

Генка посмотрел назад — девчонки с Огурцовым были уже недалеко — и встал на лыжню.

— Только идите все вместе, — сказал он. — Мало ли у кого что случится.

— Ладно, — махнул рукой Сашка.

Генка размашисто покатил вперёд и, когда к продрогшему вконец Сашке подошли девчонки с Эдиком, уже почти нагнал ребят. Девчонки тут же попадали на снег, тяжело дыша, стали умолять хоть немного отдохнуть, но Сашка поторопил их, показывая на затянутый пеленой, скатывающийся к горизонту солнечный круг и растирая щёки, опалённые усиливающимся ветром.

— Мороз будет, — поддержал его Эдик. И пояснил: — Тучи поднимаются. Если вызвездит, точно мороз ударит.

— Я уже замёрз, — признался Сашка, вдруг ощутив вызывающее страх беспокойство, и добавил: — Давайте просто пойдём не очень быстро.

Девчонки с неохотой поднялись, он встал перед ними на лыжню, пробежал несколько метров, пытаясь согреться, но это не помогло, и он уже быстро, как только мог, пробежал до берега и вернулся обратно, встретив девчонок и замыкающего Эдика на середине реки.

Идущих впереди ребят уже не было видно, они перевалили за склон. Бледный шар солнца неожиданно быстро стал заходить за торчащие пики заснеженных деревьев, которые виднелись на оставленном берегу, и он сменил замёрзшего Эдика в хвосте, а тот побежал вперёд. Девчонки шли медленно, но почему-то не мёрзли, и, пока взобрались на верх склона, Сашка снова не чувствовал ног. Теперь уже он рванулся вперёд по лыжне, уходящей круто вниз и обрывающейся на выступе, похожем на трамплин, и, неожиданно зацепив лыжу об лыжу, упал и только поэтому не свалился сверху на пытающихся выбраться из сугроба под уступом Вовку и Валерку. Поднявшись, он увидел, что ещё одна лыжня, не дойдя до скалы, отходит в сторону, и уже не спеша подкатился к краю, разглядел сверху всё ещё барахтающихся в снегу ребят и Генку Горковенко, стоящего поодаль и наблюдающего за ними.

Димка в это время одиноко брёл через реку к противоположному берегу, покрытому лесом. Потом и Генка, что-то сказав ребятам, заскользил по лыжне следом за Димкой, а Валерка остался рядом с Вовкой под выступом.

Сашка велел девчонкам идти за ним, объехал скалу по проложенной до него лыжне и скатился вниз, чуть не врезавшись в Вовку Лысакова. Тот стоял без лыж, провалившись по пояс в снег, а рядом Валерка пытался привязать шнурком от рюкзака отломанный носок к лыже.

— Сломал, — не ожидая вопроса, пояснил Вовка и, задрав голову, посмотрел в сторону скалы, с которой только что скатился. — Трамплинчик побольше, чем у спортсменов.

— Запросто мог расшибиться, — приподнялся с колен Валерка. — Давай надевай этот обломок и потопали.

Пока Вовка делал первые неуверенные шаги, подъехали девчонки, поохали, поахали, и парни отправили их с Эдиком вперёд, чтобы те протопили к их приходу избушку, потому что теперь идти придётся медленно и они, само собой, промёрзнут.

Вовка шёл мало-помалу, прихлопывая обломанной лыжей, порой пытаясь катиться на одной, падая, часто останавливаясь, чтобы Валерка подправил встающий поперёк обломок. Сашка несколько раз поджидал их, ёжась и поглядывая на тёмную полосу леса на берегу, обещавшую если не спасение от крепчающего мороза, то защиту от пронизывающего ветра. Эдик с девчонками давно уже скрылись среди деревьев вслед за Димкой и Генкой, которым Вовка сказал, что избушка должна быть где-то в этом лесочке.

Стало темнеть, заискрились первые звёзды, он вспомнил слова Эдика, но можно было и без примет не сомневаться, что мороз явно набирает силу. Он крикнул Валерке с Вовкой, что побежит вперёд, догонит ушедших и привезёт чьи-нибудь лыжи, и те поторопили его.

…Он догнал остальных в густом ельнике, куда нырнула вдруг лыжня, и уже было порадовался близкому теплу и безопасности, когда выкатился к брошенным на снегу лыжам и увидел ребят, вытаптывающих круг в глубоком снегу.

— Темно уже зимовьё искать, — пояснил Генка. — Будем костёр разводить. А где Вовка с Валеркой?

— Идут.

Сашка скинул лыжи и присоединился к ним. Потом, проваливаясь по пояс, они вшестером облазили весь ельник, добывая из-под снега сухие ветки. Их оказалось немного, но хватило для того, чтобы развести костёр, а Генка Горковенко отыскал и начал рубить стоящий в стороне сухостой, не забывая напоминать прильнувшим к разгорающемуся костру, что лучшая защита от мороза — это движение.

В просвете между кронами звёзды уже разгорелись вовсю, костёр грел только с одной стороны, заставляя их вертеться на месте и отнимая последние силы.

Генка наконец свалил сухостой, заставил их идти ломать сучья и разрубать на куски ствол, сам присел у костра, вытряхнул из ботинок спрессованный снег, но тут же вновь заставил ломать лапник.

— Ничего, переночуем, — успокаивал он растерянных ребят. — Я знаю, как нодью сложить. Это такой костёр из стволов. Горит медленно, а жара много. Все охотники зимой у таких ночуют. Лапника накидаем побольше, снег до земли протает — будет как в избушке, только без крыши.

Вдруг послышались голоса, и к костру вышли двое незнакомых бородатых мужиков с рюкзаками и ружьями за плечами.

Остановились, оглядели примолкших ребят. Повыше и постарше спросил:

— А чего ж вы друзей бросили?

И тут только Сашка вспомнил, что должен отнести лыжи Вовке.

— Далеко они? — спросил Генка. — Мы их не бросали…

— Да с километр, однако… Один там совсем идти не хочет.

— Лыжи надо отнести, — рванулся Сашка.

— Я сам отвезу, давай свои.

Генка нацепил лыжи, подхватил под мышку Сашкины и нырнул под чёрные лапы ельника.

— Да вы никак тут ночевать устраиваетесь? — удивился второй охотник, поменьше ростом, с рыжей бородой и весёлыми глазами.

— Собираемся, — сказал Димка.

— А к утру не меньше сорока будет, — веско произнёс он. — Помёрзнете, однако… Тут недалеко зимовьё.

— Мы к нему и шли, — заторопилась Светка, — только заблудились. А вы туда идёте? Вы нас не бросайте, возьмите с собой.

И замерла, вопрошающе обводя невидящим взглядом обоих — очки она сняла, они у костра потели.

— Туда идём, — помедлив, произнёс старший. И повернулся к товарищу: — Замёрзнут ведь… — После утвердительного кивка сказал: — Собирайте свои манатки и идите за нами по лыжне.

И мужики неспешно пошли сквозь ельник.

Ребята стали суетливо надевать лыжи, первым торопливо нырнул в ельник Эдик, за ним Димка, потом, спотыкаясь и падая, Светка.

— Очки надень, — посоветовала Зина. — И меня подожди, а то зайдёшь куда-нибудь. — И двинулась следом.

Сашка остался один без лыж.

Он огляделся, ощутив пугающее одиночество среди чёрной ночи, достал из рюкзака нож, засунул за отворот телогрейки, подошёл ближе к костру, бросил в огонь заготовленные ветки, откачнулся от затрещавшего, заискрившего пламени, и тут из ельника показался Димка.

— Ты вот что, у костра жди, за нами не иди, я тебе лыжи скоро привезу, — проговорил он. — Мужики сказали, что зимовьё недалеко.

— Подожду, — обрадовался Сашка. — Да и Валерка с Вовкой и Генкой вот-вот подойдут…

Димка исчез, а Сашка опять остался один.

Вокруг стояла тишина, было слышно только пощёлкивание искр и потрескивание деревьев, сжимающихся от мороза. Но ему казалось, что из темноты за ним наблюдает множество горящих звериных глаз, хотя охотники сказали, что в этих местах кроме песца, на которого они и ставили ловушки, да куропаток никого не встречали. Он подошёл к самому костру, стал постукивать носками ботинок друг о друга, пытаясь вернуть чувствительность пальцам и думая, как, должно быть, страшно остаться совсем одному.

…Он не знал, сколько прошло времени, но заготовленные ветки успели прогореть, и он, преодолевая страх, уже попытался притащить к затухающему костру сваленный, но так и не разрубленный сухостой, когда возле костра появился Валерка. Лицо его было белым как мел, ресницы и брови обмётаны инеем, и Сашка догадался, что тот обморозился, — захватив в варежку снега, стал оттирать ему щёки и нос, а Валерка непонимающе смотрел на него и молча кривился. И наконец произнёс:

— Вовка замёрз.

— Ты иди по лыжне, — сказал Сашка, глядя на чуть утратившие смертельную белизну щёки, не особенно вникая в сказанное, подталкивая послушного Валерку в спину, понимая, что больше он ничем ему не может помочь. — Иди, там где-то зимовьё. Охотники.

И Валерка послушно пошёл, а Сашка взялся за сухостой, крича от бессилия и размазывая по щекам тут же замерзающие слёзы. Потом бросился в ельник, стал обламывать зелёные ветки — за этим его и застал Димка. Он принёс лыжи, помог замёрзшему Сашке надеть их и, как он Валерку, стал подталкивать вперёд, рассказывая, что зимовьё рядом и там уже тепло, поэтому он и задержался, нужно было заготовить дров. А Валерку он встретил, и теперь они все дойдут.

— А Вовка? — спросил Сашка.

Димка ничего не ответил.

— Генка там с ним, — напомнил Сашка.

— Ты один дойдёшь? — спросил Димка.

— Не знаю, — честно признался он, с трудом преодолевая вдруг навалившееся желание спать.

Совсем не хотелось никуда идти, и он, еле передвигая ноги, как сквозь сон слышал подстёгивающий голос Димки: «Иди! Не останавливайся, иди!» — и пытался удержать падающее тело. Как долго это продолжалось, сказать не мог, потому что очнулся от того, что горело всё тело, и увидел перед собой рыжую бороду и красные ладони.

— Ну и этот жить будет, — услышал он и, почувствовав губами край кружки, стал глотать обжигающую жидкость, закашлялся, отвалился к стене, и кто-то подложил ему под голову телогрейку.

А потом в морозных клубах в дверном проёме появился Димка, и он услышал то же, что говорил лежащий на полатях и укутанный телогрейками, но всё ещё продолжавший дрожать Валерка:

— Вовка замёрз.

— А второй, постарше который, он где? — спросил мужик в клетчатой рубахе с засученными рукавами.

— Не знаю, — помотал головой Димка. — Я его не встретил.

— И лыжня никуда не отходила? — поинтересовался другой охотник.

— Не видел. Темно.

— Похоже, в посёлок побежал, — догадался первый. — Может не дойти…

…Генка дошёл.

Ранним утром обитатели самого крайнего к реке балка услышали, как кто-то скребётся в дверь. Хозяин удивился: никакой живности в округе не было, несколько собак, появившихся в посёлке, жили в палаточном городке и возле дизельной, — но на всякий случай вышел посмотреть.

— Гляжу, а этот парень сидит у порога. Без шапки, перчаток, лицо как у покойника, глаза пьяные. И бормочет: «Замерзают… лыжня…» Жинка говорит, беда стряслась, ну и побежала к начальнику…

Начальник строительства тут же снарядил спасательную экспедицию, которую возглавил Юрка-вертолётчик. С ним пошли несколько охотников. Уже при свете дня, а он выдался морозный, градусов тридцать, они быстро дошли до зимовья, застав путешественников в предстартовой суете. Охотники ещё на рассвете отправились проверять свои ловушки.

Особенно обрадовались спасателям девчонки. Светка даже расплакалась, уткнувшись в меховую куртку Юрки-вертолётчика.

Спасатели уже знали, что случилось. Они прошли мимо замёрзшего Вовки, обрадовались, что с остальными всё обстоит более-менее, хотя у Валерки отмёрзли кончики ушей и щёки и его надо было срочно доставить в больницу. Оказалось, что и у Сашки тоже прихватило пальцы ног, и их надо будет подлечить.

Спасатели выпили горячего чаю, заставили ребят поесть и надеть принесённые свитера и шерстяные носки, и все вместе пошли в сторону посёлка.

…Вовка Лысаков не дошёл до избушки всего полкилометра.

Спасатели накрыли его куском брезента, и проходившие мимо школьники видели только бесформенный тёмный ком на искрящемся на солнце снегу. Когда они скрылись за деревьями, оставшиеся спасатели уложили согнутое тело на брезент, брезент закрепили на запасной паре широких охотничьих лыж, настроили постромки и, меняя друг друга, потащили этот скорбный груз…

Через несколько недель, ещё по зимнику, Вовкина мать, поседевшая в тот день, уехала обратно в Сочи.

Школьный ансамбль остался без руководителя и гитариста.

Генке Горковенко ампутировали два пальца на левой и фалангу указательного на правой руке и кончики ушей. Он стал руководить ансамблем вместо Вовки Лысакова, хотя играть на кларнете и саксофоне, который привезли из Москвы, не мог. Зато отменно научился барабанить на ударных.

У Валерки на ушах и щеках со временем появилась новая розовая кожа.

Сашка тоже вылечил пальцы ног, но они теперь мёрзли даже в тёплую погоду.

Отец очень переживал за него. Когда по посёлку разнеслась печальная новость, он подумал, что замёрз именно Сашка. Сначала он заявил, чтобы больше ни шагу из дома, кроме школы, но спустя два дня, когда Юрка-вертолётчик пришёл с самогоном и они, выпив, вернулись в разговоре к случившемуся, послушался Семёна и Юрку, которые, услышав подробности похода от других участников, посчитали, что Сашка вёл себя правильно и, опять же, будет теперь знать, что в тундре надо быть ко всему готовым и учиться выживать. Правда, согласились, что, не появись охотники и не отведи ребятишек в зимовьё, всё могло бы закончиться гораздо хуже…

Школа долго гудела. Случившееся восприняли по-разному и учителя, и школьники. Кто-то считал всех выживших виновными в том, что произошло. Кто-то — чуть ли не героями. Танечка-Ванечка винила себя, что отпустила ребят одних.

Юлька и Ирка, не ходившие в поход, всех жалели и поплакали вместе с Зиной и Светкой и на похоронах Вовки.

Изменились и отношения ребят. Ходившие в поход стали ближе и внимательнее друг к другу. И когда Колька Белкин высказал удивление, оглядывая самого слабого — Сашку, — что с ним ничего не случилось, Димка Горбынь подошёл к нему и тихим голосом посоветовал заткнуться со своим никому не интересным мнением и впредь помалкивать. Кока было дёрнулся, но рядом с Димкой встали Валерка и Эдик, и он, не скрывая своего удивления, ретировался из класса.