Позади оставались тысячи километров, невообразимое пространство, заполненное бескрайней тайгой, болотами и озёрами, широкими и не очень реками, горными хребтами, большими городами и совсем малюсенькими деревеньками. Слившиеся до невидимости самолётные винты рубили морозный воздух за толстыми стёклами иллюминаторов, по проходу вышагивала улыбчивая и внимательная стюардесса, охотно откликавшаяся на любые просьбы, уютно устроившиеся в креслах пассажиры дремали или читали, а он всё никак не мог поверить, что ещё только вчера по бетонному краю будущей взлётно-посадочной полосы строящегося поселкового аэродрома шёл к раскручивающему тяжёлые лопасти вертолёту, а дядя Семён и мать махали ему вслед. И даже когда вертолёт оторвался от площадки и стал подниматься к белым пушистым облакам, отдаляя и уменьшая людей, чёрные машины, золотистые дома, реку и порог и, наконец, весь посёлок, потом медленно поплыл над пятнистой тундрой, ему казалось, что в этом гремящем металлическом воздушном корабле сидит не он, а кто-то другой, чьими глазами он может всё это видеть.

И в Алыкели, аэропорту Норильска, где стояли большие самолёты, которые он до этого видел только на картинке, идя на посадку с остальными пассажирами, он всё ещё не верил, что не очень настойчивая его просьба отпустить на лето на материк действительно возымела действие.

…Он настроился, что проведёт последнее школьное лето в посёлке, охотясь и рыбача, и придумывал аргументы, чтобы убедить дядю Семёна разрешать ему брать лодку, уже перевезённую выше порога, а насчёт желаемой поездки обмолвился просто так, когда рассказывал за праздничным столом, кто и где из его одноклассников собирается отдыхать. Практически все, теперь уже десятиклассники, уезжали на лето на материк.

Вместе отдохнуть у Жовнеров не получалось: мать только с Нового года вышла работать бухгалтером в управление строительства, ей отпуск был ещё не положен, а отец один ехать никуда не хотел.

Если бы не дядя Семён, скорее всего, Сашка остался бы в посёлке, но тот вдруг поддержал племянника, сказав, что парня стоит поощрить: девятый класс закончил с одной четвёркой по математике, стрелять научился, тайменя тоже взял, готовить и стирать умеет — вполне самостоятельный мужик, и нечего ему прозябать в посёлке, да и понятно желание встретиться со старыми знакомыми, себя показать… Половину денег на дорогу он добавит.

И тут же достал из кармана пухлый бумажник, отсчитал купюры. Полина попыталась остановить его, но Семён уже завёлся (может, коньяк сказался, а может, оттого что сидели по радостному поводу — его наградили медалью), стал убеждать, что дорога только кажется длинной, а на самом деле на самолётах это считанные часы, со всякими пересадками за пару дней можно добраться, и самое сложное — в Москве не запутаться, из аэропорта в аэропорт переезжая. Тут Иван вспомнил дядю Пашу и тётю Любу, сказал, что можно им телеграмму отбить, чтобы в Москве встретили и в Быково из Домодедово перевезли. Полине ничего не оставалось, как всерьёз отнестись к сказанному; она попыталась возражать, ссылаясь на возраст сына, но Семён заверил, что племяш в такие передряги уже попадал, не сравнить с дорожными…

Полина нет-нет да и окидывала сына пытливым взглядом — за год и три месяца, что она его не видела, он действительно сильно изменился, и она никак не могла к этому привыкнуть.

Вообще она долго привыкала ко всему, что отделяло её от того, что было с ней за прошедший год. Пока жила после освобождения у дяди Гены, под утро подскакивала, как по команде, хотя могла и полежать, никто не подгонял, убирала постель, шла на кухню, начинала готовить, не думая, понравится это тёте Тамаре или нет, и потом всё что-то делала, суетилась, словно никак не могла найти самое себя. И здесь ещё долго не могла привыкнуть ко всему, удивлённо разглядывая спящего мужа, белый низкий потолок, маленький домик на скале, в котором она теперь жила.

Не могла привыкнуть и к стремительно пришедшей зиме — казалось, только вошла в этот домик под желтеющими берёзами, а уже захолодало, замело, завалило огромными сугробами, — и к морозам, при которых нельзя вывесить постиранное бельё, потому что промёрзнет до ломкости, и к чудному и непонятному сиянию в небе. Её спасало только то, что в балке, где теперь они остались жить своей семьёй (Семён получил однокомнатную квартиру и жил там с какой-то женщиной), всё было запущено, и она долго вымывала, вычищала, подклеивала, подкрашивала, штопала, да ещё готовила завтраки, обеды и ужины, на которые через день забегал и Семён.

Чуть освоившись, она попыталась вернуться к прежним отношениям с сыном, указывая ему, что и как делать, требуя, чтобы садился учить уроки, но столкнулась с молчаливым непониманием. Сказала об этом Ивану, тот развёл руками: он тоже, пока жили без неё, за уроками Сашку почти не видел, но в его дела не вмешивался. Напомнил про поход, в котором одноклассник замёрз, а Сашка, по рассказам других, как мужик себя вёл. Семён от жалоб сестры отделался одним словом: «Вырос».

Это слово заставило её взглянуть на сына по-новому, и она увидела, что Сашка уже с неё ростом, начал басить, а под носом наметилась чёрная полоска, поесть или постирать что-либо не просит — сам приготовит, постирает. Но и не сообщает, куда уходит, надолго ли, а про школу вообще ничего не говорит; спросит она об оценках — ответит, а сам не похвастается, даже если и есть чем.

Обратила внимание и на друзей, неожиданно взрослых, на одноклассниц, которых уже иначе как девушками и не назовёшь. Согласилась, что, наверное, ей теперь нужно относиться к сыну иначе. Но так и не успела найти верный тон — с января Семён устроил её на работу: сумел убедить главного бухгалтера, которого знал с первых дней, с десанта, что невиновной отсидела. Кое-что она знала и умела, но здесь была другая, чем прежде, работа, большие объёмы, и с первого дня пришлось учиться, вникать, разбираться. Так что уходила она теперь вместе с Иваном, а приходила гораздо позже, и Сашка опять стал хозяином в доме, разве что обеды теперь готовила она.

…Несколько дней Сашка к разговору о поездке не возвращался, некогда было: одноклассники стали разъезжаться — провожали то одного, то другого. Чаще всего собирались у Алки Тихомировой, у неё родители работали на основных сооружениях, а там теперь началась запарка, обводной канал заканчивали, к перекрытию готовились, или у Ирки Сверловой, у которой отец вообще только ночевать приходил, а мать улетела в командировку в Красноярск.

Первым Валерка в свой Кокчетав сорвался вместе с родителями. Отец у него плотником был, но собирался после отпуска пойти в плотники-бетонщики на основные сооружения, там самые заработки после перекрытия начнутся, осенью. Он на Север исключительно заработать приехал и распыляться на всякую романтику не хотел. И сын у него жизнь понимает, добытчик растёт, горизонты ясно видит, без всякого тумана.

Потом Аркаша Распадин в Иркутск улетал. Собирались у Ирки, и все ребята вокруг неё вертелись, кроме Аркаши, которого Алка куда-то утащила.

У Зинки Мальковой вдруг парень выискался в Игарке. Она сказала, что прошлым летом познакомилась, когда плавали, а никто их вместе не видел. Зинка к нему отправилась, ее на «ОМик» проводили и с причала покричали, чтобы всё было как задумано. Ирка на этот счёт высказалась однозначно — мол, вернётся, как и Юлька, а потом так же через полгода уедет.

Пока добирались до посёлка по отгрейдированным дорогам, периодически шарахаясь к обочинам от ревущих МАЗов и КрАЗов, обсудили Юльку, которая живёт с бабушкой и дедушкой где-то в Крыму. Можно было бы, конечно, узнать, что с ней да как, но Колька Белкин в посёлке не появлялся — переехал в Красноярск и учится в школе со спортивным уклоном.

Сашка спросил Ирку о Веньке, и она сказала, что вот уже полгода они не переписываются, и, вообще, он ей совсем не интересен: в посёлке теперь много симпатичных парней, прохода не дают. Но замуж она не торопится — сначала окончит институт. Она собиралась на лето в Ленинград.

Эдик Огурцов уехал ещё в конце мая, как только похоронили отца — он у него был классным сварщиком, но сильно пьющим, и сгорел от спирта, — и никому свой адрес не оставил.

Светка Пантелеева собиралась ехать в пионерский лагерь под Красноярск пионервожатой или кем получится — знакомые её родителей обещали пристроить. Но она ещё точно не знала, поедет или нет, поэтому чувствовала себя то провожающей, то отъезжающей.

Алку одну родители никуда не отпускали, а сможет ли кто-нибудь из них поехать с ней, было неясно: отец на МАЗе работал, а у водителей самый заработок начался, мать — в технической лаборатории, она в отпуск пойти могла, но ехать без мужа не хотела.

Получилось, что сразу за Иркиными скомканными проводами (они с матерью в один день собрались, и попрощался с ней только Димка Горбынь, с которым она опять начала гулять) провожали и Сашку. Пошли к Алке, посидели весело, наговорили пожеланий, а потом разошлись по комнатам. Димка к Алке начал клинья подбивать, Сашка от Светки избавился, стал мешать. Димка посидел-посидел с ними, а потом и смылся куда-то. И Светка ушла. А они с Алкой заговорились, а потом целоваться стали. И Алка сама губы выставляла и смеялась не вовремя, и он смеялся — так у неё заразительно получалось.

Потом они всё прибрали и гулять пошли. На Хантайку к порогу сходили, по посёлку долго бродили, удивляясь, что он такой безлюдный, а когда он её к дому привёл, Алкина мать их встретила, сказала, что они с отцом с ума сходят и Сашкины родители тоже — уже утро скоро… Но ведь светло было, а часов с собой не взяли…

Больше с Алкой погулять и поцеловаться не удалось: назавтра он улетал. Знакомые дяди Семёна в Москву летели, они и пообещали за ним присмотреть. А там его должны были однополчане отца встретить.

Но Москва по метеоусловиям не принимала, их посадили в Горьком, и прилетели они в Домодедово в четыре утра по московскому времени: дяди Паши и тёти Любы среди встречающих не было.

Только что прошла гроза, взлётная полоса и здание аэровокзала блестели от дождя, на асфальте стояли лужи, и восток начал розоветь, отгоняя ночь дальше на запад. Остро пахло разнотравьем, и дышалось удивительно легко, отчего совсем не хотелось спать, и он готов был пешком идти до неведомого ему аэропорта Быково, откуда нужно было лететь в Смоленск. Но соседи в самолёте, пожилые муж с женой, норильчане, которые тоже ехали в Быково и пообещали знакомым дяди Семёна доставить его, взяли такси, и они вместе покатили вокруг просыпавшейся Москвы, наполнявшейся людьми и машинами. Глядя на тянущуюся по сторонам дороги стену ярко-зелёного леса, Сашка незаметно заснул. Проснулся, когда «Волга» остановилась на площади перед гораздо меньшим, чем в Домодедово, зданием, за которым виднелись небольшие самолёты, и послушно пошёл за новыми опекунами. Те провели его к кассам, убедились, что он взял билет до Смоленска, и заторопились на регистрацию своего рейса.

Его самолёт вылетал в восемь утра, и он погулял по площади и зданию вокзала, выпил в буфете чаю с пирожным, бдительно прижимая рюкзак ногами под столом, успел даже погреться на солнышке, удивительно ласковом по сравнению с их, заполярным, и наконец пошёл на посадку.

На этот раз самолётик был самый маленький, двукрылый, мест в нём было совсем мало, и те не все заняты. Он загудел, зачихал, засвистел винтом, побежал по бетону и взмыл вверх, устремляясь к низким облакам, накренился, открывая перед Сашкой панораму рассеянных между деревьями домов и улиц, мерно тарахтя, полетел на поднимающееся солнце и, вновь развернувшись, стал уходить к далёкой синеющей туче — край её Сашка видел в иллюминатор, видел и стрелки-молнии, пробегающие по ней.

Он стал разглядывать поезд, движущийся по рельсам, уходящим неведомо куда и приходящим неведомо откуда, машины, такие маленькие сверху, снующие и по широким асфальтированным, и по пыльным и узким просёлочным дорогам, неширокие речки и небольшие озёра, окаймлённые камышом, задерживая взгляд на малюсеньких фигурках рыбаков.

Самолётик ровно тарахтел, картина внизу медленно менялась: города и большие посёлки уступали место небольшим деревням, леса перемежались полями. Смотреть вниз стало неинтересно, и он принялся глядеть в открытую дверь кабины пилотов, где за их спинами виднелся кусочек приборной доски со всякими лампочками и тумблерами, а выше — край темнеющего неба.

Туча постепенно приближалась, становясь всё больше и больше, из кабины доносились неразличимые слова, которыми пилоты перебрасывались между собой и говорили кому-то, пробивающемуся сквозь неприятный треск радиоэфира. Самолётик начало трясти — сначала мелко, как на неровной грунтовой дороге, потом по-настоящему, как на ухабах разбитых лесовозами просёлков, мотор завыл, и он вдруг круто развернулся и стал быстро снижаться, держа курс на небольшой город внизу. Сашка прижался к стеклу, стараясь разглядеть его получше, и тут между крыльями вспыхнула ослепительная извилистая лента, и он потерял сознание…

Очнулся, когда самолётик катил по серой утрамбованной земле к маленькому зданию с надписью «Вязьма». Язык во рту был большим, тело — непослушным, ноги — ватными, он с трудом спустился на землю и побрёл к этому домику, испуганно глядя на тучу, наливающуюся зловещей синевой, беспрерывно рокочущую и выбрасывающую стремительные молнии.

Под крышей, среди суетливых пассажиров, он пришёл в себя, пристроился на скамейке между двумя полными тётками и задремал. Наверное, так и проспал бы отправку, если бы не проходивший мимо лётчик.

— Паренёк, — услышал он, и кто-то потряс его за плечо. — Лететь пора… Ты ведь с нашего борта, в Смоленск?

— Угу, — отозвался он, торопливо нашаривая рукой под лавкой рюкзак.

— Разряд видел? — вдруг спросил лётчик.

— Между крыльями… — поднял глаза Сашка, глядя в выбритое скуластое лицо. — А потом ничего не помню…

— Электричество, — непонятно произнёс тот и поторопил: — Пошли, сейчас взлетаем.

На этот раз небо было чистым, почти без облаков.

…И над Смоленском оно было таким же. И пока пылил на автобусе оставшиеся сто километров. И над Двиной, куда он первым делом, бросив в дедовом доме рюкзак, нырнул, смывая усталость многокилометровой дороги и впитывая силу ласковой реки, вдыхая острый запах сырого дерева, доносившийся вместе с визгом пил со стороны леспромхозовских цехов, и сладковатый запах солярки от стоящих у затона катеров.

Медленно вышел из воды, с волнением разглядывая лежащих на песке пацанов и девчонок и удивляясь, что не видит ни одного знакомого лица. И, уже поднимаясь по набитой множеством босых ног песчаной тропинке на берег, вдруг столкнулся со спускающимся Колькой Жбаном, которого, если бы увидел издали, не признал: тот остался такого же роста, теперь был даже чуть ниже Сашки, но заметно раздался в плечах. Он помедлил, убеждаясь, что не ошибся, и Колька остановился, уставившись на него светло-голубыми, словно выцветшими, глазами, что-то припоминая, и наконец скривил пухлые губы:

— Санёк, ты, что ли?

— Здорово, Коль.

— Откуда взялся?

— Да вот на каникулы прилетел…

— Это из Сибири вроде?… С предками?

— Один.

Колька помолчал, осмысливая услышанное. Его припухлое, с маленьким курносым носом лицо начало распускаться, и он заискивающе предложил:

— Пошли скупнёмся.

— Только что. А что, из нашего класса только ты остался? Ни одной знакомой физиономии.

— Почти… Ладно, купаться не буду.

Он торопливо поднялся по тропинке к дороге, остановился, поджидая Сашку.

— А заходи вечерком, — неожиданно произнёс Колька. — Пацаны с работы придут, посидим, а потом на танцы можно сходить.

— Посидим, конечно, — согласился Сашка. — Я подойду. К тебе?

— Ко мне, — радостно сказал Колька и ткнул рукой в дом через дорогу. — Вот же я живу.

— Я помню.

— Пойду искупнусь всё-таки. — И засеменил-покатился вниз по склону…

Дома уже все были в сборе, кроме Вальки — она в пионерлагере отдыхала, только вчера отправили. Дядя Миша почти не изменился, только высох, и рубаха на нём теперь как на пугале в огороде висела. Тётя Лиза какой была, такой и осталась, словно время её не брало, а Надька вытянулась и поглядывала на двоюродного брата без стеснения, с любопытством.

Сашка достал из рюкзака подарки: дяде Мише — набор крючков и лесок от дяди Семёна и оказавшуюся совсем большой тёплую рубаху от мамы, тёте Лизе — пушистый платок и отрез на платье, Надьке — коробку цветных карандашей. Для Вальки — готовальню. А ещё деньги, чтобы сами, чего хотят, купили… Тётя Лиза деньги и готовальню тут же прибрала в комод, назидательно сказав Надьке, что к школе надо будет всякого покупать, тогда и пригодятся.

Пока он купаться ходил, тётя Лиза уже рыбы пожарила, картошки отварила, сала нарезала, стол накрыла. Принесла из погреба и вишнёвой наливки, стала угощать да приговаривать, что совсем Сашку не узнать: вырос, возмужал, побелел от холодов… И всё всплёскивала руками, как это его одного Полина отпустила. А дядя Миша кивал, почти ничего не ел, только наливку потягивал и всё хотел что-то спросить, но тётю Лизу никак не мог опередить.

Сашка охотно рассказывал, что жить на Севере очень интересно. Похвастался, что у него своё ружьё есть, на охоту ходить совсем рядом, а рыба там в сто раз больше самой крупной, какая в Двине водится. А потом стал рассказывать про Семёнову лодку, про работу родителей, заработки (об этом дядя Миша спросил) — одним словом, всё обсказал, что их интересовало. Уже поднимаясь из-за стола, тётю Лизу попросил отутюжить рубашку новую белую, что мать положила, брюки и спать пошёл на Валькину кровать.

Хорошо, Надька разбудила, а то бы так до утра, наверное, и проспал. Оделся быстро, от ужина отказался, пообещал долго не гулять и к Колькиному дому пошёл.

По пути Любовь Сергеевну, бывшую классную, встретил, она как раз корову из пришедшего стада забирала. Сашку она не сразу признала, а потом тоже стала расспрашивать, как да что, про мать — работает ли, и надолго задержала.

Колька ждал его на лавочке. Они пожали друг другу руки и пошли к парому. Там, недалеко от Тимкиного дома, под раскидистой ивой, на травянистом склоне, закрытом от улицы густым кустом сирени, и расположились. Сюда и пацаны должны были подойти.

Сашка попросил, чтобы Колька рассказал, кто из одноклассников где. Вовка Короткий несколько дней как опять к своей родне в Ярославль укатил, после десятого класса собирается в мореходку поступать. Сашка огорчился: Вовку ему очень хотелось увидеть. У Петьки Дадона и Вальки уже две девчонки, и он совсем из дома не выходит, под каблуком. Тимка с Клавкой Мостовой, продавщицей из орсовского магазина, живут как муж и жена, хотя она его на столько лет старше. Все уже об этом знают, и даже Степан в тюряге. Грозится, когда придёт, головы им открутить. Венька Хренин сидит: по весне ножом солдатика на танцах пырнул. У них теперь тут недалеко военный городок — ищут склад какой-то, ещё с войны, что ли, разминировать собираются…

— Что-то ты про девчонок ничего не говоришь?

— А чего про них скажешь — гуляют себе, женихов приглядывают. Да мамки с них глаз не спускают. Катька уже и на танцы не ходит. Вокруг неё тут один курсантик крутиться начал с той стороны, почти каждый вечер гуляют. С родителями познакомился…

— А Беликова? — перебил Сашка: ему было неприятно слышать о том, что у Катьки кто-то есть.

— Опять укатила с папашей в экспедицию. Надька у нас теперь — не подступись, вся из себя городская, никто ей не нравится.

— Изменилась?

— Надька-то? Ну как сказать… — Колька окинул Сашку взглядом. — Вот ты вроде и изменился, и вроде такой же… Фигурка у неё теперь что надо, глазищи. Но строит из себя.

— А Катька?

— Да чего тебе они сдались? Сейчас на танцы пойдём, таких девок подцепим…

— А у тебя что, с Катькой ничего не вышло? — спросил Сашка.

— У меня?… У меня ничего и не было.

— Так она вроде в тебя втюрилась?

— А?… Так это давно было, когда ты ещё с нами учился… На большой стороне такие девахи есть! На мебельную понаехали из Витебска, уговаривать не надо. А Катька замуж хочет.

Сашка перевёл дыхание: ему вдруг стало радостно, оттого что у Жбана с Катькой всё разладилось. Неважно, что есть какой-то курсантик, на него ещё надо поглядеть. И на Надьку хотелось взглянуть — неужели так изменилась?

— Где же твои пацаны? — спросил он, глядя на противоположный, постепенно скрывающийся в сумерках берег. Как раз там, за сырзаводом, была городская танцплощадка. — Уже темнеет, танцы, наверное, начались.

— А какие пацаны? Тимка, наверное, опять Клавку тискает, мы с ним вчера здесь отсидели. Приблуда должен подбежать да Стас. — Прислушался. — А танцев ещё нет. Когда играют, тут слышно.

— Стас Нечипоренко? А он что, никуда не уехал?

— Папаня пристроил его на катер матросом. Перевоспитывает.

— Стаса?

— Тебя сколько не было? — вскинулся Колька. — Они с Хреном вместе тогда были, когда тот финкой. Стаса батяня отмазал. И Хрен — молодец, не выдал. Какие ещё новости… Нету. Разве что ещё Бронька пропал. Помнишь, тот, что полицаем был.

— Как пропал?

— Как раз на старый Новый год. С утра вышел, и больше его никто не видел. Сопчиха тут такой шмон навела, всю милицию на ноги поставила: мол, за батьку ему отомстили, утопили. Все полыньи, в которых бабы стирали, обшарили. Не нашли.

— Куда же он делся?

— Кто его знает. С ним ведь никто не водился.

— У вас тут перемен немало, — произнёс Сашка.

— Перемен? Да ну их…

Зашуршала сирень, и к ним пролез Стас. Сашка с трудом его узнал: он утратил свою округлость и лоск, вытянулся, явно обогнав ростом и Сашку, и Жбана; из-под клетчатой рубашки выглядывали чёрные от загара грудь и ключицы. Стас с любопытством пригляделся к Сашке, наконец узнал и искренне удивился.

— Тю… Жовнер, что ли? Откуда взялся?

— Отдыхать он приехал, из Сибири. Один, — поторопился объяснить Колька-

Время за разговором прошло незаметно, и с противоположного берега уже стала доноситься музыка. Пока переплыли на пароме реку и дошли до танцплощадки, Стас и Колька, забыв про Сашку, обсуждали каких-то девок с мебельной фабрики. В аллеях парка перед танцплощадкой стали здороваться со знакомыми пацанами, останавливаясь и представляя Сашку, который приехал из самой Сибири… Мимо пробегали группками девчонки в праздничных платьицах, и с ними тоже здоровались и тоже кричали, что это их бывший одноклассник, который теперь живёт на краю земли. Девчонки, в отличие от пацанов, проявляли явное любопытство, окидывая его оценивающими взглядами.

На танцплощадке заиграл духовой оркестр, выдувая какой-то вальс, и тут Сашка увидел Катьку.

Она шла под руку с невысоким, вровень ей, пареньком в военной форме, перетянутой широким армейским ремнём. Лицо у него было круглое, одновременно и важное, и настороженное, левую руку он держал на одном уровне, словно она не принадлежала его телу и жила совершенно отдельно от него. За неё уцепилась Катя. Сашка решительно шагнул вперёд, в полосу света от покачивающегося фонаря, и встал перед парочкой.

— Тебе чего? — Курсант весь сжался, напружинился, но руку не опустил, продолжая всё так же поддерживать Катькину.

— Здравствуй, Катя, — сказал Сашка, глядя ей в глаза, и, выждав, когда в них удивление сменилось любопытством, подтвердил: — Да, это я…

— Санька?… — искренне обрадовалась она и, повернув голову к ухажёру, пояснила: — Серёж, мы вместе учились до седьмого класса. Потом он уехал в Сибирь. — И уже с явным интересом взглянула на Сашку, который теперь был ростом ничуть не меньше её курсанта. — С родителями приехал?

Он ожидал совсем другого. Ожидал удивления, слов о том, что он изменился, ведь и она тоже за эти два года стала другой. Только прежней осталась коса, которую она то перекидывала назад, то теребила на груди. И ещё ему хотелось с ней погулять по знакомым аллеям, посидеть на крутом берегу Двины, глядя на огни на противоположной стороне, рассказать о том, что с ним произошло за эти два года. И узнать, что случилось у неё, но его очень отвлекал курсант. Сашка оглянулся в надежде, что Стас и Колька рядом и уведут того, но их не было видно. И он зачем-то спросил:

— А Нади нет?

— Нади? Она же с отцом в Ленинградскую область уехала. — Неожиданно игриво спросила: — Соскучился? — И пояснила молчаливо стоящему курсантику: — Они дружили в детстве.

Тот понимающе кивнул и решительно потянул её за собой, в сторону танцплощадки. Сашка пристроился рядом, не зная, что делать, брякнул, стараясь не замечать курсанта:

— Давай потанцуем.

— Ты меня приглашаешь? — Катька вытащила свою руку из-под руки ухажёра и произнесла, глядя куда-то мимо них: — Хорошо. — Повернувшись к растерянному кавалеру, сказала: — Мы немного пошепчемся, и я вернусь.

Сашка решительно взял её прохладную руку, повёл в гущу танцующих, и тут оркестр перестал играть.

— Жаль, — засмеялась Катька и добавила: — А ты какой-то совсем другой…

— Какой?

Он продолжал держать её за руку, и они стояли в центре пустеющей площадки. Она потянула его к краю, он пошёл за ней, задыхаясь от ощущения этой близости. Остановились у ограды, спрятавшись за спинами ожидающих нового танца, и он молил только об одном: чтобы их не разыскал курсантик.

— Ты стал таким взрослым… Наверное, оттого, что там холодно.

— От переживаний, — неожиданно брякнул он и, увидев Серёжу, который был совсем рядом, заторопился. — Может, просто уйдём? Погуляем, поговорим?

Она тоже заметила Сергея, пробирающегося к ним, и вдруг потянула Сашку за собой, заскользила между стоящими к центру площадки. Тут оркестр снова заиграл, всё пришло в движение, и Сашка решительно прижал Катю к себе, стал шептать в пахнущее ландышем ушко, что никогда не забывал её, и Двину, и городок, хотя за эти годы так много всего произошло, и они уже не маленькие, поэтому им есть о чём поговорить…

Катька кивала, чуть не касаясь щекой его щеки, и шептала, что Надька была бы рада его видеть, и она тоже рада. Им обязательно надо поговорить ещё, но только не сейчас, не сегодня, потому что Серёжа обидится, а она ему обещала…

— А ты надолго приехал?

— Не очень, — сникшим голосом отозвался Сашка, не в силах понять, почему она отдаёт предпочтение какому-то курсанту, и с нежеланием выпуская выскальзывающую узкую ладонь.

Катя, полуобернувшись, помахала ему рукой и заторопилась к ожидающему у ограды насупленному Серёже.

Сашка перешёл на противоположную сторону. Хотел спуститься, разыскать пропавших ребят, но тут к нему подошла невысокая девушка с каштановыми волнистыми волосами, обрамляющими маленькое личико, положила руку ему на плечо и, вскинув зелёные смеющиеся глаза, произнесла утвердительно:

— Дамский танец.

Он послушно пошёл за ней, пытаясь отыскать взглядом среди танцующих Катю, но девушка сама повела, умело лавируя, не позволяя ему наступить ей на ноги, и он наконец заметил её, обхватил удобнее, сказал:

— Давайте знакомиться, я — Александр…

— А я — Женя. Я вас прежде не видела.

— Я только сегодня приехал.

— С корабля — на бал, — улыбнулась она, вскинула глаза, поймала его взгляд и долго не отводила. Наконец спросила: — Издалека?

И, не ожидая ответа, легко развернулась, повела его в другую сторону, и он стал стараться, чтобы не сломать этот удивительно лёгкий танец, одновременно пытаясь лучше разглядеть свою партнёршу.

Густые, отливающие солнцем волосы ему понравились. И даже несколько веснушек на маленьком лице со вздёрнутым носиком вызвали умиление. Но больше всего — глаза, в которых заплясали лукавые искорки.

— Издалека, — в тон ей повторил он.

— Учитесь?

Он удивлённо взглянул на неё.

— В каком смысле?

— А я в университете, в Ленинграде…

— Нет, я из Сибири приехал, — уклончиво отозвался он.

— Из Сибири?… И у вас здесь знакомые?

— Мы здесь жили.

— А я отдыхать приехала к тётке и сестре. Уже неделю здесь.

— Нравится?

— Да. Река тёплая, город тихий, сонный… Маленький… Здесь, наверное, все друг друга знают?

В это время оркестр перестал играть, и она торопливо добавила:

— Вы, наверное, тоже с моей сестрой знаете друг друга?

— Может быть, — неуверенно отозвался он, хотя никого из тех, кто был сегодня на танцплощадке, не знал.

— А вот сейчас и проверим.

Женя взяла его за руку и решительно повела к группе девчонок, стоящих возле оркестровой площадки. Сестра, которую звали Верой, оказалась смешливой болтушкой, они быстро разобрались, что жили на разных берегах, учились в разных школах, но тем не менее Вера вспомнила, что, вполне вероятно, на какой-нибудь олимпиаде могла его видеть, и Сашка припомнил единственную, на которой случайно оказался, в седьмом классе, по алгебре. Но Вера помотала головой: она на химической была, к тому же на два года старше, а теперь вот учится в Ленинграде и отдыхать привезла с собой сестру.

Болтать с ними было легко, словно они уже давным-давно знают друг друга, и Сашка не заметил, как простоял рядом вальс. На медленное танго он сам пригласил Женю. На этот раз обнял её уже по-настоящему, прижав к себе так, чтобы чувствовать гибкое и лёгкое тело, и прошептал ей на ухо:

— А я сегодня мог погибнуть…

— Как? — Она даже остановилась. — Тонул?

— Почему тонул?

— Потому что я плохо плаваю и очень боюсь утонуть, — неожиданно призналась она.

— А я боюсь электричества, — разоткровенничался он. — Когда был маленький, сунул палец в патрон. А потом однажды с другом мы нашли провод под напряжением, он его взял, а я за него. Хорошо, что мужик какой-то мимо проходил, нас откинул… А сегодня в наш самолёт молния ударила. Я даже сознание потерял.

— Бедный Сашенька…

Она произнесла это таким голосом, что Сашка не выдержал, коснулся губами её щёчки, пахнущей молоком, мёдом и чуть-чуть — весной.

Она подняла руку, провела ладонью по его щеке, глядя в его лицо, и на этот раз зелёные глаза были вопросительно распахнуты. Он на мгновение прикоснулся своими губами к её приоткрытым, и она опустила голову.

— Но с вами ничего не случилось?

— Мы сели на вынужденную в Вязьме, это недалеко от Смоленска, грозу переждали и полетели дальше.

— Хорошо, что с тобой ничего не случилось, — сказала Женя.

— Давай уйдём, — предложил он, — погуляем по городу. Я два года в нём не был — интересно, что изменилось…

— А я здесь ничего не знаю, мы с Верой только на пляж ходим. И дома в основном лежим, загораем в саду… Давай, только сестру с собой возьмём.

— А может, без неё? — неуверенно предложил он.

— Хорошо, тогда я ей скажу, чтобы не искала меня.

Танец закончился, они подошли к Вере, которая уходить с танцплощадки не собиралась, она согласно покивала на все предложения Жени, и они быстро сбежали вниз, пошли по аллее к выходу из парка.

Сашка предложил сразу же переехать на свою малую сторону, потому что на большой Женя уже кое-что знала, а вот где он жил, хотела узнать.

Он повел её к их бывшему дому. Постояли на мостике над ручьём, на котором первый раз поцеловались. Потом заглянули в школьный двор, Сашка показал окна своего седьмого «Б», с удивлением отметив, что обо всём рассказывает как о чём-то далёком и совсем не относящемся к нему…

Потом они опять вернулись на большую сторону, и по пути к её дому Сашка рассказал о Севере. Женя искренне переживала, слушая его рассказ о походе, переспрашивала о том, что видели во время поездки на катере по Енисею, и соглашалась, что Сибирь — это очень-очень далеко, но вполне возможно, что после университета она уедет туда работать. И Сашка к месту вспомнил об Ирке, которая тоже коренная ленинградка, а живёт на Севере, и ей нравится.

Потом Женя сказала, что уже поздно. Они долго целовались, стоя у калитки дома, где она жила, и, расставаясь, так приникли друг к другу, что не хватило дыхания. Она выскользнула из его объятий, оставив волнующий запах весны, и прошептала, что на следующие танцы обязательно придёт и они там встретятся…

Сашка шёл по тёмным улицам родного города и с трудом сдерживал переполнявшую его радость от того, что будет впереди…

Возле дома его ждали Колька со Стасом. Стас тут же кинулся навстречу, взмолился:

— Выручай, Санёк, будь другом.

— Что случилось?

— Выручай, только ты можешь. Надо вместо меня сходить за плотом. Три-четыре дня…

— Толком объясни.

— Я же тебе говорил: батя его перевоспитываться на катер пристроил. Чтобы узнал цену трудовому рублю и не болтался по городу, — вмешался Колька. — Завтра ему плыть за плотом, а потом вниз, до Витебска.

— Ну и что?

— А ему Светка предложила завтра вечером поехать на пару дней к её деду на пасеку.

— Мёдом объедитесь, — с усмешкой сказал Сашка.

— Выручай. Сходи за меня в этот рейс.

— А что, Колька не может?

— Да меня кэп близко не подпустит к катеру. Я же с Венькой Хреном дружил, и теперь меня начальник конторы приказал даже на территорию не пускать.

— А Стаса?

— У него батя — тоже начальник, договорился.

— Ладно, чего про батяню… Я кэпа уговорю, — продолжал просительно убеждать Стас. — Знаешь, как отдохнёшь на реке… Насмотришься на девчонок, их по берегам не счесть. Тебе же нет разницы, где отдыхать…

— Я, вообще-то, обещал на танцы прийти.

— Успеешь.

— Да не успеет он на следующие, — возразил ему Колька. — Соглашайся, Санёк.

— А если кэп упрётся?

— Куда он денется: ему матрос нужен, а где ещё возьмёт? Завтра с утра отплывать, — обрадовался Стас, принимая его слова за согласие. — Я к шести часам за тобой забегу. Ты же здесь, у дядьки, живёшь? — Сашка кивнул. — Вот и прибегу, отведу на катер, кэпу скажу, что приболел.

— Ладно, — согласился Сашка. — Тогда я пошёл, выспаться надо.

…Стас разбудил на рассвете. Он совсем не спал, и оттого глаза у него были красные, лицо припухшее, так что болезнь выглядела правдоподобно.

Кэп, седовласый и невозмутимо спокойный мужик, молча выслушал длинные слёзные объяснения Стаса, окидывая оценивающим взглядом Сашку, одетого в рубашку с короткими рукавами и узкие старенькие, но чистые брюки, и корзину, в которую тётя Лиза положила шмат сала, хлеба, лука, жареной рыбы. Наконец проронил сквозь прокуренные до желтизны усы:

— Лечись, коль так уж.

И, повернувшись, глядя теперь уже только на Сашку, спросил:

— Плавать хоть умеешь?

Стас сказал кэпу, что он приехал с Севера и мечтает пройти на катере по реке.

— Я вообще здесь родился и вырос, — сказал Сашка.

— Чего-то я тебя не припомню, — прищурился кэп и закурил папиросу. — Чей будешь?

— Жовнер.

— Не слыхал.

— Мать у меня — Полоцкая… Полина Ивановна.

— А, дочка Ванькина… Так бы и говорил.

— Я пошёл? — вопросительно произнёс Стас.

— Иди, болезный. Батьке-то ничего не говорить, али как?

— Ничего, Евсей Леонардович.

Стас уничижённо глядел снизу вверх на кэпа.

— Ладно. А с товарищем сам потом поделишься зарплатой.

— Само собой, — заторопился тот.

— Разберёмся, — сказал Сашка, поднимаясь на борт катера, пахнущего соляркой и горячим металлом.

Катер был средний, поменьше «Гидростроителя Хантайки», но и не маленький. И команда тоже из трёх человек: кэпа, механика и матроса. Жили все в одном кубрике, маленьком, только-только на троих, и камбуз был чуть больше гальюна. Но бежал катерок довольно быстро, и уже через полчаса город остался позади, а мимо потянулись поросшие орешником и ивняком берега.

Сашка познакомился с Костей, недавно демобилизовавшимся из армии бывшим танкистом, тут же исчезнувшим в грохочущем чреве катера, разделся в кубрике до плавок и пристроился на носу, разглядывая берега (кэп сказал, что его работа начнётся позже, когда зацепят плот), подрёмывая и грезя о том, что будет, когда он вернётся из этого неожиданного плавания.

Река становилась всё уже, берега поросли низким кустарником и деревьями, потом потянулся сосновый бор на крутом песчаном берегу, и вдруг проплыл мимо одинокий дом над самой кручей, под кронами деревьев. Поднявшийся на палубу Костя пояснил, что этот дом построили в прошлом году чудики, московские профессора, муж с женой. Вроде они когда-то были геологами, до пенсии чего-то открывали в тайге, потом учили студентов, а теперь здесь живут.

— Надо же, в городе не могут, — мотал он кудлатой головой, морща перепачканный в мазуте нос. — Да я бы в Москве за милую душу жил, из неё никуда б и не выезжал. Асфальт — сапог не надо, транспорт — куда хочешь, туда и поезжай, а в метро прямо дворцы. В магазинах всё есть. Я из армии через Москву проезжал, только и мечтал: пожить бы в столице. А они, видите ли, не могут. — Он скривил рот. — Понятно, старички уже, соображают плохо.

Покурил, сообщил, что скоро река совсем узкой станет, а там уже недалеко леспромхозовские затоны. Оттуда и потянут плот.

Сашку окликнул кэп, велел палубу промыть. Он с удовольствием этим занялся, не жалея воды, поднимаемой ведром на верёвке из-за борта, шлёпая босыми ногами по охлаждённому железу.

Солнце уже стояло в зените, когда приткнулись к травянистому болотистому берегу, рядом с лодочной привязью, напротив виднеющихся на пригорке поодаль домов. Самый крайний был явно бакенщика, возле торчали шесты и бакены. Оттуда и поковылял в их сторону кривоногий мужичок в замызганной клетчатой кепке и резиновых сапогах.

— Здоров, Евсей! — издали прокричал он неожиданно звонким голосом. — Моё хозяйство там везде на месте?

— Стоят! — отозвался кэп, подходя к трапу и поглядывая в сторону мужиков, суетящихся выше по течению среди плавающих брёвен. — Что, плот сбить не успели?

— Не успели.

Бакенщик ловко вскарабкался по спущенному трапу, присел на бортик, взял у кэпа папиросу, затянулся, выждал паузу.

— Однако заночевать вам придётся.

— Они мне все планы срывают, — несильно расстроился кэп. — Я к вечеру как раз бы до города дошёл.

— Ничего, план нагонишь. Плот возьми хороший.

— Вода малая, — задумчиво произнёс кэп. — Ястребская головка совсем узкая, завести может, ежели длинный.

— На пару гленей…

— На пару, пожалуй, возьму.

— Так я им скажу, чтобы сбили, — привстал мужичок.

— Скажи. На пару, не больше. И чтоб по зорьке выйти.

Бакенщик скатился по крутому трапу и запрыгал-побежал к рабочим, орудующим баграми и, как теперь разглядел Сашка, вяжущим проволокой из брёвен полотна плотов, растянутые вдоль берега.

— Пошли обедать, — сказал кэп и, гремя сапогами, стал спускаться на берег.

Костя торопливо ополоснул руки, вытер о штаны, скомандовал:

— Айда, матрос!

По пути он объяснил, что на лесных складах есть столовая леспромхозовская, кормят там сытно и, ежели вот так, как сегодня, задержка по их вине, команду катера — бесплатно.

— Так что, Санёк, готовь пузо: про запас наедимся.

Столовая оказалась деревянным домиком, разделённым пополам: на одной половине стояла большая печка, а на другой — длинный деревянный стол. Полная краснощёкая немолодая повариха молча поставила перед ними чугун со щами и макароны с мясом на большой сковороде. И куда только в него лезло, но ел Костя точно за двоих, а то и троих. А вернувшись на катер, он бросил в тенёк на палубе замасленный матрас и тут же захрапел. Кэп тоже ушёл отдыхать — в кубрик, а Сашка взял общую удочку и, сидя на корме, стал ловить на хлебный мякиш небольшую плотву и уклейку.

Скоро откуда-то от домов появился большой и неспешный чёрный кот с серыми подпалинами по бокам. Он присел на берегу напротив и не торопясь, словно так и должно было быть, стал есть откидываемую ему рыбу. Временами Сашка отрывал взгляд от поплавка и смотрел, как бродят по реке рабочие, отлавливая новые брёвна, периодически скатывающиеся с лысого, вытертого до блеска склона выше по реке, откуда доносилось урчание трактора. Поймав, подгоняют их другим, скручивающим толстой проволокой одиночные брёвна в плотную, покачивающуюся на мелкой зыби волнистую поверхность. Плот всё увеличивался, вытягиваясь длинной лентой и приближаясь к катеру, солнце уходило за вершины деревьев, кот наконец наелся и медленно, зигзагами, выбирая пологие места, побрёл вверх по склону.

Сашка собрал удочку и поднялся вслед за котом.

В деревне оказалось всего шесть, не считая столовой, бревенчатых домов, возле которых не было видно ни одного человека. Мимо них тянулась разбитая лесовозами, с колеями по колено, но сейчас сухая и пыльная дорога. Откуда-то вывернулась пара разомлевших от жары мохнатых собак, которые какое-то время брели за Сашкой следом, но потом отстали и завалились в тень. Знойно жужжали пчёлы, порой наскакивали слепни, и он, вяло отмахиваясь сломанной веточкой берёзы, никак не мог решить, стоит идти дальше или можно уже поворачивать обратно.

За последним домом дорога пересекала полянку, на которой в высокой траве паслись шесть коров, и снова исчезала среди деревьев. Оттуда доносился звук пилы, сменяемый тягучим гулом падающих деревьев. Когда пила смолкала, были слышны и рокот трелёвочника, и нечёткие голоса людей, перекликающихся между собой, поэтому невидимую леспромхозовскую делянку Сашка представил точно такой же, как в Немыклях…

Вернулся на катер и решил уже по-настоящему порыбачить, чтобы наловить на уху. Походил по берегу, забрасывая удочку в уловистые, на его взгляд, места, но ничего путного не попалось. Если бы не бакенщик, он же по совместительству учётчик, принёсший двухкилограммовую щуку, ухи не получилось бы. А так посидели вечерком у костра, покалякали о засушливом лете, отчего река всё мелеет и мелеет и надо в оба глядеть и бакенщику, и капитану, о слабой рыбалке, леспромхозовских делах, новом начальнике сплавной конторы (Гордеев добился своего, уехал, и теперь был новый, из бывших фронтовиков, здешний, смоленский, взялся круто за дисциплину), порядили, успеют или нет мужики сбить плот к утру, и пораньше легли спать, чтобы с зорьки не зевать, потому что день будет уже по-настоящему рабочий.

Сашка уснул сразу и спохватился вместе с остальными ещё потемну. Плот был готов. И кривоногий бакенщик-учётчик уже вертелся на берегу, подпрыгивал на плоту, проверяя буксировочные тросы, направляя их, пока катер на самых малых отходил к фарватеру. И потом, когда плот тронулся и начал отлепляться от берега, переламываясь гленями, он и остальные мужики суетливо бегали, подталкивая баграми брёвна то тут, то там, и наконец отстали, остались стоять по пояс в воде, провожая взглядами уходящий, извивающийся, как огромная змея, плот, и кэп пару раз подал им сигнал, что всё в порядке. Этот же сигнал относился и к Сашке, стоящему на плоту, тоже с багром в руках, чья работа теперь только начиналась.

В первый день его главной обязанностью было смотреть, всё ли хорошо сделали рабочие, плотно ли сбиты глени, не вырывается ли какое бревно из связки, и он несколько раз прошёл по плоту из одного конца в другой, то отдаляясь, то приближаясь к натужно мечущему воду из-под кормы катеру. В самом конце плота совсем не было слышно рокота мотора, лето вокруг звенело, ветерок доносил аромат трав и настоянный на тепле терпкий сосновый запах, отчего хотелось петь и прыгать, и он прыгал с бревна на бревно и почему-то пел про ангарских девчонок, танцующих на палубе, и выделывал непонятные коленца, пока не поскользнулся и не разбил ногу. Теперь уже ходил по плоту осторожно, деловито осматривая даже самые надёжные на взгляд глени и ощущая непостижимое своё единство и с этими берегами, поросшими лесом, и с бакенами, остающимися по сторонам, и с коричневатой, безостановочно катящейся куда-то водой. Солнце поднималось всё выше, становилось всё жарче и жарче, он уже несколько раз нырял с плота и плыл рядом, соревнуясь с катером, лежал на пахучих покачивающихся брёвнах, снова купался…

В обед приплыл на лодке, привязанной к катеру, Костя, привёз в солдатском котелке перловую кашу с куском мяса и компот в бутылке из-под водки. Подождал, пока Сашка поест, поинтересовался, все ли глени надёжно стянуты, и предупредил, что скоро будет головка — извилистый и узкий перекат, а плот нынче длинный, и лучше ему отойти назад: если какие брёвна выбьет, то, может, поймает, но, ежели начнёт гленя дыбом вставать, кэп приказал не лезть, лучше в воду прыгать и плыть к берегу. Сашка покивал, не вникая в смысл и припоминая Ястребскую головку, на которой они с Вовкой Коротким пытались ловить, но так ничего и не поймали. Спросил у Кости, нет ли на катере дорожек: можно было бы распустить с плота — глядишь, щук наловили бы. Костя шлёпнул себя по лбу, оставив мазутное пятно, и пообещал в очередной раз, когда приплывёт, привезти пару дорожек.

— Только их не везде надо распускать — знаешь, как обрывает. По глубине. И к вечерку — днём щука дремлет. — И поплыл обратно, ещё раз напомнив, чтобы в случае чего не лез на рожон.

Ястребская головка оказалась совсем не страшной, так — чуть побыстрее течение и кое-где буруны над камнями; кэп вписался в фарватер, только хвост слегка занесло, и крайнее бревно последней глени глухо стукнулось о невидимый камень, оставляя на нём кору, пропищало, побилось, но так и не вырвалось из связки, хотя Сашка на всякий случай подскочил, воткнул в вертящееся бревно багор и постоял, пока плот не вытянулся прямой линией.

Катер посигналил, поравнявшись с первыми домами города. Сашка отложил багор, перешёл в центр плота, теперь точно зная, что надо делать, и первых окраинных купальщиков отгонял вполне успешно, перебегая с глени на гленю. Но с пляжа их кинулось к плоту с десяток и к передним, и к задним гленям. Он метнулся туда-сюда, понял, что нигде не успеет, и пошёл неторопливо по плоту, по пути покрикивая на пловцов, из-под руки оглядывая берег, пытаясь разглядеть знакомых. И Сашке показалось даже, что он увидел Женю, и тогда он заторопился к хвосту, желая убедиться, что это она, и не обращая внимания ни на оставшихся ныряльщиков, ни на опасные изгибы плота, лавирующего среди берегов. Понять, Женя это или нет, он так и не успел, однако на всякий случай отчаянно помахал, надеясь, что она его разглядела.

Остался позади пляж, затон, последние дома, военный городок, которого два года назад не было, исчезла деревня Красная, и Сашка понял, что останавливаться они не будут и он не встретится с Женей, как планировал.

Солнце уже скатывалось к горизонту, но грело ощутимо. Он ещё раз окунулся, лёг на тёплые покачивающиеся брёвна на последней глене, слушая плеск воды, хлюпающей между брёвнами, стал глядеть в бледно-голубое бездонное небо без единого облачка, ощущая, как наполняется силой его тело… И вновь мысли вернулись к Жене, потом к Катьке, почему-то вспомнилась Ирка Сверлова, которая сейчас в своём Ленинграде. И может, в это время лежит на берегу Невы и так же смотрит в небо.

По берегам картофельные поля сменились берёзовыми перелесками, а потом начался настоящий большой хвойный лес, тянувшийся на много километров, и где-то в нём был пионерлагерь, в котором когда-то отдыхал Сашка, и он вспомнил пионервожатую Лику…

Хотя солнце стояло ещё высоко, катер вдруг стал забирать к левому берегу и за поворотом вошёл почти в стоячую воду длинного омута, ткнулся носом в песчаный берег. Пока первая гленя приближалась к Сашке, Костя, сбросив на берег буксирные тросы, успел сбежать к мотору. Тот взревел, и катер, поднимая муть со дна, попятился, развернулся и быстро поплыл обратно, чуть не цепляя бортом плот, волной отгоняя его ближе к берегу. И когда первая гленя стала наползать на песок, он уже толкал носом последнюю, а Костя кричал Сашке, чтобы тот выпрыгивал на берег и чалил плот за какое-нибудь дерево. Тут только Сашка догадался, для чего на последней глене лежал свёрнутый пеньковый канат.

Прихватив конец, он спрыгнул раньше времени и ушёл в воду с головой. Засуетился, замахал рукой, вытянул вторую — с канатом, стараясь опередить плот, и, наконец, нащупал дно, побежал к корявой берёзе, стоящей у самой воды. Разматывая канат, задыхаясь, царапая колени и ладони, он дополз до неё, обкрутил ствол канатом, потом ещё раз, а катер уже подравнивал среднюю, выдавшуюся к середине реки часть, и плот длинной лентой послушно врезался в песчаный берег.

Канат натянулся и вновь обвис. Плот замер вдоль берега.

Катер обогнул его и приткнулся рядом с первой гленей, преграждая бортом путь по течению.

Мотор заглох.

На палубе появился Костя, засвистел, замахал Сашке руками, и он пошёл по мягкому песку, неожиданно почувствовав, как потяжелели руки и ноги.

— Всё, ночуем здесь, — Костя сбежал на берег и с размаху бросился в воду.

Фыркая и ахая, он размашисто проплыл несколько метров, развернулся, нырнул, вынырнул, чуть ли не до пояса выскочив из воды, прокричал:

— Ах, хорошо жить!

И вышел на берег. Попрыгал на одной ноге, вытряхивая воду из уха.

— Санёк, тащи веток! Ужин на костре сварганим, не хочу в камбузе преть.

Пока Санька собирал сушняк, Костя принёс на берег кастрюлю с картошкой, банку тушёнки, соорудил из камней нечто наподобие печки, и скоро картошка булькала на ней, распространяя аппетитный запах. Поужинать успели до заката, до основных комаров, и кэп, сказав, что подъём будет завтра ранний, первым ушёл спать. Костя задержался на одну папироску.

А Сашке спать совсем не хотелось. Он лежал у догорающего костра и смотрел на звёзды, которых становилось всё больше, и думал, что, наверное, не такие уж и дураки эти московские профессора, не захотевшие жить в городе…

…Кэп поднял его ещё затемно. Объяснил, что делать, и на малых оборотах начал потихоньку натягивать тросы, осторожно трогая плот с мели. Сашка с трудом различал в только начинающей рассеиваться ночи, как медленно отрывались от берега гленя за гленей, и, когда тронулась предпоследняя, размотал канат с берёзы, стал потихоньку травить и чуть не забыл сам заскочить на плот.

Кэп погудел, что набирает скорость, как раз выглянуло солнце, разгоняя последние остатки ночи, и плот медленно стал выходить на фарватер…

В этот день они проплыли мимо территории пионерского лагеря, но пляж был безлюден, оставили позади сосновый лес, миновали деревушку, возле которой купалась мелюзга, и полосатый столб на берегу, на котором значилось, что это и есть граница с Белоруссией.

День опять выдался безоблачный и жаркий, и Сашка нырял с плота, пытался обогнать его и на этот раз отдыхал в полную силу, даже покемарил: населённых пунктов встречалось не очень много, и река здесь была пошире, поэтому купающиеся к плоту не плыли, а лишь провожали его взглядами, как Сашка, в свою очередь, провожал взглядом фигурки в ярких купальниках.

На вторую ночёвку остановились в похожей заводи, только у правого берега, и почти по темноте. Костя объяснил, что завтра к вечеру будут на месте, а останавливаются они там, где кэп всегда это делает.

В этот день Сашка распустил под вечер дорожки, одну оборвал, но на другую попались две неплохие щучки. Костя их пожарил, и они вкусно поужинали. Теперь уже Сашка заснул вместе со всеми.

…На третий день, под самый вечер, когда уже была видна окраина Витебска и многолюдные купальщики на берегах Двины (была суббота, короткий рабочий день), плот, следуя строго по фарватеру, вдруг застопорился одной из средних гленей, сдерживая хвост, и, несмотря на надрывающийся мотор и летящие из-под кормы фонтаны, не сдвинулся с места. И тогда кэп скинул прямо в реку тросы, прижал хвост к мелкому берегу, велел Сашке отгонять от плота охотников за брёвнами и поплыл в Витебск за буксиром.

Буксир пришёл уже в темноте, и два капитана решили, что нечего даже и пытаться сдёрнуть с мели плот ночью; капитан буксира пригласил кэпа к себе домой. Кэп пришвартовал к берегу катер, строго-настрого наказал Косте отвечать за всё и укатил на буксире.

Костя, в свою очередь, огласил, что он ночует на катере (нельзя ведь оставить матчасть), а Сашка пусть спит на плоту: мало ли кому брёвнышек захочется. Он даже выделил свой запасной промасленный матрас.

Невдалеке мерцал-переливался огнями большой незнакомый город, откуда-то с берега доносились звонкие девичьи голоса. Сашке даже хотелось, чтобы кто-нибудь забрался на плот, но, конечно, лучше, чтобы это был не вор, а какая-нибудь красивая и одинокая девчонка, с которой они могли бы поговорить об этой замечательной звёздной ночи, о томлении, называемом любовью. Эта девушка должна была быть такой же стройной, как Ирка, с таким же красивым лицом, как у Кати, нежной, как Женя, участливой, как Надя, и, может быть, чуть-чуть добавить к этому всему Алкиной вульгарности…

И ему приснилась такая девушка, но он не успел её рассмотреть, потому что матрас под ним стал ёрзать. Вскочив на ноги, Сашка увидел, что их катер и буксир, натужившись, тянут плот к другому берегу, и тот, треща и перегибаясь, медленно идёт, приближая гленю, на которой он спал, к тому месту, где его что-то держало. И только он разглядел, что позади бороздит воду вырванный кол, подтянул канат и отметил, что плот уже скользит между бакенами, а мимо проплывает только-только просыпающийся воскресный город…

Он так хотел погулять по Витебску, но, как только отбуксировали плот под разгрузочные лебёдки, которые, несмотря на выходной день, натужно визжали, вытаскивая кипы бревён из воды на ровный берег, сдали все бумаги в контору и получили свои, кэп велел поднимать трап и заторопился обратно. На этот раз Сашка ходил по палубе, привыкая к малюсенькому свободному пространству и сожалея, что плавание оказалось таким коротким.

Когда отошли от Витебска, кэп позвал его в рубку и, приказав строго-настрого идти между бакенами, оставил Сашку у штурвала, а сам ушёл в кубрик. Сначала Сашка испугался — мало ли что может случиться, — но потом освоился и уже залихватски крутил штурвал, еле сдерживаясь, чтобы не начать выделывать зигзаги. Вылез наверх и Костя, блестя промасленным, потным телом, обтёр руки ветошью, постоял с ним рядом, напомнив, что встречные суда нужно пропускать слева, и пошёл вперёд охлаждаться на ветерок. Потом вернулся кэп, и они плыли до самой темноты. А когда остановились, наскоро перекусили и легли спать кто где: кэп — в кубрике, Сашка — на носу, а Костя — на корме. Трапа на берег не скидывали: хотя и стояли в безлюдном месте, но мало ли кого носит по белу свету. С рассветом опять поплыли вверх по течению и после обеда были дома.

Сашка умылся, надел чистую рубашку и брюки и пошёл к Кольке Жбану. Тот вышел грустный и злой, с фингалом под глазом: в воскресенье после танцев они с Приблудой опять были в фабричном общежитии и налетели на каких-то мужиков. Пришлось помахаться. Сашка поинтересовался, где Стас, ведь послезавтра катер опять идёт за плотом, кэп беспокоится, но Колька сказал, что Стаса эти дни не видел: наверное, прилип на пасеке… И пообещал завтра разыскать. Сашка предложил сходить на танцы.

— А сегодня танцев нет, — заметил тот. — Танцы у нас три дня в неделю.

— Ладно, пойду погуляю, — сказал Сашка.

…Оказывается, он совсем не помнил дом, в котором жила Женя.

Прошёл всю улицу, но так и не узнал: все калитки на одно лицо и дома похожие. Оставалась надежда, что вдруг встретит её или сестру, но, сколько раз ни ходил по пыльной дороге, так и не встретил и вернулся домой огорчённый…

Наутро прибежал Стас с намерением договориться ещё на одно плавание, но Сашка сразу отказался: у него и так немного дней осталось, скоро лететь обратно, надо и отдохнуть. Стас огорчился, но настаивать не стал.

А Сашке надо было ещё и по родне походить, по знакомым: и так уже передавали, что обижаются. Встретил Касикова, тот всё расспрашивал, как устроились, про отца, кем работает, что получает. Тётя Лиза Настёну видела, та про дядю Семёна спрашивала. Она не работает, с маленьким сыном дома сидит.

Зашёл к Петьке Дадону — тот вроде должен был о Вовке Коротком знать, как и что, — но дома не застал. А Вальку сразу и не признал: большая стала, полногрудая, как мать. Она Сашку тоже не сразу узнала, и поговорить не смогли толком, маленькие отвлекали. Только и сказала, что шпанёнком его помнит, когда под стол пешком ходил (намного ли старше сама!), а теперь вроде уже и парень. И что Петька теперь работает допоздна, некогда ему ни с кем якшаться.

Заглянул к Вовкиным родителям. Геннадий Емельянович как раз на крыльце корзинку плёл и, похоже, совсем Сашку не признал, но сказал, что Вовка у старшего брата в Ярославле и точно собирается моряком стать, а насчёт адреса надо у матери спросить, но той дома нет. Как и где Жовнеры теперь живут, он даже не поинтересовался, не зря его Дундуком звали. Сашка пообещал потом забежать за адресом.

Погулял ещё без цели по знакомым улицам. В промтоварном магазине Катьку встретил, помог гребешок выбрать. А потом посидели на лавочке у её дома, поболтали. Она и рассказала, что в их классе почти все девчонки уже женихов приглядели, а кто и замуж собирается сразу после десятого класса. У Надьки тоже парень есть, из экспедиции, но она скрывает, а со своими не очень-то гуляет — неинтересно, поговорить не о чем. И она права. Вот с Серёжкой им есть о чём поговорить. Он про учёбу свою рассказывает, про будущую офицерскую жизнь, а одноклассники если и говорят, то про рыбалку, лодки да мотоциклы. У Сашки такие же одноклассники?

Сашка сказал, что и пацаны, и девчонки у него в классе очень даже интересные. И стал рассказывать про Димку Горбаня, Валерку Чайку, Аркашу Распадина, про Ирку, пока не увидел, что Катьке это совсем неинтересно, и тогда стал говорить, что Катька стала ещё красивее, а Серёжка — это так, очередное увлечение.

— Мы с ним договорились переписываться, — выдала Катька, — а после школы я поеду поступать, будем встречаться. Может, и поженимся.

— А вы хоть целуетесь? — грубовато спросил Сашка.

Глаза у Катьки блеснули, она усмехнулась, отодвинулась от него и долго не отводила взгляда, отчего Сашка покраснел и буркнул:

— Извини, я сморозил… — И, поймав её взгляд, неожиданно признался: — Это оттого, что ты мне всё ещё нравишься…

На этот раз она первой опустила глаза и заторопилась домой.

А он переехал на большую сторону, но опять дом не узнал и Женю не встретил…

На следующий день у леспромхозовского магазина, куда тётя Лиза попросила его сходить за сахаром, он столкнулся с Таней, продавщицей из Ликовец. Он её сразу узнал, потому что она совсем не изменилась, только чуть пополнела, отчего платье на ней обтягивало фигуристое тело. Она тоже узнала Сашку, придержала за руку, на всякий случай уточнив, не его ли дядька живёт в Сибири, и, убедившись, попросила дать адрес и долго повторяла, чтобы запомнить. Потом спросила про мать, кем работает и нравится ли ей там, как долго он ещё будет здесь отдыхать, где живёт. И всё время улыбалась и на этот раз ему понравилась.

Наступила долгожданная среда. Сашка нагладился, поскрёб дядькиной бритвой под носом, наодеколонился и еле дождался вечера. Но на танцах не было ни Жени, ни Катьки. Он простоял у ограды почти до самого конца, пару раз потанцевав с пригласившими его девушками, явно фабричными, и опять пошёл искать дом, в котором живёт Женя. Но опять не смог узнать и рано вернулся к дядьке. Зато в этот вечер они посидели по-семейному, и он ответил на все вопросы, пообещав, что обязательно передаст настоятельное предложение матери и дяде Семёну приехать в отпуск в родительский дом.

До субботы пару раз на зорьке выезжал с дядей Мишей ловить на ходовую. Дядька далеко не ездил — тут же, напротив дома, в небольшой ямочке у него было прикормленное место, где он ежедневно снимал свой урожай: пару десятков плотвичек, голавлей, подлещиков. Но бывало, что доставал одного-двух хороших лещей, и тогда рыбалку сворачивал, оставляя мелочь про запас на следующий день, возвращался домой, где вторую половину дня проводил либо в огороде, неторопливо копаясь, либо сидя на крылечке и наблюдая за суетливой живностью.

Сашке не повезло: лещи в эти дни им не попались, но на традиционную жарёху, как всегда, наловили. В отличие от дядьки, вторую половину дня он проводил в перемещениях по городу, хотя это уже не было так интересно, как в первые дни, или на пляже, где назойливым собеседником был Колька.

В субботу на танцы он отправился раньше, решив ждать Женю или её сестру у входа, и чуть их не пропустил из-за Стаса. Тот вернулся из плавания, получил аванс, посчитал, сколько нужно отдать Сашке, и долго уговаривал его забрать свою долю. Когда Стас наконец побежал к ожидающим в аллее на скамейке друзьям — Кольке и Приблуде, Сашка заметил уже поднимающихся на танцплощадку сестёр.

Он окликнул Женю. Она обернулась, помахала рукой и, сказав что-то сестре, спустилась обратно.

— Привет, — отчего-то волнуясь, поздоровался Сашка.

— Привет, — улыбнулась она.

— А я ваш дом искал и не нашёл.

— Почему?

— Потому что они все такие одинаковые.

— Это тебе показалось.

Они стояли, мешая подходившим на танцы, и он предложил:

— Давай погуляем, ты расскажешь, чем занималась эти дни. В среду тебя не было.

— А мы в деревню ездили, ещё к одной моей тётке. — Она неторопливо пошла по аллее к выходу из парка. — Я там отсыпалась, по лесу гуляла, купалась.

— Деревня далеко?

— Под Смоленском.

— Я тоже путешествовал, — сказал он. — По Двине на плоту с верховья до Витебска прошёл. Матросом.

— Как на плоту? — удивилась она.

И Сашка стал подробно рассказывать о своём плавании. Она с интересом слушала и шла, придерживая его под руку, иногда прижимаясь к нему, и тогда он ощущал своим бедром движение её тела и сильнее прижимал её локоть.

Они кружили по городу, не замечая времени, и он узнал, что в деревне она научилась доить корову и это совсем не трудно, надо только быть ласковой. А из молока они делали сметану и творог. А ещё она сама собирала мёд, доставая соты. А ещё, оказывается, так сладко спать на душистом сене…

— Ты, наверное, всё это знаешь? — взглянула она на него. — Это я — городская неумеха.

Он признался, что ничего этого никогда не делал и что совсем не помнит, как пахнет сено.

— Пошли, — вдруг предложила Женя.

Она взяла его руку в свою маленькую ладонь и повела за собой.

Наконец остановилась перед чем-то знакомой калиткой:

— Запоминай.

Они вошли в просторный чистый двор, освещённый тусклой лампочкой, висящей под козырьком крыльца, и Женя повела его ещё дальше, к деревянному старому сараю. Повозившись, приоткрыла дверь:

— Заходи, не бойся.

Он вошёл за ней следом и прежде ощутил запах, а потом разглядел гору сена перед собой. Она раскинула руки и вдруг стала падать вперёд, он рванулся, пытаясь удержать, и упал рядом. Женя засмеялась — заразительно, громко, повернулась к нему, травинкой стала водить по его лицу.

— Почему ты не знаешь, как пахнет сено? — задумчиво произнесла она. — Мне простительно: я родилась и выросла среди каменных домов. А ты ведь здесь вырос?

— Да, — подтвердил он. — Но мы корову никогда не держали. И мне не хотелось это знать.

— Это возраст, — назидательно произнесла она. — Мне, наверное, тоже несколько лет назад не понравилось бы… Всё-таки оно колется…

Она придвинулась к нему так, что он в тусклой полоске падающего из приоткрытой двери света ничего не видел, кроме глаз, и эти глаза заставили его податься к ней, коснуться пересохшими губами её влажных губ. Сено под ними сжималось, они тянулись друг к другу. Наконец Сашка развернулся, положил ей под плечи свою руку и впился в губы по-настоящему, теряя ощущение реальности. И она обхватила его руками, стала гладить по голове, плечам, а он задыхался от того, как колотилось сердце, шалел от её запаха. Женя целовала его, нежно касаясь кончиком языка, и вдруг укусила так, что он отпрянул со стоном. Но она не отпустила, опять прижалась к нему. В её пышных волосах поблёскивала соломка…

Они сидели, обняв друг друга.

— Теперь ты знаешь, как пахнет сено, — с загадочной интонацией произнесла она. — Головокружительно, согласен?

— Да, — выдохнул он.

Ему хотелось просто вот так сидеть, ощущая её рядом, смотреть в щель на тусклый свет, уголок подметённого двора, ощущать запах мёда, молока, ветра, солнца, собранный в этом сарае, и чтобы это никогда не кончалось.

Кто-то заговорил-забубнил за забором, отвлекая, раздражая. Женя поднялась, протянула ему руку.

— Верка пришла. Вставай.

Они вышли на свет, увидели Женькину сестру, захлопывающую калитку перед кавалером, и та от неожиданности испуганно вскрикнула.

— Ну вы даёте… А я думала, куда подевались.

— Мы только пришли, — соврала Женя. — Весь город исходили, я привела Сашу чаю попить.

— Уже поздно, — недовольно произнесла Вера.

— Сколько? Мы без часов. — Женя обожгла Сашку заискрившимися глазами.

— Да уже больше двенадцати.

Вера поднялась на крыльцо, завозилась с замком, и Сашка негромко спросил:

— А где же тётка?

— Она в деревне осталась на выходные, — ответила Женя и прошептала на ухо: — А ты разве не догадался, что её нет? Ты бы не узнал, как пахнет сено, если б она была…

— Я не буду пить чай, — громко сказал Сашка, хотя не мог представить, как он останется сейчас один, без Жени.

Вера чем-то гремела в доме, свет из которого теперь хорошо освещал весь двор, и в приоткрытые двери сарая была видна вмятина в том месте, где они лежали. Одна. Большая. Сашке захотелось, чтобы она осталась навсегда. Женя проследила за его взглядом, улыбнулась, потянула за калитку и здесь, в тени забора, крепко поцеловала, обхватив его шею руками.

— Тебе понравилось? — прошептала она.

— Очень… — выдохнул он. — Я без тебя теперь не смогу…

— Я тоже буду по тебе скучать.

— Когда мы увидимся завтра?

— Уже сегодня… Сегодня мы с сестрой поедем в Смоленск.

— А послезавтра?

— Завтра… Пока не знаю.

— Тогда я сейчас не уйду.

— Хорошо, давай я тебя провожу.

Они провожали так друг друга до утра и расстались возле калитки, когда по большаку от города в сторону лугов потянулось стадо и корова во дворе требовательно замычала.

В доме вспыхнул свет, на крыльцо вышла заспанная Вера. Женька чмокнула его в щёку, коснулась ладонью его лица и убежала выпускать Зорьку. И он, уходя, слышал голос Жени: «Иди, милая, иди…» И голос Веры, удивившейся, что сестра так рано сегодня поднялась.

Сашка шёл по улице, ему было легко и радостно, и выплывающие из утреннего тумана добродушно-любопытные морды коров казались чудесными существами, хорошо понимающими его состояние, и он, не стесняясь, делился с ними своими впечатлениями, пока не выплыло из тумана красное, сморщенное лицо пастуха. Сашка замолчал на полуслове, удивлённо моргая, а лицо вдруг заиграло влажными поблекшими глазами, и из беззубого рта вышло:

— От девахи, однако. Молодость…

И всё вновь исчезло в тумане, превратившись в длинный тонкий уползающий кнут…

Сашка постоял, глядя вслед, соображая, снится ему это или нет, и больше уже ни с кем делиться переживаниями не стал…

Пока Женя была в Смоленске, он не находил себе места: бесцельно шатался по городу или валялся дома, читая всё, что было у дядьки. Заглядывал Колька, приглашая посидеть на бережку, но желания вести какие-либо разговоры у Сашки не было, и он никуда не пошёл.

Наконец Женя приехала. Они встретились у танцплощадки, опять пошли гулять по городу, и он пытался в густой сирени, напротив дома деда Сурика, повторить ту ночь. И много раз они ещё так гуляли, удовлетворяясь разговорами и волнующими поцелуями, и жили теперь ожиданием вечеров и повторением сказочной близости. Вдруг Женя сообщила, что уезжает, но провожать её не надо: не хочется, чтобы соседки сплетничали потом. Сашка попросил у неё адрес, но она сказала, что напишет ему сама, и записала его адрес на тетрадном листочке.

В последний вечер они простились не поздно — она сказала, что ей нужно выспаться перед дорогой, — нацеловавшись до боли в губах, и он ещё долго кружил по городу, пытаясь развеять тоску. Даже зашёл к Кольке, и они посидели вместе на берегу, и Сашка не сдержался, рассказал, что встретил удивительную девушку и влюбился в неё. Колька понимающе вздохнул, лениво стал гадать, кто бы это мог быть, но так и не догадался и философски заметил, что всё проходит, что ведь и Катьку Сашка любил, и Надю Беликову, и какую-то Ирку, о которой сам рассказывал.

Сашка обиделся и ушёл спать. А наутро пошёл на автостанцию в надежде, что увидит Женю, но она, наверное, уехала очень рано.

Он купил билет, сел в автобус и укатил в Смоленск.

Дядя Гена сначала не узнал его. Потом удивился, обрадовался, долго расспрашивал, как они устроились на Севере и как там себя чувствует мать. Славка, который на полголовы был выше Сашки и уже брился, оставляя под носом тонкую чёрную полоску, тоже слушал с интересом. Наконец вопросы у дяди Гены закончились, и они со Славкой пошли гулять.

Славка оценил, что Сашка научился стрелять и охотился в неведомой тундре, впечатлился его путешествиями по Енисею и через полстраны сюда и стал жаловаться на скуку, которая заедает его здесь. Сашка поинтересовался, как у них дела с Ольгой. Он сказал, что та поклялась ему в верности, теперь остаётся только немного подождать: как только он окончит школу — они поженятся. Вокруг него много девок увивается, но ему Ольга дороже всех…

И это Сашка понял, вспомнив Женю.

Они съездили в центр, поели мороженого в кафе. Потом Славка заторопился к Ольге, а Сашка сказал, что поедет обратно, так что пусть его не ждут. Через неделю, когда возвращаться домой на Север будет, обязательно заглянет.

На том и расстались.

…Несколько дней он читал, купался и гулял в одиночестве по вечерам и однажды на скамеечке у парома увидел Катьку. Присел рядом, и они разговорились. Оказалось, что Серёжа уехал и она теперь без него скучает, но на танцы не ходит, потому что обещала не ходить. И обещала ждать.

Сашка стал убеждать её, что это глупо — терять лучшее время жизни — и что вряд ли её Серёжа ведёт себя так же. И она неожиданно согласилась с этим, но сказала, что мужчины могут себе позволить неверность, а женщины — нет.

Эта тема показалась интересной обоим, и они стали живо её обсуждать. Главным аргументом доводов Сашки за свободные отношения была полная нелепица такой её позиции, потому что если мужчинам можно, а женщинам нет, тогда с кем это делать мужчинам?

Но Катька очевидность и бесспорность данного аргумента не признавала и становилась всё красноречивее, её лицо запылало, и она была столь обольстительна, что Сашка не выдержал и в самый эмоциональный момент быстро поцеловал её в блестевшие губы. Она сразу замолчала, открыв рот, уставилась на него и вдруг рассмеялась.

— Это твой аргумент?… А целоваться не умеешь.

— Не умею?

И он поцеловал её с языком, как делала это Женя, и она не сразу оттолкнула его, неожиданно просяще произнесла:

— Больше не надо, ладно?

И ему стало жалко Катьку, ему вдруг показалось, что она совсем маленькая и ничего не понимает, пытается жить по кем-то придуманным и внушённым ей правилам. И в этих правилах прописана пресная, без неожиданностей и, может быть, неприятностей, но и без особых радостей, ровная жизнь до самой старости.

Он вспомнил фигурку Жени на душистом сене, попытался вообразить на её месте Катьку — и не смог: скорее всего, она вообще не позволила бы целовать себя в сарае… И от этого окончательно ушла прежняя робость перед ней, болезненное желание понравиться.

Я вас любил, чего же боле…

Нет, она ещё нравилась, и ему приятно было сидеть рядом с ней, но Сашка знал, что теперь не будет о ней грезить по ночам, воображать встречу, сравнивать с Иркой или Аллой, а тем более с Женей.

— Захочешь — скажи, — неожиданно грубовато бросил он, чувствуя своё превосходство и понимая, что сейчас лучше всего уйти, пусть теперь она думает о нём. Поднимаясь, многозначительно произнёс: — Надеюсь, до моего отъезда ещё увидимся.

— Не знаю… Я теперь никуда не хожу — так, на берег только.

— Я тебя найду, — пообещал он и, насвистывая, неторопливо пошёл по улице…

Накануне отъезда вдруг заявилась Таня из Ликовец. Он был один дома, сидел на крыльце, наблюдая за шныряющими по двору курами, и удивился её приходу. Она долго и подробно расспрашивала о погоде на Севере и о том, во что там одеваются женщины. Спросила и о дяде Семёне, как он живёт. Сашка рассказал всё, что знал. Она смутилась, услышав о том, что у него есть женщина, и попросила написать на листке подробный адрес дядьки, пояснив, что с ним знакома и он даже предлагал ей уехать вместе. Сейчас леспромхоз сокращается, делянку закрывают, в деревне никого, в городе тоже много не заработаешь, да и молодых мало. Она и боится куда-то ехать, и надо, потому что засидится тут в девках никому не нужная…

Сашка неожиданно для себя стал её убеждать, что бояться ехать не надо, потому что хуже не будет, вот он уже привык, даже сейчас тянет обратно. И деньги там хорошие зарабатывают, не сравнить. Вообще нормально жить… И в конце совсем обнадёжил Татьяну:

— Дядька со своей живёт не расписываясь. Говорит, не уверен. И детей не заводит.

— А я маленьких люблю, — призналась Татьяна и заторопилась на дрезину, которая должна была скоро отправиться за рабочими на делянку.

Он проводил её за калитку и подумал, что обязательно расскажет дяде Семёну о её визите, хотя она просила его не говорить.

…В последний день решил всё-таки попрощаться с Катькой, зашёл к ней домой. Она вышла на скамеечку под окнами, и поэтому даже поцеловаться на прощанье не получилось — пожали руки, пообещали помнить друг друга и разошлись.

Перед отъездом сходил к Кольке. У него дома и посидели недолго вдвоём: Стас матросил, а Приблуда попал в больницу. На этот раз его сильно избили солдатики — задирался не по делу. Говорить уже было не о чем и не о ком, ещё надо было и у дядьки отужинать.

Домой Сашка купил бутылку водки, дядька Миша и тётя Лиза выпили по чуть-чуть и долго потом перечисляли знакомых родителей, от которых обязательно надо передать привет, поклониться и сказать, что все ждут их в гости и даже насовсем. А ещё Тётя Лиза наказала не забыть сказать дядьке Семёну, что у Настёны мальчик растёт и что Танька, продавщица с делянки, всё интересуется, как он там живёт. Сашка не стал говорить, что она приходила, и обещал всё передать слово в слово…

Утром они проводили его на первый автобус, и он уехал в Смоленск. Там сразу переехал на железнодорожный вокзал, купил билет на отходящий поезд и только и успел, что позвонить дяде Гене и сказать ему об этом, пообещав передать самые искренние приглашения родителям приехать в отпуск в Смоленск и не забывать родню, хоть изредка писать.

К вечеру Сашка уже был в Москве, и ему опять повезло: билеты на ночной рейс до Норильска ещё оставались. Ранним утром он уже созерцал красный шар незаходящего солнца над вершинами Путоран. В аэропорту он грелся кофе от знобящего ветерка, тянущего со стороны Ледовитого океана, и дежурил возле кассы вместе с остальными пассажирами в ожидании вертолёта на Хантайку. Вертолёт дали. Он успел на борт и уже вечером отсыпался в своей постели, распланировав ближайшие походы по реке и болотам.