Даже с верхней палубы трудно было что-либо разглядеть на берегах, кроме непрерывающейся зелёной стены тайги и самих берегов — то отвесно-крутых, то песчано-пологих, напоминавших о пляжной косе на родной реке. Сашка был уверен, что река, по которой они плыли, была шире Волги, а та, со слов Вовки, была в десять раз шире их Западной Двины. И пароход был во много-много раз больше самого большого катера, когда-либо плывшего по Двине, и он уже не первый день скользил вниз по течению всё расширяющейся реки.

Сашка успел исследовать весь пароход, кроме тех мест, куда его не пускали, и предпочитал теперь всем закоулкам верхнюю палубу. С неё далеко просматривались окрестности, и лишь оглушал громкоговоритель, из которого периодически разносились над безлюдными берегами популярные мелодии, а чаще всего — песня про девчонок, плывущих куда-то по неведомой Ангаре. Ангару-то он и боялся пропустить, потому что утром по радио объявили, что они вот-вот должны проплыть мимо неё, впадающей в Енисей. Отец хоть и сказал, что они обязательно пришвартуются к берегу, потому что там плановая остановка, Сашка всё-таки никуда с палубы не уходил.

Река иногда сужалась и вспенивалась, и тогда пароход шёл, почти задевая большие, раскачивающиеся, похожие на ваньку-встаньку полосатые бакены, и сам начинал несильно покачиваться, а из рубки, где находился капитан, управлявший этим огромным кораблём, доносились отрывистые команды. Потом река вновь расширялась, бакены оставались далеко по сторонам, и капитан в отутюженном белом костюме уходил куда-то внутрь, наверное, в свою каюту отдыхать.

По утрам, когда над водой висел туман, пароход почти безостановочно дудел, и Сашка от этого просыпался, быстро одевался и бежал наверх, но в это время стоять на палубе было неинтересно, зябко, и он с неохотой шёл в каюту, в которой они жили, или в большую комнату, где отец целыми днями играл в бильярд и пил пиво.

Они плыли уже третьи сутки, а до этого много дней ехали на поезде после того, как всего за день доехали до Москвы, а там переехали с вокзала на вокзал в метро, оставили два больших чемодана в камере хранения, взяли билеты на следующий вечер и поехали к дяде Паше, знакомому отца, с которым он воевал.

Дядя Паша оказался толстым и весёлым, а его жена Люба тоже была толстой, но сердитой. У дяди Паши в голове с войны остался осколок снаряда, у него была инвалидность, поэтому он не работал, а целыми днями сидел дома и выпиливал лобзиком фигурки и узоры, из которых потом склеивал шкатулки и табакерки. Они стояли повсюду в квартире, тётя Люба периодически их роняла и громко материлась. Тогда дядя Паша наклонялся к отцу и вполголоса говорил:

— Во даёт. И годы не берут.

Оказалось, что они поженились ещё во время войны, только тогда оба были совсем худенькие, а тётя Люба к тому же — самой весёлой в медсанбате, и к ней все бойцы приставали, поэтому она научилась хорошо материться и очень привыкла так выражать свои эмоции.

Дядя Паша съездил с ними в Столешников переулок, где они, как и написал дядя Семён, купили два ящика армянского коньяка. Потом он помог отцу перевезти эти коробки в камеру хранения на Ярославском вокзале, и они поехали на Красную площадь. Отец хотел сводить Сашку в Мавзолей, но очередь была длиннющая, а до закрытия времени оставалось мало. И они, обойдя территорию Кремля, сфотографировавшись у Царь-пушки и Царь-колокола, вернулись в Черёмушки — так назывался новый район Москвы, в котором жил дядя Паша. Нарезали сала, привезённого отцом в подарок, дядя Паша нажарил картошки, выставил на стол бутылку водки, и они долго, до прихода с работы тёти Любы, сидели, разговаривали, выпивали и совсем не ели.

Сашка надеялся услышать о подвигах, но они говорили о незнакомых ему людях, рассказывая друг другу, где и кто оказался после войны, о боевых медсёстрах, и дядя Паша вспомнил какую-то Машку, с которой у отца была любовь. Но отец прервал его, сказав, что ничего о Марии не знает и всё уже давно в прошлом. Вспомнили и о генерале, вручавшем им медали, когда вдвоём вернулись из разведки… Сашка хотел попросить рассказать, что это была за разведка — если дали медаль, значит, был подвиг, — но они выпили не чокаясь за тех, кто тогда не вернулся вместе с ними, и надолго замолчали.

Потом отец спросил, вылечилась ли тётя Люба, на что дядя Паша махнул рукой и сказал, что, видно, куковать им век вдвоём, и они задымили папиросами «Герцеговина Флор», которые, как отец говорил, курил Сталин.

У Сашки от дыма разболелась голова, и он сказал, что пойдёт на улицу. Отец велел далеко от дома не отходить, а то запросто можно заблудиться среди похожих многоэтажек, поэтому он, обойдя дом, где жил дядя Паша, вернулся и до прихода тёти Любы торчал на балконе, не зная, чем заняться.

Тётя Люба принесла ещё одну бутылку водки, и они выпили втроём, потом стали курить и петь песни их юности, и тётя Люба перестала сердиться и начала смеяться. И смех у неё был такой заразительный, что даже Сашка пришёл с балкона на кухню, и она наложила ему картошки, нарезала колбасы, белого батона и дала пару очень вкусных конфет с нарисованными медведями на обёртках, которые он никогда прежде не видел. И такая она ему понравилась.

Сашка думал, что они останутся ночевать, но тут отец поторопил всех, дядя Паша и тётя Люба проводили их на автобусную остановку, рассказав, как быстрее доехать до вокзала. Тётя Люба Сашку расцеловала, сказала, что после школы пусть обязательно приезжает поступать в Москву — будет жить у них как родной. Приложила платок к лицу, ещё раз крепко прижала к себе Сашку, и он подумал: хорошо бы жить в Москве, в которой в магазинах всё-всё есть…

В поезде Сашка ездил и раньше, поэтому вагон не разглядывал, а быстро занял верхнюю полку. Отцу досталась нижняя, он поставил под неё чемоданы, переживая, что в вагоне жарко и сваренные для них тётей Любой яйца и кусок колбасы могут пропасть. Тут напротив них стал разворачивать постель высокий горбоносый мужчина и выставил на столик большую пузатую переплетённую бутыль с вином. Он оказался азербайджанцем из Баку, ехал в Казань, откуда — на нефтяное месторождение. Хасан пил вино, ел яйца и сало и уговаривал отца ехать с ним на буровую: ему очень нужен тракторист. И будет у него заработок, через полгода — даже домик свой в посёлке. Не уговорив отца, он стал ходить по вагону и уговаривать других мужиков.

На верхнюю полку напротив забрался парень, который назвался Гришей, и, как только поезд тронулся, открыл толстую книгу. Утром его уже не было, а на его полку переложил свои вещи Хасан, уступив своё место старушке, едущей в Омск к сыну, работающему на этой самой железной дороге, а потому её с почётом встречают и провожают хозяева вагонов.

Они ехали много дней. Вагон был плацкартный, люди сменяли друг друга — одни не запоминались вовсе, другие оставались в памяти, даже просидев рядом всего несколько часов.

На место старушки в Омске пришёл военный. Он строго взглянул на отца, отодвинул на столике в его сторону свёрток с недоеденным хлебом и салом, сдул крошки, застелил газетой «Правда» свою половину, на неё поставил стакан в подстаканнике и сказал, что питаться будет в вагоне-ресторане, поэтому заранее отказывается от всех приглашений, а вот чай будет пить, и если сосед хочет, пусть присоединяется. Звали его Серафим Феликсович, ехал он дальше их по каким-то секретным делам, о чём сообщил сразу, чтобы предотвратить вопросы о профессии. На каждой остановке он покупал газеты и читал их внимательно и долго. Отец тоже стал покупать газеты и так же медленно, в промежутках между сном и едой, читать, но чай с Серафимом Феликсовичем не пил, а приносил его, когда тот уходил в ресторан.

На второй день Сашка познакомился с девочкой Верой, которая с родителями приезжала в гости в Москву и тоже была на Красной площади, каталась в метро, даже сходила в Мавзолей и видела, что Ленин лежит совсем как живой, а перед Мавзолеем и внутри стоят, как неживые, солдаты. Вера была на два года младше и ехала в Красноярск, где они жили. Она сказала, что зима у них хоть и длинная, но вовсе не страшная. Вера была почти с него ростом и сильная. Она занималась в конькобежной секции, бегала на коньках, называемых «ножами», участвовала в соревнованиях. Сашка думал, что они одногодки, а когда узнал, что она закончила пять классов, испугался: вдруг все девочки в Сибири такие рослые и крупные. Он стал присматриваться на остановках к местным детям, разгуливающим на перронах, но никакого отличия их от смоленских или московских не нашёл.

Родители Веры оказались добрыми. Её отец, Марк Иосифович, договорился с проводником, и к ним больше никто не подсаживался. Они занимали втроём четыре полки, и Сашка одну ночь переночевал напротив Верки — долго вечером переговаривались. Она рассказывала о мальчишках в их классе, которые ну совсем не интересны, а вот в секции есть Эдик, он ей нравится… Сашка тоже разоткровенничался и так расписал Беликову, что чуть не расплакался от тоски, потому что любовь у них на расстоянии получалась ничуть не хуже, чем у Ромео и Джульетты. Верка слушала внимательно, и в быстро проносящихся полосах света от фонарей редких полустанков, мимо которых они проезжали, были видны её восторженные глаза…

Колёса стучали, тянулась по сторонам тайга, мелькали редкие станции, менялись соседи. И ехать уже стало привычно и интересно. Но скоро приехали и они.

В Красноярске из их вагона вышли только Вера с родителями и он с отцом. Рядом уже стоял с тележкой носильщик, понимая, что с чемоданами и коробками им никак не справиться. Верины родители объяснили, как добраться на такси от железнодорожного вокзала до речного. И они так и сделали, загрузились в такси — правда, пришлось заплатить больше, потому что коробки заняли заднее сиденье и получилось, что они наняли всю машину. Вера протянула ему листочек со своим адресом и попросила написать, когда они доберутся до неизвестной даже здесь, в Красноярске, реки Хантайки, пообещав сегодня же посмотреть на карте, где она течёт. И позавидовала тому, что он ещё поплывёт на пароходе по Енисею и так много всего увидит.

Сидя между коробками на заднем сиденье такси, Сашка толком не разглядел город. Потом они выгрузились возле речного вокзала — здания, стоящего на берегу широкой реки, и отец пошёл искать представителя Хантайгэсстроя, как велел в письме дядя Семён. А Сашка сидел на чемоданах и коробках, пялился на быструю тёмную реку, снующие лодки и катерки, на большой белоснежный пароход, и думал, что в Сибири нисколько не холоднее, чем у них, а, судя по пацанам и взрослым, смело входящим в реку, вода в ней должна быть тёплой.

Ему очень хотелось искупаться, но он продолжал сидеть на солнцепёке, пока не вернулся отец с носильщиком. Тот донёс их вещи до трапа огромного парохода, попасть на который им помог лысый суетливый толстячок — тот самый представитель, о котором писал дядя Семён. Он шёл, энергично размахивая короткими толстыми ручками, держа в толстых влажных пальцах их билеты, периодически обтирая потный лоб и лысину под серой шляпой и беспрестанно бегая глазами. Он сокрушался, что они не приехали раньше: вчера ушла баржа прямиком на Хантайку, и они могли доплыть на ней сразу до места, а следующая будет не раньше, чем через неделю, её ещё надо загрузить, поэтому он весь в мыле, и они совершенно случайно застали его на месте.

В каюте он без эмоций принял бутылку коньяка (так писал дядя Семён), велел передать Семёну Ивановичу привет и, объяснив, что делать по прибытии в Игарку, убежал. Каюта была маленькая, на двоих, и они посерёдке поставили коробки и чемоданы, поднялись наверх и уже с верхней палубы оглядели и набережную, и длинный выгнутый мост через Енисей, и песчаные отмели, обсыпанные купальщиками, и дымящие трубы над плоскими крышами похожих одна на другую многоэтажек. Оглядели и согласились с дядей Семёном, что и в этой стране, называемой Сибирью, живут такие же люди — и, может быть, даже лучше живут, свободнее, вон какие просторы проезжали… Об этом, правда, подумал только Иван, а Сашка просто разглядывал купальщиков, завидуя мальчишкам, резвящимся среди манящих радостной прохладой брызг.

На пароходе детей не было, зато плыли в Игарку студенты — весёлые, с гитарой, они уютно устроились на корме. Капитан, строгий и бородатый, с выгнутой трубкой в зубах, подумал-посмотрел и разрешил. Студентов было семеро, они называли себя «десантом» и «интендант-командой», говорили, что едут на уникальную стройку и за ними чуть позже прибудет весь отряд, загорали, читали, пели странные песни, из которых Сашка запомнил, что «люди едут за деньгами, убегают от обиды и тоски, а я еду, а я еду за туманом, за мечтами и за запахом тайги…», и поверил, что так оно и есть.

А ещё ему очень хотелось играть на гитаре — как худенький узколицый и длинноносый Венька, возле которого кроме студентов постоянно крутились две девушки: одна полненькая, беленькая, с большой косой, хохотушка, а другая — почти на голову выше, с короткой стрижкой, серьёзная, всё время одёргивающая подругу. Они плыли в Игарку работать после педучилища, и, может быть, именно о них и разносилось по утрам и вечерам из пароходного динамика:

И они действительно под эту песню кружились на палубе, и оттого всё вместе: полноводная река, поросшие тайгой берега, назойливые комары, танцующие девушки и задумчиво глядящий на них с примолкшей гитарой Венька, — казалось единым и неделимым целым Сибири.

Правда, плыли они не по Ангаре, а лишь пересекли её в том месте, где она соединилась с Енисеем, влившись в него изумрудной полосой и ещё больше отдалив берега; и каждая втекающая потом река или речушка делали Енисей всё шире и шире, словно подтверждая сказанное как-то отцом: «Могучая река».

Плыл ещё дядя Игорь, с которым отец сошёлся в первый же день на палубе. Он тоже был на войне, оттого и подошёл к ним: «Я фронтовика сразу узнаю. Не Первый Белорусский?» — и обрадовался, словно встретил родственника. А когда оказалось, что они коллеги по воинской профессии и по званию, обрадовался ещё больше и потащил их в пароходный ресторан, где и просидели до отплытия.

Дядя Игорь работал на большом кране в Игарском порту, возвращался из отпуска — гостил у матери, жившей в Минусинске, да недогостил, оставил жену с детьми, заторопился обратно. Летом самая работа — навигация, корабли со всех концов мира: кого загрузить, кого разгрузить… Как попал в Игарку после демобилизации, так уже сколько лет там, все надбавки северные собрал, денег хватает и на юг съездить, на море, да летом работа вот, а зимой чего там делать? И вообще, хоть и сибиряк он, нравится ему больше Подмосковье и их места, смоленские, воевал и там…

Теперь отец с дядей Игорем пропадали или в бильярдной, или в ресторане.

Сашка подружился со студентами, особенно с Венькой. Оказалось, ребята учились в Москве в авиационном институте и все были из разных мест, а Венька — из Витебска, с Сашкой на одной реке выросли. В Красноярск прилетели самолётом, а дальше до места дислокации можно было добраться только по воде. Он наслушался споров о песнях неведомого ему Высоцкого, а Венька даже пытался исполнить что-то, отчаянно хрипя и дёргая струны, но ни музыка, ни слова на Сашку впечатления не произвели.

После завтрака, подставив нежаркому солнцу уже изрядно просмолившиеся тела, ребята заводили непонятные разговоры о каких-то беззвучных и стремительных самолётах, о больших космических кораблях, о том, что авиация со временем заменит весь транспорт на земле и никто не будет ездить на поездах и тем более по воде. С этим согласились не все, вспомнив об океанах, составляющих большую часть поверхности Земли, которые бороздят пароходы, танкеры, сухогрузы, военные линкоры и крейсеры, и пришли к выводу, что, вероятнее всего, будет придуман гибрид самолёта с кораблём или, может, с дирижаблем, но, несомненно, что-то скоростное: наступает век скоростей, время научно-технической революции — их время, технарей…

Когда Сашка уставал от разговоров или когда появлялись Наташа и Маша, он шёл на нос и смотрел на медленно наплывающие берега. Они были всё так же покрыты зелёной стеной, и трудно было представить, что там, за ней, вообще есть жизнь…

Нечасто встречались такие же пароходы или большие катера, они обменивались длинными сочными гудками, и люди на палубах с нескрываемым любопытством разглядывали друг друга, приветливо махали руками и долго ещё провожали взглядами удаляющиеся суда.

За Ангарой пароход останавливался у каждого поселения, правда, было их совсем мало. Издали он начинал трубить, потом замедлял скорость и замирал напротив деревянных приземистых домов, сбросив якорь, и тогда от берегов стремительно, словно наперегонки, к нему устремлялись моторные и вёсельные лодки. Первыми к сброшенному верёвочному трапу, естественно, прибывали моторки, они и забирали всё дефицитное и прежде всего пиво; от них наверх поднимали больших рыбин, а с вёсельных лодок тянули вверх рыбу помельче, солёную или вяленую, но и на неё находился покупатель, и всем хватало водки…

Лодку, ткнувшуюся в берег, тут же окружала оживлённая компания. Купленного, как правило, не хватало, и тогда, крича и размахивая руками, чтобы пароход не вздумал уйти, мужики толкали лодку обратно, взвизгивал мотор, и она неслась опять к трапу, возле которого уже стоял наготове буфетчик с бутылками. Но теперь он рыбу не брал, и наверх передавали мятые бумажки. Он их пересчитывал, уточнял, получал требуемое и лишь потом в авоське опускал звенящие поллитровки. Пустую авоську вытягивал обратно, после этого трап поднимали уже насовсем, с тарахтением наматывалась якорная цепь, и, сообщив о своём отходе протяжным гудком, пароход продолжал свой путь.

Стоянки были самыми неприятными часами, потому что на всех находящихся на палубе набрасывались или оводы, или комары. И те и другие кусали как дома, но их было так много, что отмахнуться, казалось, невозможно, и от укусов чесалось и болело всё тело.

По мере того как они приближались к полярному кругу, дневная жара стала спадать, ночью от реки тянуло прохладой, студенты по вечерам надевали куртки, Наташа и Маша приходили танцевать в свитерах, комары вытеснили оводов, тайга становилась заметно реже, и наконец они увидели задранные вверх стрелы портовых кранов, а потом — стоящие вдоль берега большие морские сухогрузы и саму Игарку — город, от которого до места их назначения оставалось, если верить дяде Игорю, совсем ничего, рукой подать.

Большинство пассажиров плыли до Игарки, а пароход шёл ещё дальше, до какого-то краеземного Диксона. Но в Игарке сошли почти все, и пароход словно разом потерял всю праздничность, даже бодрая песенка о танцующих на палубе сибирских девчатах больше не поднимала настроение оставшихся.

Дядя Игорь предложил пойти к нему, потому что явно сегодня им уже никуда не удастся уехать, так как «ОМика» он у причала не видит. Отец уже знал, что «ОМик» — это маленький однопалубный пароходик, на котором им предстояло плыть теперь уже до конечной точки на реке Хантайке, но всё же сходил в кассу. Так и оказалось: ждать надо было до завтра, и, оставив коробки и чемоданы у дежурного по вокзалу (дядя Игорь договорился), они налегке пошли в город, пахнущий опилками и рыбой, по улице с одинаковыми деревянными домами, в одном из которых и жил дядя Игорь.

И было в доме нежарко, и не звенели комары, можно было раздеться и умыться под краном, но лучше для начала отправиться в настоящую баню, смыть дорожную пыль. И дядя Игорь повёл их в городскую баню на крутом берегу, с которого можно было разглядеть тёмную полоску противоположного берега и моряков на океанских кораблях, застывших вдоль причала, заваленного досками, деревом, контейнерами и всякой всячиной…

После бани в буфете задерживаться не стали, заторопились домой, где ждало специально припасённое пиво, закупленное дядей Игорем ещё в Красноярске, а отцом — в пароходном буфете. Они вели неспешный разговор о российском раздолье, о богатствах немереных и о том, что ого-го сколько ещё в себе Север таит под мерзлотой вечной. Изредка закусывали вяленым хариусом и опять неспешно разговаривали, а Сашка поел только солёной рыбы да купленной по дороге колбасы и, пристроившись на мягком диване, уснул.

На следующий день небо затянули тучи, пока ещё лёгкие, сероватые, но наливающиеся синевой. Подул холодный ветер, словно лето уже закончилось. Они привели себя в порядок, нагладили брюки, рубашки, постиранные отцом накануне, сходили на причал. «ОМик» уже стоял у деревянной стены, но отправляться он должен был в обед, и дядя Игорь предложил зайти в ресторан, расположенный рядом с Домом моряка.

— Это для морячков иностранных, — сказал дядя Игорь. — Там всё только за валюту. Мы меняем, когда требуется.

— И немцы бывают? — спросил отец.

— Не, не видел. Англичане, французы. Им от порта до порта шлёпать по Северному Ледовитому выгодно. Нормальные мужики. — Дядя Игорь закинул назад падающую на глаза седеющую прядь. — Хоть и при капитализме живут, а простые ребята.

— Что-то не видно никого… — сказал отец, оглядываясь.

— Ну ты даёшь, Ваня, день же ещё. Погоди, вечером насмотришься… Ах да, вы ж поплывёте. А то оставайся до следующего «ОМика».

— Нет. И так полмесяца в дороге, — покачал головой отец. — Полина там, наверное, извелась уже. Доберёмся — сразу сообщить надо.

— Понятное дело, — согласился дядя Игорь. — Бабы, они народ переживающий.

Они поели в ресторане густого вкусного борща и необычного тушёного мяса, оказавшегося олениной; отец и дядя Игорь выпили на посошок, заговорились, и, если бы не Сашка, на «ОМик» они бы точно опоздали: прибежали, когда уже трап затаскивали. Пришлось дяде Игорю канат держать, пока они вещи переносили, поэтому самое главное уже кричали друг другу: отец с пароходика, а дядя Игорь с причала, — кричали, что обязательно ещё встретятся и посидят семейно, потому что теперь совсем рядом живут, соседи…

Пароходик развернулся, и в пелене начавшего моросить дождя Игарка стала отдаляться, размываться, становясь призрачным видением кранов и крутой деревянной лестницы, ведущей к Дому моряка. Но скоро пароходик нырнул между скалистых берегов и стал медленно подниматься вверх по течению быстрой и узкой реки с удивительно чистой водой.

Это был приток Енисея, Хантайка, на котором строилась гидростанция и куда, как оказалось, плыли и студенты; они заняли место на палубе, прячась от ветра и дождя под растянутым брезентом, и Венька молча перебирал гитарные струны. Сашка вглядывался в скалистые берега, покрытые хотя и не такой густой, как вдоль Енисея, но всё же тайгой.

Отец составил ящики и чемоданы под навесом возле деревянной скамьи, на которой они сидели, и сказал, что сходит в буфет за папиросами, но вернулся нескоро, уже совсем весёлый, и тут же на скамейке задремал, поэтому не видел берегов Хантайки и, очнувшись, с трудом понял, где они находятся. Сообразил, что делать, когда «ОМик» свистнул и начал пристраиваться к деревянному причалу и Сашка растолкал его.

А потом они увидели среди стоящих на берегу людей в одинаковых больших плащах с накинутыми капюшонами дядю Семёна, который первым шагнул на пароходик и тут же отыскал их, ухватился за коробки, протянул их кому-то, а следом передал и чемоданы. Через несколько минут они тряслись в деревянной будке на колёсах, придерживаясь и сталкиваясь друг с другом, нетерпеливо ожидая, когда эта жуткая езда закончится, — и наконец остановились.

Это был конец дороги.