Хотя мать и предупреждала, чтобы никому не говорил, Сашка не сдержался, поделился новостью с Вовкой. А случилось это в один из апрельских дней, когда солнце уже припекало совсем по-весеннему, лёд начал отходить от берегов, но ещё по нему через реку ходили все, а не только самые отчаянные. С пацанами договорились после школы поиграть в лапту, но тех почему-то не было, и вдвоём они решили не терять зря время, обследовать ручей напротив уже подсохшего, начавшего покрываться ярко-зелёной травой заливного лужка.

— А мы, наверное, летом уедем, — сказал вдруг Сашка, пристроившись на торчащем сером валуне и выливая из сапога воду.

Вовка стоял рядом, поглядывая то на мостик, по которому должны были прийти пацаны, то на Сашкину ногу — тот пытался отогреть её на солнце, — и равнодушно произнёс:

— Угу. Я тоже опять в Ярославль поеду.

— Совсем уедем! — поразился такому равнодушию Сашка.

— И я после восьмого класса совсем уеду, — сказал Вовка и, помолчав, поинтересовался: — А куда?

— В Сибирь, — не без хвастливой нотки ответил Сашка.

Вовка ничуть не удивился, только уточнил:

— А зачем?

— Жить. Навсегда.

Вовка сунул два пальца в рот, пронзительно свистнул, замахал рукой появившимся на другом берегу ручья пацанам, спросил:

— Ты домой пойдёшь переобуваться или играть будешь?

Сашка, морщась от холода, обернул ногу влажной портянкой, натянул сапог, попрыгал, поглядывая в сторону скатывающихся с пригорка ребят, и решительно сказал:

— Играть. Бегать буду — согреется.

Хотел ещё поговорить о Сибири, в которой ему придётся скоро жить, но тут начали делиться, занимать места, и не до разговоров стало.

…Вечером, засыпая, он опять услышал всхлипывания, плачущий голос мамки — оказывается, она вовсе не хотела никуда ехать и чего-то боялась — и успокаивающий, но не очень уверенный голос отца, и решил, что, если они не радуются переезду, он тоже об этом больше говорить никому не будет.

Эти разговоры начались в феврале, после того как мать несколько дней приходила домой поздно и всё рассказывала отцу о ревизорах из Смоленска, которые всё копают. Её начальница сама не своя ходит, потому как что-то с чем-то не сходится, получается большая растрата и теперь ревизоры собираются сообщать в органы. Отец успокаивал маму, убеждая, что её-то дело маленькое, чего волноваться, но та говорила, что под многими бумагами стоит её подпись: начальница просила подписать, и она подписывала.

— Ну вот об этом им и расскажи, — повышал голос отец. — Не сама ведь брала, только подписывала.

— А кто же теперь поверит? — дрожащим голосом не соглашалась мать. — Любка говорит, что не помнит, чтобы заставляла подписывать, не было, мол, такого. Прямо в глаза, бесстыжая.

— Погоди, не реви, может, всё обойдётся… — Он гладил её по вздрагивающим плечам. — В органах разберутся. Разве по нашей жизни не видно, что не брали ничего?

— Не брали, — соглашалась мать.

Эти разговоры становились всё более громкими, заканчивались мамкиным плачем и нервным курением отца на крыльце, и в такие вечера Сашка старался не выходить из своей комнаты, сидел над учебниками, и поэтому оценки у него теперь были отличные по всем предметам.

Мать написала письмо дяде Семёну. Ответ пришёл как раз вчера, она прочитала его после ужина вслух, и Сашка понял, что она спрашивала дядьку, можно ли приехать к нему и как там у них с жильём и работой.

Из ответа дяди Семёна получалось, что приехать можно без проблем, люди требуются, а трактористы вообще скоро нужны будут позарез: уже участок механизации создаётся, и он может хоть сейчас прислать вызов отцу, по которому и подъёмные выплатят сразу же, и дорогу оплатят. Бухгалтеры пока не требуются, но начальник строительства сказал, что место в конторе найдётся и Полине. На неё тоже можно оформить вызов. Жить есть где, на первое время у него места хватит, посёлок расстраивается, уже четыре двухэтажных дома готовы. Охота, рыбалка — каких они и не видели. Из продуктов самое необходимое есть, а осенью всего завезут. Вот только сухой закон, и, если они надумают ехать, пусть в Москве, в Столешниковом переулке, в специальном магазине купят армянского коньяка пару ящиков — деньги он вышлет.

А ещё дядька писал, что, если Полина сможет уволиться, пусть выезжает немедля, потому что никому она ничего не докажет и навесят на неё всё что только можно. Как соберутся, сразу пусть сообщат телеграммой, а он тут же вышлет деньги на дорогу.

— Может, и прав он, — помолчав, произнёс отец.

— Ему-то чего?! — всплеснула руками мать. — А тут дом, хозяйство…

— А то увольняйся и поезжай, — вдруг загорелся отец. — Сашку забирай, а я пока останусь. А там определимся.

— И Сашку со школы дёргать… Некуда торопиться. Пусть седьмой класс закончит, — не согласилась Полина. — Дядя Гена говорит, должны разобраться. В органах ведь не дураки работают. Он знает.

Отец возражать не стал. А Сашке хотелось вмешаться, сказать, что он и в Сибири закончит седьмой класс, если так нужно ехать, но вдруг жалко стало, что от ребят уедет.

Тогда промолчал, а теперь не сдержался — думал, Вовка расспрашивать начнёт, можно будет обсудить, стоит ли ехать. Больше поделиться не с кем. С Надькой поссорились ещё перед Новым годом. Она стала заигрывать с новеньким — чернявым Стасиком Нечипоренко, приехавшим из Витебска к началу второй четверти. Папа у него был начальником, и Нечипоренко сразу сошёлся с пацанами и девчонками, угощая всех печеньем и пончиками. Правда, он сам стал приставать к Беликовой, и первое время она неохотно шла с ним танцевать на школьных вечерах и Сашке жаловалась, что тот ей надоел. Но в декабре Сашка видел, как они на расчищенном возле бывшего моста катке, взявшись за руки, катались, а потом под берегом, куда не доставал свет от прожектора, освещавшего каток, целовались.

Вовка тоже поругался с Катькой. Осенью они долго гуляли, пока Колька Жбанов не обращал на неё внимания. А потом тот вдруг пригласил её на танцы в городской Дом культуры, и хотя она отказалась, но после этого стала гулять с ним. Вовка сначала хотел побить Жбана, и они договорились встретиться после уроков на берегу, чтобы выяснить отношения, но тот заявился не один, привёл Приблуду и Хрена. Вовка пришёл с Сашкой и всё равно хотел драться, но откуда-то вывернулся принаряженный Петька Дадон, сказал, что из-за девки нечего носы кровянить, и посоветовал сначала Вовке выяснить с Катькой отношения. Заставил насупленных соперников пожать друг другу руки, заметил, что мужская дружба надёжнее, и ушёл. Вовка совету внял, вызвал Катьку на разговор, они недолго простояли на берегу, потом Катька ушла домой, а Вовка сказал, что невелика и потеря, потому что она целоваться и обниматься совсем не любит, а всё ходит, держась за руку, как маленькая.

Зато Сашка с Вовкой вдвоём замечательно провели зимние каникулы. Накатались на коньках, половили налимов на перемёты, несколько раз ходили на лыжах далеко за город, а с первого мартовского тепла в их округе вдруг все пацаны заразились лаптой и целыми днями пропадали на лужайке возле ручья.

…В выходной мать решила поехать к дяде Гене, и Сашка напросился с ней.

Они приехали без предупреждения, поэтому дядю Гену дома не застали: он уже перебрался на дачу. Полина расстроилась, но тётя Тамара сбегала к соседу, который как раз настроился на своём «москвиче» проехать, чтобы посмотреть свою дачу в том же месте, и он охотно взял Полину с собой: всё не так скучно.

Сашка ехать не захотел: они со Славкой даже не успели перекинуться парой фраз. Тётя Тамара и Полина дали им немного денег, и они пошли в кафе. Славка сказал, что они с Ольгой встречаются каждый день и он ей всё больше нравится. Правда, она ещё отвечает на Толькины письма и даже ему читает их вслух. А отвечает, потому что знает, как тяжело служить, тем более на подводной лодке… Но это неважно: попишет — попишет и перестанет. Служить Толяну долго — а за это время Ольга его обязательно забудет.

Сашка похвастался, что целовался с пионервожатой в лагере, которая учится здесь, в Смоленске, решив, что о Беликовой говорить не стоит. Славка усмехнулся и, многозначительно поведя бровью, предложил пойти к девчонкам, но тут же снова заговорил об Ольге. Когда он её видит, знает, что, если нужно будет — отдаст за неё жизнь…

— Она в этом году школу закончит, и я с ней жить стану.

Сашка с удивлением взглянул на Славку. И хотя тот выглядел старше своего возраста, всё равно было очевидно, что летом он не будет похож на настоящего жениха.

— Ты уедешь, а я к ней пойду, — сказал Славка. — Соскучился.

Сашка вдруг вспомнил Катьку и почувствовал, как под ложечкой засосало, и стало почему-то грустно…

Полина вернулась как раз к последнему автобусу, в хорошем настроении. Дома сказала отцу: дядя Гена считает, что там, где надо, разберутся, и в случае чего велел сразу же сообщить ему.

Но не разобрались: ещё через неделю она пришла домой среди белого дня и долго плакала, уткнувшись в подушку. Сашка даже испугался, хотел бежать за тётей Лизой, но пришёл отец, стал успокаивать мать, говоря, что подписка о невыезде ещё ничего не значит и так положено, когда идёт следствие.

Мать опять написала письмо дяде Семёну.

Теперь её всё время вызывали на допросы, и она всё чаще и чаще плакала.

На майские праздники они никуда не выбирались, только сходили с отцом на первомайскую демонстрацию. Потом к ним пришли дядя Миша и тётя Лиза с девчонками. Сашке с ними было неинтересно, и после не очень праздничного по настроению обеда он убежал.

Вовка предложил вместе со взрослыми пацанами сходить на танцы в Дом культуры на ту сторону. Они пошли с Петькой Дадоном, недовольным Тимкой и Валькой Приваловой. Она явилась вся в завитушках и в летнем платье, хотя было не очень тепло, и выглядела совсем взрослой. Дадон с ней скоро где-то пропал, а Сашка, выйдя из душного помещения, увидел возле Дома культуры Надьку со Стасом Нечипоренко и Катьку со Жбаном и, вернувшись, сказал об этом Вовке. Тот только что оттанцевал с какой-то заречной рыжей дылдой, сообщил, что она работает на мебельной фабрике и пригласила его в общежитие, чтобы отметить праздник, и они даже поцеловались, и ему всё равно, с кем Катька. Новая знакомая сказала, что живёт с подругой, так что можно идти вдвоём. Сашка идти отказался и ушёл домой. Гостей уже не было, отец перекапывал грядки, мать гладила. Он переоделся, побежал к пацанам, игравшим в лапту, и за игрой настроение скоро улучшилось.

Расходились уже в темноте, возбуждённые игрой, всё ещё выспаривающие друг у друга победу, и на мосту столкнулись с Петькой Дадоном. Он пробежал мимо них, пытаясь на ходу вдеть руку в рукав пиджака, а за ним бежала тётя Нина Привалиха, без стеснения обзывая его всякими нехорошими словами.

— Ах ты, прелюбодей! — выпалила она на середине моста, замедляя шаг и хватая воздух открытым ртом, и Петька, уже сворачивающий в переулок, ведущий к его дому, вдруг остановился и заявил:

— А я, между прочим, на Вальке жениться собрался!

Привалиха, словно подброшенная пружиной, подбежала к нему, ухватилась за так и не надетый толком пиджак, громко одобрила:

— Женись, соблазнитель! Вот и пойдём сейчас в загсу.

— Да куда сейчас? Не работает же.

— Тогда… — Привалиха запнулась. И вдруг решительно произнесла: — Тогда пойдём к нам, свадьбу сыграем.

— Какую свадьбу? — удивился Петька. — Я ещё родителям должен сказать.

— А ты не переживай, я своих девок сейчас за ними отправлю. А мы с тобой, зятёк, пока стол накроем, постель вам постелим. Чтоб всё как положено, как у людей было.

Петька пытался возражать, но Привалиха взяла его под руку и повела обратно через мост мимо стоящих пацанов. И Петька сказал Сашке:

— Сгоняй за Тимкой, что ли… Пусть придёт, шафером будет.

— Да, Санёк, сбегай, — подтвердила Привалиха. — Скажи: Петька Дадон женится на Вальке Приваловой. И родителям передай, чтобы к нам шли, праздновать будем. У нас сегодня весь день, с утра и до следующего утра, — праздничный…

…Свадьба, хотя какая там свадьба, — ни сватовства, ни платья белого, ни бумажки из загса, ни застав пацанячьих, выкуп требующих, ни конфет и россыпи копеечек, за которыми самые шустрые мелкие умудрялись между ног проскальзывать, — скорее застолье, получилась развесёлой. Спешно и неожиданно приглашённые гости прибыли уже в приличном подпитии. «Горько» кричали отчаянно и часто: ни жених, ни невеста и не смущались, а приникали друг к другу надолго, в промежутках с удивлением оглядывая тесное застолье. Гости довольно быстро обсудили подобную поспешность и вполне удовлетворились объяснениями Привалихи: «Молодым не стерпелось, так и пусть любятся и милуются, а не томятся ожиданием»…

Свадьба Дадона на несколько дней стала предметом пересудов, оттеснив слушок о том, что в леспромхозовском торге ревизия нашла большие нарушения и теперь всех, кто там работает, скорее всего, посадят. Но после майских праздников слушок этот стал главным в разговорах на скамеечках, и даже первая размолвка молодых, когда Валька гоняла по улице настроившегося идти на танцы за реку Петьку, не перебила его. На Полину соседки стали смотреть участливо, возле колодца пропускать вперёд и, провожая взглядами, перешёптываться. Она плакала по вечерам, глаза теперь были обведены чёрными кругами, такими же, как в дни похорон бабушки. Отец на крыльце курил папиросы одну за другой, зло отгоняя надоедливых глупых кур.

Сашка не выходил из своей комнаты, делая заданные уроки. Учителя не могли нахвалиться: он исправил все свои четвёрки и становился, как и Катька, круглым отличником. Но его это совсем не радовало. Она продолжала смотреть на него свысока и по вечерам гуляла с Колькой Жбаном.

У Беликовой с Нечипоренко дружбы не получилось: тот познакомился на городской олимпиаде по физике с зареченской девчонкой и сказал Надьке, что не может её обманывать и гулять ему с ней не хочется.

Слухи о том, что родители Сашки собираются уезжать в Сибирь, дошли и до одноклассников, и, вероятно, поэтому Надька вдруг на переменке подошла к нему и предложила помириться, погулять вечером.

Вечера были уже тёплые, и они ушли по большаку за узкоколейку, добрели почти до хутора, на котором жил кривоногий Ванька Струк. Надька рассказала ему, что у Катьки с Колькой дружить не получается, потому что он водится с Венькой Хрениным, а Катька этого не хочет, и они постоянно ругаются. И вообще, он Катьке всё меньше нравится. Сашка сказал, что в таком случае пусть она дружит с Нечипоренко: он ни с Хреном, ни с Приблудой не водится и физику лучше всех знает.

— Стасик — хороший мальчик, — со вздохом произнесла Надя. — Но он какой-то неинтересный. Он какой-то, ну… — Она запнулась. — Слишком правильный. И потом — совсем не красивый.

— Это ты так говоришь, потому что он перестал с тобой дружить.

— Он?! — фыркнула Надька. — Это я перестала с ним дружить, потому что с ним скучно.

— А со мной? — сорвавшимся голосом спросил Сашка.

— С тобой можно разговаривать обо всём. А с ним только про физику или звёзды. И ещё ты стихи читаешь. А ещё девчонки говорят, что ты скоро уедешь в Сибирь. Навсегда.

Она остановилась, повернулась к нему, приблизилась так, что почти касалась лицом его лица, положила узкие ладони ему на грудь.

— Это правда?

— Наверное, — проговорил он, вдыхая волнующий запах её волос.

Она коснулась его пересохших губ своими, мягкими и влажными, отстранилась, взяла за руку, со вздохом произнесла:

— И мы с тобой больше не встретимся.

— Почему же? — возразил он, проглатывая неожиданно возникший в горле ком. — Я буду приезжать.

— Из Сибири? — удивилась она. — Это так далеко! Мы с Катькой в атласе посмотрели — это дальше, чем целина.

— Конечно, дальше, — согласился Сашка. — Я на поезде буду приезжать.

— Может, и я уеду после восьмого класса, — сказала Надька. — Папка говорит, что у меня есть способности, и хочет, чтобы я поступила в художественное училище.

— Куда ты уедешь? — испугался Сашка.

— В Ленинград, наверное. Или в Москву. Мы с Катькой ещё не решили.

— И она уезжает?

— Конечно.

Они шли по безлюдному вечернему большаку, взявшись за руки. Украдкой поглядывая на Надю, Сашка ощущал, как сладко замирает сердце. И ясно понимал, что ему совсем не хочется никуда уезжать. При одной мысли о том, что он не увидит больше её доверчивых глаз, становилось тоскливо.

Теперь он сам предлагал погулять после уроков, но это получалось всё реже и реже — заканчивались занятия.

…В аттестате у него были одни пятёрки, их с Катькой на последней общешкольной линейке поздравили и вручили грамоты. У Надьки и Стасика Нечипоренко было по две четвёрки, но их тоже наградили: Стаса за участие в олимпиаде, а Надю за то, что выпускала школьную стенгазету.

Надя пригласила Катьку и Сашку к себе в гости: за ней приехал отец, он уезжал в Псковскую область что-то реставрировать и брал её с собой. Они попили чаю с яблочным пирогом, испечённым Надиной мамой, потом проводили Катьку домой и, забравшись в сирень деда Сурика, долго целовались на скамейке, пока их не спугнул Бронька, разыскивающий пропавшую курицу. Хотели ещё постоять у Надиного дома, но вышла тётя Ксения, позвала её, и Надя, чмокнув его на прощанье в щёку, придерживая свою руку в его руке, сказала, что будет ждать от него письма.

Сашке одновременно и очень захотелось уехать, и никуда не уезжать…

Домой он вернулся поздно. Родители сидели за столом, негромко разговаривая. Он положил перед мамой грамоту, она похвалила его и сказала:

— Садись, сынок… Вот дядя Семён нас вызывает к себе. И деньги прислал на дорогу.

Она вздохнула, всхлипнула, лицо её сморщилось.

— Ну ладно, перестань, — сказал отец и потянулся за папиросой.

— Не буду, не буду. — Она смахнула рукой слезу, продолжила, глядя на Сашку: — Ты уже взрослый и должен всё понимать. Вы с отцом поедете вдвоём. Я пока останусь. Устроитесь, обживётесь — и я приеду.

— А когда? — спросил он, пугаясь, что не успеет со всеми, с кем хотел, попрощаться.

— Что — когда?

— Когда мы поедем?

— Да вот я уволюсь, соберёмся и поедем, — сказал отец, поднимаясь из-за стола и разминая папиросу.

— Скоро, — обречённо произнесла мать.

…Следующая неделя, уже летняя, свободная от школьных забот, вся прошла в сборах, в прощаниях с родственниками и друзьями. Одноклассники, строившие собственные планы на лето, прощались с Сашкой сдержанно, словно в сентябре вновь должны были встретиться в школе. Только Вовка, вдруг осознавший, что его друг действительно уезжает далеко и, может быть, навсегда, прибегал с утра за Сашкой и не отходил от него целыми днями.

Неделя пролетела стремительно — и вдруг выяснилось, что всё необходимое улажено, билеты куплены, зарубленные на дорогу куры сварены и уже надо ехать. Накануне отъезда приехал из Смоленска дядя Гена, пришли дядя Миша и тётя Лиза, заглянул Касиков. Взрослые посидели за столом, обсуждая и дальнюю поездку, и Полинино начальство, валившее теперь все свои грехи на неё. Касиков сказал, что как не было прежде справедливости, так нет её и сейчас, на что дядя Гена попросил его думать о том, что говорит, и не сравнивать времена царского бесправия и нынешние светлые, в которые, увы, ещё живут и нечестные, неперевоспитанные люди. Отец тоже встрял в разговор, уточнив, что Касиков, говоря о бесправии, имел в виду не в целом государство, а всего лишь начальников, собственное воровство списывавших на его жену. Мать этот спор прервала, неожиданно затянула песню про бродягу, который подходит к озеру Байкал, что находится в самом центре Сибири, и остальные стали нестройно ей подпевать. Сашка незаметно вышел на улицу.

На небе мигали звёзды. От ночной прохлады было зябко — настоящее лето ещё не наступило. Сильно пахло распустившейся сиренью.

Он присел на лавочку перед домом и вдруг до острой тоски понял, что завтра утром они с отцом действительно сядут в автобус и он повезёт их далеко-далеко…

Ему стало до слёз жалко всех, кто останется здесь и с кем он уже не увидится завтра утром.

Сашка всхлипнул, вскинул голову вверх и стал смотреть на звёзды, старательно моргая, чтобы слёзы не закрывали их…