Он был высокий и крепкий, и мать почти спряталась в его объятиях, а Сашка полетел под потолок, не успев ничего ни понять, ни испугаться, потому что дядю Семёна он помнил смутно и совсем другим — тот гонял его, маленького, от реки, когда рыбачил. А ещё он помнил, как дядю провожали в армию и взрослые женщины плакали за столом в дедушкином дворе, потому что армия была где-то так далеко, что дядя Семён не смог приехать ни на похороны деда Ивана, ни на похороны бабки Марфы. И вот теперь он опустил его на пол, стоял, обдавая густым запахом одеколона, белея накрахмаленной рубахой, а мать уже суетилась, собирая на стол, и отец чинно присел на лавку, готовясь выслушать женину родню.

— Ну ты уже совсем большой. — Дядя Семён оглядел Сашку ещё раз. — Хорошо, что не стал ничего покупать. Полина! — повернулся к сестре. — Я тебе денег дам, ты моему племяннику, чего надо, купи.

— Сём, да ничего не надо.

— Ладно, я знаю.

Он вскинул на стол большой чемодан, распахнул его, стал доставать красивые блестящие плитки шоколада, потом — бутылки с невиданными наклейками.

— Армянский коньячок, наилучший, в Москве брал, — пояснил дядя Семён. — А это тебе, Поль, — вытащил яркий, в красных цветах, отрез. — Платье сшей. Пока я тут буду.

Полина всплеснула руками.

— Дорогой ведь…

— Не дороже денег, сестрёнка!

Достал коробку с нарисованной на ней спиннинговой катушкой, протянул Ивану.

— Это тебе. Щук-то ловишь?

— Бывает, — отозвался тот и неторопливо раскрыл коробку, вытащил блестящую большую катушку. — В самый раз угадал, а то все из строя вышли. Ленинградская.

— Я тебе ещё вышлю в посылке, — махнул рукой дядя Семён. — Не переть же через всю страну. — И засмеялся недосказанному.

— А я коньяк один раз всего и пробовал, — сказал Иван, вертя в руках бутылку. — В сорок пятом, в Риге. Там склады штабные растаскивали, и нам маленько перепало. Но другой был. Французский.

— Понятное дело, у них откуда армянский.

— Клопами пахнет.

— Это смотря как пить. Если кружками, то точно. А я привык. Но есть и беленькая. — Из бездонного чемодана он вытащил две прозрачные бутылки с длинными горлышками. — «Столичная», самого высокого качества.

— Не пил, — признался отец. — Мы тут больше самогон потребляем.

— Ну-ка, подставляй ладони. — Дядя Семён сложил четыре плитки шоколада, протянул Сашке. — Держи, с друзьями поделишься.

— Зачем так много? — Полина поставила на стол шкварчащую яичницу. — Сынок, ты их спрячь, помаленьку бери.

Сашка помялся, поглядывая на мать, потом ушёл в свою комнату.

— Брось ты, сестрёнка, пусть пацан наедается. Надо будет — ещё купим. Что вы, в самом деле, жлобствуете. На, держи. — Широкой мозолистой ладонью он подхватил остальные плитки, выложил на стол, ловко развернул одну. — Коньяк им закусывают.

— А мы не жлобствуем, — скрывая обиду, возразила Полина. — Только на мои шестьдесят и Ванькины восемьдесят широко не разбежишься. Да и не бывает у нас такого, не завозим. Кто покупать-то станет? Коньяки у нас только начальство пьёт, а шоколад их дети едят.

— Ладно тебе, — насупился Иван. — Посуду давай.

Полина выставила стопки.

— А рюмок нет? — поинтересовался Семён.

— Не разжились за ненадобностью, — отозвался Иван, открывая бутылку «Столичной».

Вышел Сашка.

— Мам, я пошёл.

— Куда? — спросила Полина. — А завтракать?

— На рыбалку. Я шоколадку взял.

— Давай, племяш, продолжай традицию, у нас в роду все рыбаки. — Семён проводил Сашку взглядом. — Я уезжал, он ведь во был, — показал рукой ниже пояса. — Бежит время. Это сколько ж я не приезжал?

— Лет десять, — вздохнула Полина, присаживаясь рядом с мужем и любовно глядя на брата. — Уж мамку пять лет как похоронили.

— Не мог, сестрёнка, приехать, не мог.

Семён налил в рюмку коньяку, посмотрел на Полину.

— Тебе чего?

— А давай этого твоего попробую. Чего его так начальство любит?

— Кто его знает. А насчёт клопов — привыкаешь и не чуешь.

— Только немного. — Она придержала бутылку за горлышко.

— Давайте помянем мамку с папкой, — поднял стопку Семён.

Выпили не чокаясь, молча закусили.

— А я дом-то ваш не видел толком. — Семён покрутил головой. — Справный дом. Порося держите, вижу.

— Курей ещё, — подсказала Полина.

— Картоху садите.

— А без неё не проживёшь.

— Давай за встречу, — разлил Иван.

— Давай.

На этот раз звонко чокнулись, и Полина недопила, отполовинила.

— А чего так? — поинтересовался Семён. — Сегодня выходной вроде. Всесоюзный.

— Да хозяйство ж… И к портнихе схожу. — Полина кинула взгляд на отрез, лежащий на подоконнике.

— Это надо. Это понятно, женский нетерпёж.

— А ты женился или всё один?

— Один остался. — Семён посерьёзнел, потянулся за бутылкой. — Давайте по третьей, как положено, за нас, а потом беги к своей портнихе.

Выпил, не ожидая остальных, зажевал долькой шоколада.

— Когда батя помер, я телеграмму-то через неделю только увидел. Мы тогда на трассе были, в тайге, ЛЭП ставили, торопились до весны закончить, пока земля мёрзлая, вкалывали без выходных. И связь с миром — от вертолёта до вертолёта. Домой вернулся, а уже и девять дней скоро. И помянуть нечем, сухой закон у нас был.

Он помолчал, вертя в руках рюмку.

— А когда мамка померла, телеграмма вовремя пришла, я отпуск мигом оформил, на аэродром начальник на своей машине отправил, а тут запуржило на четыре дня. Все четыре просидел в вагончике дежурного — ни одного борта, даже грузового. Вот так получилось.

Поднял голову, взглянул на Полину.

— Завтра сводишь… Нет, сегодня давай к ним сходим.

— Сходим, — согласилась Полина. — Как жил-то? Я Сашку попросила, чтоб показал на карте в учебнике, — далеко-о-о… Там же холодно, и зима всё время.

— Привыкаешь. Служить-то меня в Комсомольск-на-Амуре привезли. Дальше только Колыма да Сахалин. Там и демобилизовался. Домой собрался вертаться, да Зинку зацепил. Она в столовой работала. Пацан у неё маленький был… Два года мы с ней пожили.

— Пацан твой, что ли?

— Да нет, от первого её. Она потом с ним опять и зашурымурила. Я по снабжению в партии геологической работал, разъезды частые, а они опять и спелись. Я рассчитался, в поезд сел, решил: всё, домой еду. А в вагоне-ресторане с одним вербовщиком разговорился, тот и уболтал. За Байкал переехали, я и сошёл с ним. Есть там такая речка, Мамакан. Вот на ней гидростанцию мы строили. Там я трассу под ЛЭП и бил. Там и на аэродроме сидел. И с Иркой жить начали. Сейчас покажу.

Он снял с гвоздя на стене пиджак, вытащил из внутреннего кармана объёмистый бумажник, достал оттуда фотографию, протянул Полине.

— Красивая, — сказала та, передала Ивану.

Тот посмотрел, вернул Семёну.

— Гарная дивчина.

Семён вздохнул.

— Из Одессы.

— Ну и чего же ты с ней не приехал? — поинтересовалась Полина и догадливо добавила: — Не слюбились?

— Слюбились. Только детей вот нет. Болеет она.

— Так лечиться надо.

— Лечилась. И на моря мы с ней ездили, и в санатории. Эскулапы говорят, надежды никакой. — Он повесил пиджак. — Уехала она прошлой зимой к себе в Одессу.

— Как уехала?

— Сказала, что не хочет мне жизнь ломать. Я ж всё о сыне ей талдычил, пока не разобрался, что к чему. Она — на юг, а я — на север подался от тоски, новую гидростанцию строить, заполярную. Оттуда вот сейчас и прибыл. У нас лето уже кончилось — дай, думаю, ещё зацеплю кусочек, два года уже из снегов не выбирался. У меня ж путёвка через неделю на Кавказ, ванны-грязи принимать.

— А я думала, ты совсем вернулся.

— Не-е, сестрёнка, засосали меня снега, а может, деньги большие. Я ведь копейку не считаю. Живу как хочу… В батькином доме, ты писала, Мишка с семьёй теперь?

Полина кивнула.

— Я на него особо уже не в обиде и, как писал, от своей доли отказываюсь. Только в твою пользу.

— Да пусть, Сём, живут. У него две девчонки. Да и вам пора помириться, братья всё ж таки. Кровь родная.

— Помиримся, я зла не держу. Но и не забыл ничего.

— Ты тоже виноват.

— Ладно, встретитесь — разберётесь, — вмешался Иван. — Дело житейское. У нас тут и сейчас каждый выходной брат на брата по пьяни кидается. — И уточнил: — Так, говоришь, большие деньги зарабатываешь?

— Нормальные. На всё хватает. Там у меня жить есть где, у нас же рыбалка, охота — не сравнить с вашей. Вот думаю лодку купить, мотоцикл «Урал» с коляской, а то машину взять — записался на очередь.

— А чем же ты занимаешься?

— Бригадир я. На Мамаканской бетонщиком был, разряд у меня самый высокий, а сейчас плотниками командую, посёлок пока строим. Я в десанте был в числе первых. Высадили нас с вертолёта: скала над рекой, тайга жиденькая, с мамаканской не сравнить, и ближайшее жильё за сто вёрст с гаком. Игарка да Дудинка. И Норильск чуть дальше. До первых двух по воде можно, а в Норильск только вертолётом. Слыхали про такие города?

Иван покачал головой.

— Игарка — на Енисее порт такой речной, лес там грузят на корабли морские, а те везут на материк. Дудинка тоже недалеко. А Норильск — большой город, дома кирпичные, высотные, красивые. И магазины большие, а в них всё есть.

— Как это всё? — перебила Полина. — Прямо всё-всё?

— Из продуктов всё. Колбас сортов двадцать, а то и больше, мясо всякое, даже оленина бывает. Ну зверь там такой живёт, навроде лося. Рыбы валом всякой. Шоколада, конфет — глаза разбегаются. Вина разные, иностранные, консервы…

— Масло сливочное?

— И масло, конечно, фрукты даже зимой.

— А фрукты-то откуда?

— Привозят. Самолётами.

— А механизаторы тоже хорошо зарабатывают? — вмешался Иван.

— Не меньше моего. У нас же полярные, коэффициент. Сотни три, а то и больше получается.

— Ну да. — Иван налил Семёну коньяка, себе — водки. Полина прикрыла свою стопку ладошкой. — Давай за Сталина выпьем.

— С чего это ты? — вскинулся Семён. — Давно уж нет «отца народов», а ты вспомнил. — И, не дождавшись ответа, согласился: — Ладно, помянем и его, человек всё-таки был. Благодаря ему, можно сказать, Норильск построили, для которого мы теперь ГЭС строим. Вот тебе связь… Ты можешь за него выпить, а я — за своё, не обессудь.

Иван выпил, закусил. Сказал:

— Он нам после войны жизнь как в раю обещал. Всем фронтовикам, говорил, работать не надо будет, пенсион ежемесячный за кровь пролитую выдавать станут, как сыр в масле кататься живые будут. Выжили мы, вернулись домой — оказалось, потерпеть надо, разрушенное восстановить. Понятное дело, рукава засучили. И правда, скоро талоны отменили. Ты их не помнишь.

— Помню. Ты с какого года?

— С двадцать четвёртого.

— А я с тридцать пятого. А талоны отменили — я уж немаленький был.

Иван помолчал и продолжил:

— Цены каждую весну снижал. А потом помер, и о нас забыли. Всё, райской жизни не будет, сказали. А вот теперь говорят: лет через двадцать коммунизм построим и заживём. Это сколько ж мне будет через двадцать лет? И на кой мне тогда этот коммунизм?!

— Вань, ну ты ещё про политику начни, — недовольно произнесла Полина, поднимаясь. — Болтаете всякое с Касиковым. И выпивать хватит. Мы же на кладбище собирались.

— Да, пойдём обязательно, мамку с батькой навестим. И к Мишке зайдём, — сказал Семён. — Родичей соберём, посидим как положено. А насчёт коммунизма… — Семён поднялся. — Так он уже есть, но не для всех. Были и есть паны, и есть холопы. А бывают такие места, где почти коммунизм. Я вот своей жизнью доволен. Хочешь, поедем со мной?

— Ладно тебе, — махнула рукой Полина. — Сам пропал и нас за собой.

— Пропал, говоришь?

Семён вновь вытащил из кармана пухлый бумажник, развалил его, достал толстую пачку денег, сберегательную книжку.

— Гляди, сестрёнка. Вот тут у меня на текущие расходы полторы тыщи, а на книжке ещё три. Если не хватит, сертификат есть…

— Тыщи? — Полина осторожно потрогала деньги. — Заработал?

— Да не вор я, — засмеялся Семён. — Меня даже грамотами награждали, может, и орден дадут скоро. — Повернулся к Ивану: — Я ж говорю, жить можно. Я в Норильск по делам летал, там с дедом одним познакомился, тот за политику сидел. Потом, правда, списали с него судимость — ошибочная, мол. Так он город начинал строить. Ничего, говорит, кроме тундры и оленей, не было. Много всякого мне порассказал. Пожил бы ещё «отец народов» — всё равно обещанного вам, фронтовикам, не выполнил бы.

— Он сказал, войну выиграем, — и выиграли.

— Ладно, Ваня, спорить сегодня не стану. Только могу точно сказать: у вас здесь райская жизнь не наступит и коммунизм не придёт. А вот у нас жить по-людски можно. Хоть холодно бывает и зима длинная.

Семён поднялся, прошёл к умывальнику, шумно фыркая, поплескал в лицо, глядясь в выщербленное зеркальце, закреплённое на стене, спросил:

— А банька-то у вас есть?

— Нет у нас. Мишка батькину подправил, туда ходим. Вчера вот как раз были, — отозвалась Полина.

— Значит, сегодня ещё протопим, — сказал Семён, выходя во двор.

Иван вышел следом.

Полина наскоро убрала со стола, ополоснула лицо, вымыла руки с хозяйственным мылом. Развернула отрез, встав перед недавно купленным трюмо, приложила к себе, покрутилась, потом аккуратно свернула, положила в комод. Из-под простынь в нижнем ящике достала трёшку, подумав, добавила к ней ещё два рубля, пересчитала оставшиеся, вздохнула и взяла ещё рубль. Вышла во двор, высыпала сечки курам, пройдя на берег, покричала: «Сашка!» — но тот не отозвался, и она вернулась во двор.

Мужики сидели на приступке крыльца, подставив уже нежаркому сентябрьскому солнцу тела — поджарое, загоревшее до черноты Иваново и белое, широкое, с буграми мышц Семёново. Полина провела по спинам ладонями, словно вбирая одновременно и их непохожесть, и похожую силу, отчего вдруг всплеснулась радостная уверенность в том, что теперь она надёжно защищена от всех невзгод, весело произнесла:

— Ну что, мужчины вы мои, идём? — И добавила: — Надо бы Сашку взять, давно деда с бабой не навещал.

— Так ты же звала, — поднимаясь, сказал Иван.

— Нету его.

— Рыба-ачит, — протянул Семён. — Не порть пацану праздник. Помню, мамка как с берега крикнет, а тут самый клёв, и так обидно… Не порть. Мы с ним потом сходим.

У мостика столкнулись с дедом Суриком. Тот неспешно ковылял к своему дому от колодца, раскачивая на коромысле чуть выше серёдки наполненные вёдра. Перед принаряженными Жовнерами остановился, близоруко щурясь, оглядел Семёна.

— Что это за хлопец, Вань, с твоей жинкой обнимается?

— А ты, дедуля, чего с половинками ходишь? Удача наполовину не бывает: она или есть, или её нет.

— Бойкий… Только глядеть не умеешь. С твоего боку не видно удачи, вроде наполовину пустые ведра, а с моего — так она булькает, с моего они наполовину полные. — Дед переступил, отчего вёдра закачались, выплёскивая воду. — Видал — моя правда, тесно водичке в них. Чей же, не признаю?

— Да Сёмка это, брат мой!

Полина подцепила Семёна под локоть, стала обходить деда.

— Теперь вроде чуть признал. Рыбак заядлый был. Покойная Марфа всё его кликала. И с девками всю сирень мне ободрал…

— Надо же, запомнил, — удивился Семён. — Каюсь, было дело. Девка была стоящая.

— Это кто ж? — поинтересовалась Полина.

— Да вроде Настя Макеева. А может, какая другая.

— Ничё удалец-молодец вымахал, — встрял дед. — В гости али насовсем?

— В гости, — обернулась Полина, не отпуская руку Семёна.

Они перешли мостик, а дед Сурик всё смотрел им вслед и только потом, неторопливо переваливаясь, двинулся по пыльной улице.

Пока дошли до каменного моста, повстречали немало знакомых. Полина, идя между мужем и братом, охотно отвечала на расспросы. Семён приглашал всех заходить в гости и удивлялся, что не встретил ни одного своего знакомого. Сестра рассказала, что его погодки — кто не вернулся, как он, после армии, кто потом уехал, а кто и спился. Дружка Митьку Саврасова давно деревом на делянке придавило — зазевался, выпивший был.

— К нему тоже зайду, — после паузы сказал Семён. — А девки? Они-то не спились и в армию не ходили?

— А я твоих девок помню? Их сколько было-то… — отозвалась Полина.

— Ну, Настёна здесь, как я понял.

— Здесь, в леспромхозе учётчицей, — сказал Иван. — За Васькой Трепловым замужем.

— Чего-то не помню такого.

— А он моложе её лет на пять.

— Во подцепила Настёна мальца…

Семён вдруг остановился на развилке, откуда большак уходил в сторону кладбища, а узенькая, на одну подводу, улочка — к родительскому дому.

— Пошли к Мишке, — сказал он.

— А на кладбище?

— После. И в магазин зайти надо. И вот что, сестрёнка… — Он вытащил бумажник, достал деньги, отсчитал, протянул Полине. — Тут две сотни, это тебе. И чтоб платье сшила. Сашке чего-нибудь купи, и на всё про всё…

— Ну тебя! — Полина замахала руками. — У нас есть деньги, а тебе ещё ехать.

— У меня на всё хватит.

Семён вложил деньги ей в руку.

— Надо чего-нибудь в магазине купить. Колбасы там, сыра, сладостей… племянницам моим. Сколько им?

— Вальке скоро девять, а Надьке — шесть. Только колбасы у нас не бывает. И сыра тоже.

— А что же бывает?

— Хлеб покупаем, селёдку привозят, консервы бывают, крупы, макароны…

— А водка?

— Водка всегда есть, — вмешался Иван. — Вино наше, запах чуешь?

— А я думал, гниёт где что… Ладно, давайте хоть водки возьмём, вина женщинам. И селёдки, пожалуй…

— К магазину назад надо вертаться, — сказала Полина.

— Вы тут на скамеечке посидите, — махнул рукой Иван на голубенькую скамейку под окнами аккуратного, обшитого досками дома. — Я быстро.

Полина протянула ему деньги, и он заторопился в сторону реки, к орсовскому магазину.

Семён опустился на скамейку.

— Чего-то дома этого не припомню. Тут вроде раньше какие-то старики жили?

— Те уж померли давно, а дети их продали приезжим, молодым. Мы их не знаем. Он вроде в сплавной на катере работает, а она с детьми.

— Да… Всё течёт, всё меняется, — вздохнул Семён. — Мне казалось, наша улица и широкая, и длинная, а гляжу сейчас — совсем маленькая, перепрыгнуть можно. Сплавной конторы раньше не было, а тут катера по Двине шастают. И леспромхоза не было. Гончарную мастерскую помню, дед Сурик там командовал, батьку помню за кругом гончарным… Сыродельню — возле неё в реке голавль всегда держался, ручеёк оттуда пахучий стекал. Да этот ещё, маслозавод. Пасеки вокруг города. И кони были…

— Теперь ещё мебельная фабрика есть, — с гордостью произнесла Полина. — Комоды делают, шкафы. У нас комод видел? Говорят, расширяться будет, ещё с зеркалами начнут делать, да кровати… А ты насчёт колбасы не переживай, найдётся у Мишки, чем закусить. Лизка корову, поросёнка держит, уток, и он рыбачит без продыху.

— Не работает?

— Сторожит в леспромхозе. День там, два — на реке.

— Он же плотничал? По деревням калымил.

— Так я ж тебе писала! — вскинулась Полина. — Докалымил. Допился до того, что удар чуть не хватил, руки-ноги отказали. Зато теперь в рот не берёт.

— А я понял, что переболел.

— Да если б… Руки совсем слабые стали. И ноги. Но, слава Богу, отошли. Говорит только медленно. Группу ему дали и велели на лёгкую работу устроиться. Лизка теперь командует. И тянет всё — увидишь: и дом в порядке у неё, и Мишка, и девки чистенькие. Золотая баба непутёвому досталась.

— Да уж, — задумчиво произнёс Семён, вспомнив прошлое. — Из-за неё чуть не покалечил меня.

— А может, чувствовал, что выходит она его со временем, — вдруг сказала Полина. — Ты бы погулял — и прощай, деваха, а он по ней сох.

— Наверное, ты права, — согласился он, поднимаясь навстречу возвратившемуся Ивану.

Тот протянул бутылку, перехватил освободившейся рукой расползающийся замасленный свёрток, обронил:

— Ещё чуток — и выскользнула бы, зараза. — И завернул торчащие селёдочные хвосты.

…Семён открыл калитку родительского дома. На его неожиданно дрогнувшее: «Есть кто живой?…» — из сеней выглянула худая, мосластая женщина в клетчатом коричневом сарафане и закрывшей волосы, аккуратно повязанной косынке.

— Не ждала сегодня гостей, а мы вот нагрянули, — громко произнесла Полина. — Где там братик, чего прячется?

— Как же. Дома его застать захотела. Да он ныне на Двине и живёт, — проговорила Лиза, не спуская глаз с Семёна. И вдруг замолчала, словно забыла, что говорить, всплеснула руками, коснулась ими платка, будто собираясь его сдёрнуть, да так и замерла. — Батюшки мои, неужто Семён?

— А я думал, не признаешь, — радостно выдохнул тот. — А ты вроде совсем не изменилась.

— Скажешь. — Лиза наконец решилась, сдёрнула косынку, рассыпав пшеничные волосы, оттенившие синие глаза и узкое лицо, отчего действительно помолодела. Позвала не оборачиваясь: — Валя!

Из дома вышла удивительно похожая на неё девочка, встала рядом с матерью, исподлобья глядя на Семёна.

— Это, значит, твоя старшая, — торопливо сказал он и протянул руку. — Ну, здравствуй, племянница.

Девочка спрятала свою руку за спину, а вывернувшаяся из-за неё маленькая, смуглая, совсем не похожая на сестру Надя смело протянула свою, звонко сообщила:

— Меня зовут Надя. А маму мою — Лиза, а папу — Миша.

— А меня — Семён. Я твой дядя.

— А у нас есть дядя Ваня.

— И я тоже ваш дядя. А папка где?

— Да вот Валька сейчас сбегает. — Лиза подтолкнула старшую в спину. — Крикни папке, что дядя Семён из Сибири приехал, пусть сейчас же вертается.

Та стрельнула глазами на дядю Семёна, выскочила за калитку.

— А я-а-а… — заныла Надя.

— А мы с тобой пойдём переоденемся, чтобы красивыми быть. — Лиза скользнула взглядом по Семёну, выговорила Полине: — А ты чего стоишь, ты ж всё знаешь. На стол накрывай.

— Действительно, долго мне эти хвосты держать, провонялся весь! — напомнил Иван и пошёл за Лизой.

Из дома послышался её голос:

— Чего вы её покупали, будто у нас своей рыбы не хватает.

Семён задержался на крыльце.

— Иди, — сказал он Полине. — Я тут погуляю, в огород схожу, привыкну…

— Баньку погляди.

— А дом Мишка содержит в порядке. Как при бате.

— Лизка больше. Она теперь тут командует.

Полина ушла в дом.

Семён прошёл по двору, снял и потрогал висящую на бревенчатой стене источенную косу, заглянул в загородку, где топтались куры, постоял у хлева, от которого шёл дух животины, потом толкнул хлипкую калиточку и прошёл в огород.

Возле дома между грядок с луком и чесноком стояли молоденькие яблони, судя по большим зелёным плодам и по запаху — антоновка; в дальнем углу, за обновлённой банькой, виднелись разлапистые старые — уже отплодоносивший белый налив да безымянные, но сочные и красные осенние. Он не удержался, сорвал, надкусил румяный бок, вспоминая, как набивал в такую вот пору яблоками майку и, таясь от матери, лез через забор в соседний огород, а оттуда через двор Ваньки Кудрявого — на берег, где ждал его закадычный друг Митька; утолив голод яблоками, они вновь заходили в воду, не в силах оторваться от рыбалки. Вспомнил и другие вечера, когда всё так же через соседский огород приносил яблоки девкам, которых в его отсутствие развлекал на скамеечке под берёзами верный Митька. После яблок губы у девок были сладкие и липкие, оттого и не отцеплялись долго…

Здесь его и нашёл Мишка. Он был такой же худой и сутуловатый, каким Семён его помнил, — только вот лицо прорезали морщины да глаза смотрели настороженно, словно чего-то опасаясь. Семён шагнул навстречу, стиснул обтянутое застиранной майкой, загоревшее до черноты костистое тело, прижался щекой к ощутимой щетине.

— Здорово, Мишаня.

— Сёмка… — Мишка всхлипнул. — Сёмка, братик. — Он зашмыгал носом, отвернулся, провёл рукой по лицу. — Чего ж ты так… нежданно. А мы тут… А я вот на реке…

— Всё хорошо, брат. За домом ты следишь. Память наша… Смотри не продай.

— Да ты что? Зачем?

— Эй, братья! — Полина обхватила своими маленькими, но крепкими пальцами их ладони. — А ну-ка, пошли в дом, нечего тут секретничать.

— Вот так, — сказал вдруг Миша, и из глаз его медленно выкатились слезинки. — Водила она нас так, маленькие когда… Помнишь?

И он вскинул голову, вытянув беззащитную шею.

— Пошли, пошли.

Семён обхватил узкие плечи брата, повёл его вслед за Полиной.

Уже стоя у накрытого стола, он вдруг предложил сходить на кладбище. Прихватив закуски, они семейно прошли по переулкам, останавливаясь почти у каждого двора. Семёна здесь помнили и спешили высказать накопившееся: о сорванных цветах, обнесённых садах, обманутых девках… Он искренне заверял, что давно остепенился, скоро дети пойдут. Все удивлялись, что ещё не завёл их: парень был видный, мог бы и не ехать в Сибирь, здесь поджениться, — глядишь, уже куча бы бегала. Семён согласно кивал, припоминая всех своих подружек, плакавших, когда его с одногодками отправляли в Смоленск. А оттуда — ещё дальше, кого куда. И выпало ему очутиться почти на самом краю земли. Тогда боязно было, а теперь не жалеет.

…У прибранных, ухоженных могилок, сомкнувшихся холмиками, словно и тут родители не могли друг без друга, разложили принесённое, разлили в стопки. Мишка прикрыл подставленную ему ладонью, помотал головой, и Полина шепнула: «Не настаивай». Помянули и, помолчав, заговорили о своём, неотложном, всё продолжая выпытывать, как кто жил эти улетевшие годы. Говорили в голос, не утаивая от родителей радость встречи долгожданной и примирение, понимание крепости родства. Девчонки, присмиревшие вначале, стали играть между могилками, нисколько не боясь мёртвых, и, глядя на них, Семён всё более находил в каждой черты и Мишки, но всё же старшая явно походила больше на Лизу. И он вдруг подумал, что она вполне ведь могла быть и его дочкой, если бы тогда, в пуне, заполненной духовитым сеном — только вернулись с покоса, — когда перекидали с телеги и Лизка по-соседски помогала, совсем некстати не появился бы Мишка и не пришлось Семёну отскакивать от уже почти сдавшейся Лизки и отбиваться, а потом убегать от ошалевшего брата.

Вспомнил и прогнал прошлое, испугавшись, что, сбудься то, — не было бы его другой, сегодняшней жизни. Взглянул на жену брата, вовсе не похожую на заметную, пышнотелую (только волосы те же) соседку, бёдра которой столь призывно покачивались, что заманивали каждого юнца, и вот только Мишка, пришедший из армии артиллерийским сержантом, оценил в ней что-то другое и принялся отгонять охочих да прытких.

И сладко, и горько стало одновременно. Сладко от необъяснимого духовного слияния их всех вот здесь, среди могилок, и горько от невозможности повернуть время вспять, переделать, перекроить по иному многое из того, что навсегда осталось в прошлом…

Потом так же возвращались неторопливо по тем же улочкам, и высыпавшие на лавочки соседи вспоминали теперь и более дальние годы, чуть ли не довоенные, когда Семён совсем ещё ничего не помнил, а Мишка — чуть-чуть, и только Полина помнила больше, потому что к концу войны как раз заневестилась и невылазно сидела на дальнем хуторе с братьями, при каждом постороннем звуке бросаясь в подпол, где исправно зажимала им рты.

Об этом чуть поговорили уже за столом в родительском, а теперь Мишкином доме, и Ивану тут нашлось что сказать, потому что Полину он так впервые и увидел, когда с разведкой завернули на хутор, а та не признала за своих и кинулась прятаться, заметалась да и попала прямо в объятия только что отрастившего усы ефрейтора. Потом развело их ещё на годы: ему выпали военные дороги, ей — труд от темна до темна, — но вот, видно, суждено было вновь встретиться, теперь уже надолго. Может, для того, чтобы Сашка родился.

— А наш Санька где? — вдруг вспомнил Семён о самом старшем брате, которого толком и не помнил: тот в войну уже был офицером и всю её оттопал, отстрадал, на фронте и женился, а потом остался в иных краях, и единственное, что помнил он, самый младший, — это когда перед самой войной вошёл в дом весь подтянутый, в блестящих ремнях военный и батя долго тискал его в объятиях, а мамка всплёскивала руками и плакала, как плакала и потом, когда пришёл треугольник из госпиталя, где он отлежал почти полгода, а потом опять был ранен, но Бог миловал, остался жив.

— Сашка наш в Армении служит, на границе, — сказала Полина. — Они с Алей хорошо живут. Детей трое: две девки и парень.

— Вот у меня племяшей! — весело произнёс Семён. — До кого ж дослужился?

— Ка-пи-тан был, — по слогам выговорил Мишка. — Майора уже дали.

— Ты гляди, — искренне удивился Семён. — А я и не знал. — И повернулся к Полине: — Сына в его честь назвали?

Та кивнула.

— Надо будет к нему съездить, — сказал Семён. — Адресок возьму и как-нибудь загляну.

И за столом все оживлённо стали обсуждать возможную поездку к старшему брату, которого давно уже никто не видел, в жаркую и каменистую Армению, заранее напутствуя, передавая наказы. И на этом расстались, потому что в другом доме ждало ещё одно, уже обещанное многим застолье. И хоть было оно менее интересным и важным для Семёна, но он с удовольствием отсидел и его — уже прохладным вечерком, рядом с жующим шоколад Сашкой, потягивая в одиночестве никому не приглянувшийся коньяк и слушая, но уже не пытаясь возражать ни однорукому злому Касикову, не признающему кукурузу и кубинский тростниковый сахар, ни верящему, что на Марсе тоже есть жизнь и она гораздо лучше, чем у них, деду Сурику, поминавшему Циолковского, которого когда-то ему довелось видеть, во что мало кто верил, ни Привалову, старавшемуся перевести разговор в более понятное русло — о рыбалке, грибах, во множестве уродившихся этой осенью, о сплавной конторе, получившей ещё пару катеров.

Когда гости разошлись, Семён наконец смог растянуться на набитом сеном матраце под много-звёздным небом, проглядывающим через ветви антоновки (настоял на таком ночлеге), и, глядя на мигающие и падающие звёздочки, заснул быстро и легко, с ощущением радостного грядущего дня, как бывало только в далёком детстве…

Сашкиным одноклассникам дядя Семён понравился. Он пришёл с Сашкой в школу, в которой, оказывается, тоже когда-то учился, и Варвара Ефимовна — она и его учила читать и писать, только тогда была гораздо моложе — провела его по всем классам; он купил в учительскую вина и большой пирог, а в Сашкин класс — конфет, шоколадных, в ярких обёртках.

Обойдя городок и повстречавшись с теми, кто ещё из знакомых остался в городе, попробовав порыбачить на старых уловистых местах и убедившись, что они перестали быть таковыми, Семён решил съездить на расхваленное Иваном Немыкльское озеро, чтобы половить щук, и рано утром вместе с ним выехал на делянку.

Мужики, которых он совсем не знал, вмиг раскурили его на пачку «Казбека», наперебой советуя, под какой стороной щуку искать и где в озере коряги, хотя Иван сразу предупредил его, чтобы никому не верил. Семён пообещал мужикам за дельные советы угощение после рыбалки и не переставал удивляться лесу, по которому они ехали. Там, где он живёт, деревьев почти нет — тундра: болота да мхи. И мужики сочувствующе вздыхали, искренне его жалея и не понимая, как даже большие заработки могут заставить человека жить в таких местах. Семён посмеялся над их нелепыми опасениями и непониманием, что такое «большие деньги», но спорить не стал.

Как и положено, приехали к началу смены. Иван указал Семёну тропинку, набитую местными рыбаками, и пошёл к трактору. Лесорубы завизжали пилами, застучали топорами, и под этот многоголосый шум Семён пересёк делянку, миновал подберезник, заросли можжевельника, скоро вошёл под кроны мощных дубов и неожиданно быстро оказался на берегу озера.

Рыбаков не было. Солидный плот поджидал в конце тропинки, и он с ходу бросил на него мешок с едой и запасными блёснами, положил спиннинг и заплыл в приглянувшийся, заросший камышом угол. Стал обкидывать оконца, ожидая волнующего рывка, но его всё не было. Не брала щука и дальше от берега, и, объехав всё озеро, он приткнул плот к берегу возле могучих дубов, перенёс под ближний из них вещмешок и спиннинг и пошёл по шуршащим, уже схваченным желтизной фигурным листьям, втягивая пахнущий прелью воздух. Неожиданно наткнулся на семейство небольших боровиков, робко выглядывающих из-под листвы, наклонился, пока не решив, срезать или нет, и заметил невдалеке ещё парочку, а следом виднелась коричневая шляпка совсем уже взрослого подосиновика. Достал нож и, обойдя дубраву, сложил приличную горку грибов на разостланную «Правду». Были здесь, помимо крепеньких белых, молоденькие подосиновики и подберёзовики. Семён ещё раз обошёл дубраву, но отыскал лишь парочку маленьких подосиновиков. Взглянул в просвете от крон на небо, затягиваемое дождевыми облаками, и взялся за спиннинг, решив всё-таки не возвращаться пусть и удачливым, но грибником.

И, похоже, попал на запоздалый жор. Первый заброс соблазнил почти двухкилограммовую щуку, зацепившуюся у самого берега и вылетевшую словно вдогонку за блесной. Второй был холостым, а на третьем опять попался небольшой щурёнок. Потом снова несколько забросов были безрезультатными, он решил пройти по берегу, но через десяток метров понял, отчего стоит здесь и второй, не понадобившийся сегодня плот. И третий, совсем нищенский, приткнулся к камышам: болотистые склоны не позволяли подойти к воде. Семён оттолкнул свой плот и, чуть отплыв, бросил вдоль камышей — и почти на первом обороте рвануло так, что сомнений о величине польстившейся на блесну щуки не оставалось. Он с трудом удерживал одной рукой большую катушку, другой пытаясь воткнуть между брёвнами шест, чтобы остановить движение плота; наконец ему это удалось, щука не успела уйти в гущу камышей, и теперь оставалось не дать ей окрутить какую-нибудь невидимую корягу, выбросить блесну или порвать собственную губу. Он начал вываживать, медленно, чутко реагируя на все её манёвры, совсем как на северном пороге, когда вытаскивал огромных тайменей, словно перенесясь за многие тысячи километров. И оттого особо не заволновался, подтащив к плоту в половину своего роста рыбину, а стал тихонько толкаться шестом к берегу, не давая щуке слабину. Только у самого обреза воды она рванулась на простор, но Семён отработанным движением сунул ладонь под просторную жабрину и метнул рыбину на траву, прыгая следом и придавливая изогнувшийся хвост коленом.

Уложив на дно вещмешка парочку первых щук, враз потерявших ценность, и рассыпав сверху грибы, он пропустил через зубастую пасть всё ещё пытающейся сопротивляться щуки гибкий ивовый прут, завязал его, накинул на плечо, так что щучья голова тёрлась о ремень, а хвост скользил по траве, и под уже накрапывающим дождём торопливо пошёл в сторону делянки.

Как ни спешил, но от дождя не убежал и под навес возле вагончика, где покуривали мужики в ожидании дрезины, пришёл вымокший до нитки. Мужики щуку оценили, наперебой стали вспоминать, ловил ли кто таких, вынуждены были признать, что не было такого и событие надо обмыть: всё равно дождь разошёлся, работы уже не будет, только трелёвочник Ивана ещё стаскивал стволы в кучу, а дрезину часа два ждать. Семён с этими доводами охотно согласился, спросил, есть ли поблизости магазин. Тут же нашлись желающие сбегать, но он вызвался сходить сам: всё равно мокрей уже не будет. Выслушав путаные объяснения и махнув рукой, заскользил по глинистой тропинке в деревню.

Магазин он нашёл сразу, и Таня, то ли пережидая дождь, то ли замечтавшись над раскрытой книгой, то ли по какой другой причине, оказалась на месте, перед полупустыми полками. Она с нескрываемым любопытством уставилась на чужака.

— Ой, какой ты мокрый… — ласково произнесла, словно увидела перед собой лопоухого щенка или умилительного котёнка. — Давай я тебе плащ-палатку дам.

И вынесла из закутка, где держала пустые ящики, отцовскую плащ-палатку, протянула Семёну.

— А рубашку сыми да выжми. И брюки можешь, я смотреть не буду.

Семён был поражён такой простотой и необъяснимым гостеприимством. Он тут же скинул и рубаху, и штаны, надел плащ-палатку, просунул руки в прорези, достал из штанов подмокшие деньги, разложил на прилавке.

— А дай-ка мне, молодайка, беленькой — бутылочек так пяток.

— А в рабочее время спиртное мы не продаём, — отозвалась продавщица, откладывая книгу в сторону.

— Всем? — перегнулся через прилавок Семён, чуть не коснувшись губами розового ушка под кудрявым завитком.

— Всем, кто работает на делянке.

— А я не работаю, — рассмеялся Семён. — Я, миленькая моя, отдыхающий.

— А я не миленькая. И не твоя.

Таня качнулась навстречу.

— А жаль.

— Не врёшь?

— А чего мне врать? — удивился Семён.

— А если врёшь? Меня уволят.

— Святая простота! — Семён не удержался, коснулся ладонью атласной щёчки, и девушка вдруг доверчиво прижалась к ней, склонив голову к плечу. — Как же тебя зовут, красавица?

— Татьяна.

— Давай, Танечка, водочки, а то мужички заждались. Видишь, льёт как из ведра, а они замёрзли, могут заболеть, тогда точно начальство тебя уволит. А я к тебе ещё загляну, — пообещал Семён.

Скинул плащ-палатку, натянул влажные штаны и рубаху, протянул плащ-палатку Татьяне.

— Потом отдашь, — сказала та.

— Ну, Танечка, я твой вечный должник. Семёном меня зовут.

Он вновь накинул плащ-палатку, захватил в ладони бутылки и, бросив с порога: «Ты меня обязательно жди…» — исчез.

Танечка вздохнула, коснулась ладонью щеки, которая ещё горела от мужской шершавой ладони, вздохнула, села, подперев голову, и стала смотреть на дверь.

…До прихода дрезины водки хватило и даже осталось на допитие в дощатом вагоне, на который догадались заменить платформу. В нём хоть и капало, но не так густо, а от дыма и тел было совсем тепло. Мужики уже давно забыли, по какому поводу выпили, и обсуждали дела леспромхозовские, ругая начальство. Семён, пристроившийся у открытой двери, поинтересовался у Ивана:

— Старшина, ты как разведчик должен знать: что за деваха торгует в деревне?

— Местная.

— Не замужем?

— Понравилась, — догадался тот.

— Завлекательная.

— Девчонка ещё. Только школу кончила.

— Лет шестнадцать?

— Семнадцать.

— Ну вот, уже взросленькая. А дивчина ничего. Ласковая.

И Семён замолчал, вспоминая доверчивый и участливый взгляд карих глаз и прикидывая, что лучше: вернуть плащ-палатку с Иваном или привезти самому.

На следующий день опять лил дождь и рабочих на делянку не повезли. Иван тоже остался в мастерских помогать ремонтировать другие трактора. Семён накинул плащ-палатку, сходил к Мишке, пообедал у них, а вернувшись, увидел возле калитки женщину в клеёнчатом плащике, притулившуюся под выступающей над воротами узенькой крышей.

Женщина откинула капюшон, подняла лицо, напряжённо вглядываясь, и он удивлённо произнёс:

— Настя?

— Признал… А я слышу: красивый мужик в городе объявился — дай, думаю, погляжу. За погляд ведь не бьют, да и с него не убудет, — с наигранным весельем произнесла она.

— Заходи, гостьей будешь, — открыл он калитку.

— Да нет. Давай лучше прогуляемся.

— А может, лучше посидим? Коньячку выпьем?

Но она неторопливо пошла к реке, и он поправил плащ-палатку и, ещё раз вспомнив добрую дивчину Таню, догнал Настю, пошёл рядом. Она шла уверенно, словно зная наперёд, куда и зачем, и наконец остановилась подле приземистых кустов сирени, нырнула в полумрак и позвала:

— Иди сюда.

Семён наклонил голову, прошуршал плащ-палаткой, распрямился: действительно, здесь было почти сухо и стояла низенькая скамеечка.

— Что-то я скамейку не припомню, — сказал он.

— А её и не было тогда. А как целовались, помнишь?

Настя расстегнула плащ, прильнула к нему. Он обхватил её за талию, подумал, что давно уже не обнимал женщин, закинул голову, нащупывая губами её губы, и впился в них, стряхивая с себя плащ-палатку, неловко подгребая её возле скамейки так, чтобы Настя опускалась на неё, а не на прелую листву. Кудахтнув, испуганно выметнулась откуда-то заблудившаяся курица. Настя фыркнула и, словно что-то окончательно решив, опустилась на плащ-палатку…

Лёжа, Семён успокаивал дыхание, прислушиваясь к рукам, скользившим по его груди, думая, что годы всё же берут своё и Настёна уже не та, что была раньше. Хотя — эта сирень, она рядом. Словно вернулся в прошлое… Только вот тогда до этого у них не дошло. Дед Сурик помешал.

— Давно мне не было так хорошо, — прошептала она, касаясь его мочки, и вдруг засмеялась с каким-то облегчением.

— Ты чего?

— Да так, своему, бабьему…

Села на скамеечку. Оправила юбку, застегнула кофту.

— Надолго приехал-то?

— На неделе уеду.

— Пошли…

Она поднялась, отряхнулась, первой вышла из этого тайного приюта влюблённых. Он поднял плащ-палатку, нагнувшись, вылез следом, — дождь почти не шёл.

— Ты надень, — сказала вдруг Настя. — Мой полоумный уже где-нибудь рыщет, подумает чего.

— Ну да. Ничего, не догадается.

— А ничего и не было. — Она повернулась к нему, запрокинула голову, стараясь перехватить взгляд. — Просто одноклассники встретились, поговорили.

— Настя!.. Убью!.. — донеслось со стороны паромной переправы.

— Слышишь? — Она вздохнула. — Это меня.

— Давай я ему морду набью.

— Я тебе набью. Ты уедешь, а мне оставаться.

Она наконец встретилась с его взглядом, помедлила, словно ожидая чего-то, но Семён отвернулся, посмотрел в сторону парома, откуда, размахивая руками, спотыкаясь, спешил-торопился маленький человечек.

— Не твой? — поинтересовался.

— А ну его, пусть побегает.

Она быстро пошла от берега к мосту через ручей. Он нагнал, придержал за руку.

— А может, тебе от него уйти?

— Ещё чего! — удивилась она. — Кто ж ещё так полюбит. Ты?

Он отвёл глаза.

— Не переживай, — сказала Настя. — Я теперь счастливая… И ты будь счастлив.

И заторопилась, побежала вперёд, оставляя позади и его, и карабкающегося по глинистому откосу мужа, и, может, что-то ещё, о чём знала только она…

…На следующий день Семён поехал отдавать плащ-палатку, сделал Тане предложение, зашёл к её родителям, сообщил им о своём желании жениться на их дочери, сказав, что ни от неё, ни от них сразу ответа не ждёт, время ещё есть, но намерение у него твёрдое, записал свой адрес и пообещал Тане писать.

Вернувшись в город, устроил прощальный ужин и на несколько дней раньше, чем собирался, уехал, оставив совершенно растерянную и враз повзрослевшую Таню, одиноко и страшно рыдающую Настёну, огорчённую Полину, всплакнувшего брата и обрадованного подаренным дядькой напоследок перочинным ножом со множеством лезвий Сашку.