На всех факультетах политеха летом формировались студенческие строительные отряды. Их популярность росла, желающих было много, и отбирали туда по комсомольской рекомендации самых достойных с точки зрения общественных организаций и деканатов. В ССО стремились все старшекурсники, это была возможность хорошо заработать. Но будущим геологам не суждено было познать патетику трудовых будней в стройотрядовской форме, приносивших помимо денег почёт и даже правительственные награды. Вместо этого у них была ежегодная практика, иначе — поле.

После второго курса факультет раздробился на специализированные практики. Разведчики месторождений уходили в поле, в экспедиции, изучающие труднодоступные таёжные уголки. Лёша Бочаров практиковался где-то в присаянской тайге, Ольга Белова — на Алтае, Лариска Шепетова — на севере Бурятии. Геофизики в забайкальских степях изучали уже разведанные месторождения, определяя их размеры. Гидрогеологов носило по настоящим и будущим водохранилищам и рекам, и они предпочитали либо Север, либо Дальний Восток и даже Колыму. В их числе теперь будет и Дима Горбынь — он годом позже приехал из Минусинска и поступил на тот же факультет.

У буровиков тоже произошло разделение на тех, кто решил специализироваться на неглубоком бурении, на небольших или передвижных установках, помогая тем же геофизикам или гидрогеологам, и на выбравших глубокое бурение на нефть и газ. На первых заявки приходили от Хабаровска до Оренбурга, а вот вторых запрашивали всего две экспедиции — Ленская и Братская.

После каждой практики Сашка обязательно путешествовал.

Прожив месяц в степях под Читой после второго курса, смотался во Владивосток. Приморский город, а главное — разноцветные сопки, ему понравились. Океан не произвёл впечатления — может, из-за чрезмерных ожиданий. Побывал в Находке, Уссурийске, денёк покантовался в Хабаровске и теперь мог по праву говорить, что Дальний Восток знает не понаслышке.

После третьего курса он проходил практику на буровой на песчаном берегу Братского водохранилища. Отменно половил щук, неплохо заработал, окреп физически и повзрослел. После практики сначала провёл пару недель с родителями в Пицунде, накупавшись и до шоколадной расцветки загорев, потом решил посмотреть столицу Украины. Думал побыть в ней как минимум неделю и втайне рассчитывал на приятное времяпрепровождение с Алкой Тихомировой. Но оказалось, что та уже выскочила замуж, ходила с пузом, в пигментных пятнах, погрузневшая и неинтересная. Брак они с отцом будущего ребёнка официально оформили, но жили каждый в своём общежитии, перебиваясь нерегулярными встречами.

Они посидели с Алкой в кафе, поели мороженого, поделились новостями: Зина Малькова-Шатохина уже второго родила, Светка Пантелеева ещё не замужем, Ирка Сверлова — точно без кольца, держится. Аркаша Распадин, он и Димка Горбынь теперь в одном городе, все не женаты. Валерка Чайка работает в посёлке, тоже холост, правда, богат и крепко выпивает.

Общие темы быстро исчерпались. Сашка мог бы подробнее рассказать о своих увлечениях, но ей-то зачем об этом знать. После того как Ольга Белова на втором курсе выскочила замуж за неказистого паренька из забайкальской деревни, ему нравились в основном юные первокурсницы. С одной даже подавал заявление в ЗАГС, получил талоны для новобрачных, но до регистрации, по обоюдному согласию, дело не дошло.

Не мог же он ей, беременной, рассказать о братце Славке, попавшем в историю, о каких обычно говорят: и смех и грех — если бы Славка сейчас не валил лес на Северном Урале. На проводах в армию они с Ольгой остались вдвоём. Что точно произошло — знают только они, но наутро Ольга написала на Славку заявление, и его забрали прямо с призывного пункта. Дядя Гена пытался помочь, но сына быстро осудили. На суде Ольга уже говорила, что всё произошло по согласию, но это не помогло. Может, она просто обозлилась, что Толя-боксёр женился на другой. Скорее всего, Славку она не любила, а он, дурак, по ней сох напрасно. Подлая, конечно, баба оказалась…

Но об этом он Алке рассказывать не стал, а в основном заливал про их с Аркашей весёлое житьё: тот без напряга сдавал сессии, гулял с Ритой, ездил на практику в Ангарск и был всем доволен. Алка слушала больше себя — у неё начинался токсикоз. Он проводил её до общежития, на чай заходить не стал. Посмотрел вслед переваливающейся женщине и вдруг понял: с этого момента они уже не мальчики и девочки, как бы ни хотелось.

Вовки Музыки, знакомого по отдыху на Каспийском море, в городе не оказалось: он уже уехал по распределению куда-то на металлургический комбинат. К Ирке не хотелось — зачем мешать друг другу наслаждаться жизнью? И он, прилетев в Москву, позвонил Нелли.

Та оказалась дома и, если верить голосу и словам, даже обрадовалась ему. Объяснила, как доехать, сама вышла встречать к метро.

Узнал он её с трудом. Помнил худенькой и угловатой, с настороженным взглядом, а тут подошла полненькая девушка в искусственных кудряшках. И заулыбалась, словно встретила любимого. Заявила, что никаких гостиниц, жить будет у них столько, сколько захочет: она сейчас дома одна, родители пропадают на даче, места хватит.

Но именно в этот вечер родители приехали в город и познакомились с ним.

Сашке понравился папа, Павел Евгеньевич, следователь по особо важным делам генпрокуратуры. Улыбчивый, негромкий, с круглым добродушным лицом и размеренными неторопливыми движениями. Сожалел, что не может за знакомство пропустить стопочку — за рулём, но надеется, что ещё будет время. Мама, Мария Терентьевна, невысокая, полненькая, с командирским голосом и резкими движениями, окинула Сашку пристальным взглядом, вопросительно посмотрела на дочь. Та повторила: это её очень хороший друг. Марию Терентьевну ответ не удовлетворил, но вопросов она больше не задавала.

…Вечером они гуляли по Москве и болтали обо всём, что приходило в голову. Сашка узнал, что горячий бакинский парень Рома ни разу не приезжал и даже не звонил ей. А вот флегматичный киевлянин Вова Музыка бывал каждые полгода, поздравлял со всеми праздниками и дарил милые сувениры.

— Между прочим, он очень понравился маме.

— И что же? — вопросительно произнёс Сашка.

— Иногда хочу его видеть, — призналась она. — À иногда раздражает.

— Это нормально, — исходя из собственного опыта, жизнеутверждающе констатировал он. — Похоже, он действительно в тебя влюбился. Я ещё на море заметил, что ты ему нравишься.

Нелли посмотрела на него, словно собираясь сказать что-то очень важное и сокровенное, но так и не сказала.

О том, что она хотела сказать, он узнал позже, когда она пришла к нему и они на её постели пережили безумие страсти…

Потом они курили, и, лёжа рядом с раскрывшейся перед ним и совершенно не волновавшей его женщиной, он выслушал её историю.

Оказывается, на море она поехала лечиться после нервного срыва, когда её бросил парень, которого она очень любила. Они были близки и собирались расписаться. Она, «дура была», наглоталась таблеток — чудом откачали. Ей нравилось на море мучить их, потому что она ненавидела мужчин. Теперь ко всему она относится иначе, у неё есть друг, с которым они периодически встречаются, но он ей не нравится. Вова, наверное, нравится, но она боится в него влюбиться, потому что ещё одной измены просто не переживёт…

Он положил ей руку на живот, вновь ощутив желание, но она встала, накинула халат. Вновь закурила и сказала:

— Я сегодня пришла к тебе потому, что ты напомнил мне о нём. Но ты похож на того, кто меня обидел. Вова не такой. Он мягкий и добрый. Тебя я никогда не пожалею. А значит, и не полюблю.

— Любопытно, — произнёс он и, помолчав, добавил: — Мне кажется, жалость — обидное чувство.

— Женщина не может любить без жалости, — улыбнулась она. — Делать вид, что обожаешь сильного и уверенного мужчину, можно. Но по-настоящему любить такого нельзя. Мужчина для женщины всегда немножко ребёнок, которого надо пожалеть.

— Ты всё усложняешь. Выходи замуж за своего Вову и не мудри.

— Мы с ним договорились встретиться через год. Если за это время между нами ничего не изменится, может, я и соглашусь…

— Приглашайте на свадьбу.

— Мы с тобой больше никогда не увидимся, — вдруг заявила она.

— Почему? — удивился он.

— Я не хочу этого, — сказала она, и в её глазах он увидел отчуждение.

И даже ненависть.

— Пожалуй, ты права, — после паузы согласился он. — Эту стену откровенности уже не преодолеть.

Она непонимающе взглянула на него.

— Такого, что произошло между нами, мы уже не повторим, а иного нам просто не захочется, — столь же туманно пояснил он.

Но она вполне удовлетворилась ответом.

На следующий день он улетел.

…Об этой необъяснимой и нелогичной ночи он неожиданно вспомнил спустя год, когда уже был на преддипломной практике в Братской экспедиции и впервые увидел Любу.

Экспедиция базировалась в нескольких десятках километров от Братска в посёлке, где кроме неё располагался ещё и леспромхоз, а буровые вышки были разбросаны в тайге от Братского водохранилища до нетронутых таёжных берегов Ангары. В предыдущее лето Сашка уже поработал здесь. Ему понравилось, и он агитировал сокурсников поехать вместе в настоящую ангарскую тайгу. Но желание изъявил только Серёжа Рябец, который прошлым летом практиковался на мелких буровых недалеко от китайской границы и после забайкальских степей хотел посмотреть настоящую необжитую тайгу.

Мишка Кужиков оказался лучшим агитатором, и основная часть ребят поехала в Ленскую экспедицию. А Витя Иванов напросился на Таймыр, где ещё только начался монтаж первой разведочной буровой.

Сашка, как и Кужиков, уже был спецом, уралмашевскую установку, можно сказать, ощупал собственными руками: поработал помощником бурильщика внизу, у скважины, и даже заездку отстоял верховым — загонял при помощи каната двухсоткилограммовые «свечи» в «магазин», составляя их в ряды. Он уже знал, что породы в Восточной Сибири не сравнимы с тем же Самотлором, о котором всё больше писали и говорили. Нефть здесь ожидалась на глубине более двух километров, и до неё ещё не дошли ни на одной буровой, потому что проходятся эти километры, в отличие от западно-сибирских сотен метров, исключительно алмазными шарошками, а основной производственный процесс здесь — это не бурение метрами на одно долото, как на Самотлорском месторождении, а после проходки нескольких десятков сантиметров — многочасовой подъём, а за ним такой же многочасовой спуск, когда все на буровой, включая дизелиста, выкладываются на полную катушку…

Они с Серёгой уже неделю жили в посёлке, слетали на буровую в первую заездку: четыре рабочих дня посменно, восемь через восемь часов — выматывающий ритм, особенно если работаешь верховым и выпадают спуски-подъёмы. Зато потом столько же отдыхаешь на базе. Отпарили в леспромхозовской бане первую рабочую соль и отправились на танцы.

И леспромхоз, и экспедиция расширялись, набирали рабочих, поэтому молодёжи в таёжном посёлке хватало. Вместе со взрослыми приезжими из двух общежитий у стеночки в клубе стояли старшеклассницы местной школы. Сашка хотел свалить в общагу, чтобы почитать Хемингуэя, которого совсем недавно для себя открыл. Но тут Серёга, оттанцевавший с высокой улыбчивой девчонкой со смешными детскими косичками, посоветовал обратить внимание на её подругу.

Он обратил.

Подруга была невысокой, аккуратненькой, с длинными волнистыми волосами, падающими на плечи, с маленьким, правильной формы лицом, небольшими, иронично улыбающимися губами и серьёзными глазами, удивлённо взирающими на толчею, окутанную табачным дымом. Он пригласил её, они некоторое время потолкались среди потных тел, и наконец он предложил выйти на улицу. Она тут же согласилась и так же охотно, без кокетства, согласилась не возвращаться в клуб, а прогуляться по посёлку.

Улица была одна, но довольно длинная. Она соединяла старый посёлок, в котором разместилась база экспедиции, с леспромхозовской окраиной, где среди новых одинаковых домов была контора и столовая. В один конец получалось почти три километра, и, если идти прогулочным шагом да ещё с девушкой, можно о многом поговорить. К тому же Люба не жеманничала, не строила глазки, а вела себя с ним словно со старым и хорошим знакомым, которому можно говорить всё без утайки.

Она выросла здесь: родители приехали сюда, когда она была маленькая, отец строил дома для леспромхоза. Окончила школу, уже год трудится коллектором — следит за промывочным раствором на буровых. Сегодня, как и они, приехала с вахты. Есть жених, осенью свадьба. Он помощник бурильщика, тоже сейчас на буровой. Вместе учились. Танцы Люба не любит, но Марина уговорила пойти за компанию. Она очень благодарна ему, что увёл. Поступать в вуз?… Может, на будущий год. Она ещё не определилась, чем хотела бы заниматься.

Он удивился, почему не видел её прошлым летом, и тут же сам на свой вопрос ответил: за всю практику он всего четыре дня был в посёлке — в начале, когда оформлялся, и в конце, получая расчёт. Остальное время жил на буровой. В клуб, естественно, даже не заглядывал и по улицам не разгуливал.

В ответ он рассказал о своих одноклассниках и сокурсниках. Потом — о путешествиях. Она сказала, что завидует ему, потому что дальше Братска нигде не была.

Они ходили по длинной улице, иногда присаживаясь на брёвна, лежавшие почти перед каждым домом. Под конец обосновались на лавочке возле её дома — деревянной двухэтажной восьмиквартирки, где она жила с родителями и младшим братом.

Здесь их и нашли Серёга и хохотушка Марина, которые, оказывается, уже обыскались, даже по просеке в тайгу ходили. Просека вела на ближайшую сопку, где густо росла малина, — место паломничества всех ягодников, включая медведей.

На их бурный обмен мнениями из окна на первом этаже выглянула седая старушка, и Люба извинилась, пообещала больше не шуметь, но неугомонная Марина шептаться не хотела, и пришлось уже вчетвером отправиться в новую экскурсию по тёмному посёлку. Возле клуба их остановили местные парни, грубовато попросив закурить, и, когда Серёга протянул сигареты, их предводитель, невысокий, плотный, явно не слабый на вид, посоветовал девок местных не трогать, тем более которые уже замуж собрались…

Люба, до этого стоявшая в стороне, шагнула к Сашке, просунула руку ему под локоть.

— А тебя, Бекас, это не касается.

— Прикурил и прощай, — весело сказала Марина, тоже зацепив Серёгу под руку. — Мы за себя сами постоим.

— Ладно хорохориться, — неожиданно добродушно отозвался крепыш. — Но следующий раз без магара не пропустим.

— Вам бы только нажраться, — явно повторила чьи-то слова Марина вслед медленно уходящей ватаге.

— Бекас? — вопросительно произнёс Сашка, не отпуская пытающуюся вытащить руку Любу. — Странная кликуха.

— Бекасов он, Митька. Пару лет назад школу закончил. В леспромхозе слесарем работает.

— Пошли опять к Назарихе за самогоном, — не успокаивалась Марина. — Чего ты Ваньку с ними пустила?

— Его удержишь.

— А кто этот Ванька? — поинтересовался Серёга.

— Брат Любкин.

— Понятно.

Парни провели девчат к дому, попрощались у подъезда (они жили на одной площадке) и пошли в общежитие, делясь впечатлениями. Серёге Марина понравилась. Она только окончила школу, ехать никуда не собиралась. Мать у неё была бухгалтером в экспедиции и хотела пристроить её в контору. Отец шоферил в леспромхозе. Рассказала она Серёге и про Любкиного жениха Вовку, тот с Бекасом в одном классе учился, верховым работает.

— Парень он повыше нас с тобой и накачанный, имей в виду, — предупредил Серёга.

— А мне-то что, — отмахнулся Сашка. — Потанцевали, погуляли, разошлись…

У небольшого покосившегося домика, из окон которого пробивался тусклый свет, опять наткнулись на компанию Бекаса. Сидя на брёвнах, парни по очереди выпивали из единственного гранёного стакана, куда Бекас при свете услужливо зажигаемой спички наливал.

— Студенты, а я ведь насчёт магара не шутил, — бросил он им, прервавшись. — Если дружить с нами хотите.

— А мы не возражаем, — опередил Сашка Серёгу. — Где берёте в это время, почём?

— Надо же, какая сознательность… — Бекас поднёс бутылку к глазам, отдал её худому длинному пареньку. — Это по-нашему. Гони рупь, в самый раз будет.

Сашка протянул деньги.

— И своевременно.

Бекас сунул рубль пареньку, и тот исчез за калиткой.

— Ну чё, будем знакомиться.

Рука у него была мозолистая, и жал он крепко, словно проверяя.

— Чё, девки наши понравились?

— Понравились, — с вызовом сказал Серёга.

— А чёй-то твой друг ершится? — повернулся Бекас к Сашке. — А то ведь и рога пообломаем.

— Он правду сказал, — вступился Сашка. — Девчата хорошие…

— Кто кому… — перебил его Серёга, явно настраиваясь подраться.

Сашка прикинул: на брёвнах — трое и Бекас с пареньком, явно быть им з Серёгой битыми — и дипломатично проинформировал:

— Сегодня только с заездки, всю вахту свечи таскали. Может, как-нибудь в другой раз. Насчёт рогов-то…

Бекас уставился на него, приоткрыв рот, потом загоготал, белея крупными зубами, хлопнул Сашку по плечу.

— Ты мне нравишься, студент. А вот твой друг не очень. А знаешь почему?

Он приобнял Сашку за плечи, шагнул в сторону Серёги. Пацаны поднялись с брёвен, встали позади.

— Потому что Маринка мне нравится. А Любаха, между прочим, невеста моего друга.

Он оттолкнул Сашку и, вытянув руку в сторону пацанов, добавил:

— Но, как я и обещал, бить мы вас пока не будем. Предупредили только.

Взял у подошедшего паренька бутылку, налил в стакан, протянул:

— Ну, ершистый…

— Сергеем его зовут, — подсказал Сашка. — Меня — Александром.

— Серёга, значит… Да ты не обижайся, мы ж по-мужски поговорили. Захочешь подраться — я всегда готов.

Протянул наполовину налитый стакан. Серёга помедлил, глядя на добродушного Бекаса, выпил залпом, достал сигарету, закурил:

— Значит, пока за мир и дружбу.

Бекас присел на брёвна, налил, подождал, пока Сашка сядет рядом, протянул стакан ему.

— В нашей деревне тишь да благодать, — нравоучительно произнёс он. — А всё благодаря Бекасу. А почему он такой добрый? А потому, Сашок, что находится на условном сроке и хлебать баланду ему никак не хочется. Вот только поэтому я добрый. Но Бекас зря слов на ветер не бросает — так, братва?

Братва одобрительно загудела, перестав булькать в освободившуюся посуду, и тут же продолжила прерванный процесс.

— Малого чего спаиваешь-то? — произнёс Серёга.

— Малого?

— Брата Любкиного.

— Ваньку-то?… А ты чё, Вань, пьёшь? — Бекас обернулся к худому пареньку, который принёс самогон.

— С чего?

— Гляди у меня. Вишь, у тебя ещё один заступник появился… — Повернулся к Сашке. — Не, твой друг определённо мне нравится. — Бекас хлопнул Сашку по плечу, предложил Серёге: — Садись рядом, не побрезгуй.

— Я спать пошёл, — сказал тот и спросил Сашку: — Ты идёшь?

— А он посидит, — вкрадчиво произнёс Бекас.

— Иди, — сказал Сашка, понимая, что примирение заканчивается.

Серёга неторопливо пошёл по улице и скоро исчез в темноте.

— Ещё выпьешь? — спросил Бекас.

Сашка кивнул.

— Немного.

— Боишься меня?

Бекас подал стакан.

— А чего бояться. Сидим вот…

Сашка выпил, закурил. Голова кружилась, и Бекас уже казался хорошим парнем, который всё поймёт правильно, если объяснить. И про Любку, и про Серёгу с Маринкой… Ну погуляли они, так это потому, что некуда податься в их деревне. Это ведь не город, где кафе, рестораны, набережная вдоль Ангары, по которой такие девицы разгуливают по вечерам… Любка, конечно, нормальная девчонка, но он ни у какого Вовки отбивать её не собирается. А у Серёги вообще невеста в городе, так что он ради спортивного интереса…

— Ты мне про интерес не балабонь, — прервал его Бекас. — Я сказал девок этих не трогать — и баста.

— Что, и на танцы не ходить?

— Скажу не ходить — не ходите.

— Нет, Митя, так не пойдёт.

Сашка поднялся с бревна, пьяно качнулся, опёрся о плечо Бекаса.

— А ты чё, знаешь, как меня зовут?

— Ну да.

— Ладно… — Он поднялся. — То мне хочется вас побить, то нет — никак не пойму… Но догадываюсь, что к девкам нашим приставать будете. А значит, договоримся так: твоего друга увижу ещё раз с Маринкой — юшку пущу. А про тебя у Вовки спрошу: сам он будет или мне поручит. А пока гуляй, студент.

— Я пошёл.

Сашка махнул рукой и, покачиваясь, заторопился по неровной улице, стараясь не упасть и понимая, что зря он выпил последний раз.

В общежитии ему только и хватило сил, что добрести до своей койки и, не раздеваясь, упасть на неё.

…Наутро болела голова и было противно. Серёга давно уже ходил по комнате, поторапливая: надо заглянуть на базу, закончить формальности по оформлению на работу (Сашка — верховым по четвёртому разряду, Серёга — помбуром по третьему), потом поесть в леспромхозовской столовой и наведаться к девчонкам из московского нефтяного института, которые тоже проходили здесь практику, а жили на квартире. Теперь планы изменили и первым делом направились в столовую. Под борщ с галушками и деревенское жаркое засиделись, заговорились как раз до обеда. Тут и с москвичками — Диной и Дашей, обе маленькие, кругленькие, улыбчивые и болтливые — познакомились, те тоже пообедать заглянули. Вчетвером вместе на базу и пошли.

Там Савельев, кадровик, ещё их помариновал, пока девчонки ждали на скамейке перед конторой, и, прихватив вина, пошли к ним в гости. Жили те у интеллигентной молчаливой старушки, бывшей учительницы немецкого, чистокровной немки, сосланной в начале войны сюда из Москвы. Родителей расстреляли, муж погиб — это Дина рассказала: она немке понравилась, и та с ней откровенничала. Небольшой двор был удивительно чист, посыпан песком и засажен цветами; живность хозяйка, в отличие от деревенских, не держала никакую. И в доме была поразительная чистота — может быть, от обилия кружевных салфеток и скатертей, — но в комнате девчонок из-за разбросанных вещей и небрежно прикрытых одеялами кроватей этого лоска уже не было.

Они выпили по бокалу вина. Оказалось, Даша хорошо играет на гитаре. И песен много знает какого-то Визбора, о котором Сашка не слышал. Про горы, неведомый Домбай, про то, что неизбежно проходит, но запоминается навсегда…

Он вспомнил, что перелетал Главный Кавказский хребет, когда летел в Баку, но, как он выглядит, рассказать не мог, потому что и туда, и обратно летел ночью. Но зато мог рассказать о столице Азербайджана, Каспийском море, на котором ни Дина, ни Даша не бывали. А ещё — шутливо преподнести Рому…

Девчонки согласились, что кавказские парни темпераментны, но ненадолго, а Даша вдруг запела песню, строчки из которой неожиданно запомнились:

И под эту песню Сашка вспомнил первокурсницу Оксану, которую заметил на новогоднем вечере в общежитии и всю зиму за ней, как ни за кем прежде, ухаживал: водил в кино и кафе, учил целоваться и обниматься по-настоящему и даже убедил отнести заявление в ЗАГС. Но, когда пришёл май и наступил день их свадьбы, ни он, ни Оксана о нём даже не вспомнили.

Действительно, всё проходит. И увлечения тоже…

Даша чем-то напомнила ему Оксану. Может быть, взглядом неопределённого цвета глаз, который только скользил по нему, не останавливаясь, и уходил куда-то вдаль. Тем не менее он решил Дашу закадрить хотя бы на один вечер: назавтра девчонки уезжали на дальнюю буровую и, когда вернутся, не знали — они изучали, как ведут себя промывочные растворы на различных глубинах. Сашка подсел к ней ближе и в полумраке, упираясь ребром в гитару, стал нежно касаться губами мочки уха и щеки. Русый завиток щекотал ему нос и отвлекал, а она, словно не замечая его прикосновений, продолжала перебирать струны. И под её убаюкивающий голос он задремал, поэтому очень удивился, когда Серёга стал говорить, что им уже пора в общежитие.

Сашка потянулся к Даше за прощальным поцелуем, но она увернулась и погрозила пальцем.

— Не люблю торопыг…

Сашка подумал, что она права. Самое замечательное, что в ней было, — это завораживающий голос. Всё остальное: полненькое тело, круглое лицо и невыразительные глаза — эмоций у него не вызывало. И целоваться он особо не хотел — так, в знак благодарности за пережитое щемящее чувство светлой грусти… А Серёга вообще ноль внимания на Дину, хотя по всему было видно, что он ей понравился.

Вышли на улицу, и Серёга вдруг предложил сходить в клуб. Сашка согласился: не скучать же в общежитии.

В клубе шёл фильм «Звезда пленительного счастья», и немногочисленные зрители переминались у двери в ожидании, пока начнут запускать в зал. Это были в основном семейные пары, и они уже хотели уйти, когда увидели Марину и Любу. Серёга тут же подцепил Марину под руку и стал уговаривать пойти погулять, но она сказала, что фильм хороший, тогда он купил билеты всем, и скоро они сидели на последнем ряду в полупустом, но всё равно душном и прокуренном зале, и над их головами стрекотал кинопроектор.

Сашка больше смотрел на Любин профиль — слегка вздёрнутый носик и по-детски приподнятую верхнюю губу, — почему-то вызывающий умиление, и не очень вникал в происходящее на экране. Но скоро её переживания передались и ему. Фильм рассказывал о жёнах декабристов, отправившихся за осуждёнными мужьями в Сибирь, об Иркутске, и он несколько раз порывался сказать ей, где снимались эти эпизоды, но она прикладывала к его губам маленький пальчик, и он послушно замолкал.

После фильма девчонки сами предложили погулять: их переполняли эмоции, и они не хотели идти домой. Неторопливо пошли по ночному посёлку, обсуждая увиденное и споря о том, действительно ли героини фильма так уж любили своих мужей или следовали правилам приличия того времени. Спорили в основном Сашка и Марина. Она считала, что героини фильма действительно любили очень сильно, но вовсе не обязательно было подвергать себя таким лишениям, а нужно было хлопотать об освобождении мужей в Петербурге. Сашка убеждал её, что красавицы того времени совсем не любили, это всё придумали сценарист и режиссёр, а если и было это в действительности, то, скорее всего, им просто хотелось посмотреть Сибирь, попутешествовать. Или заставить светское общество посплетничать о них…

— А я бы поехала за любимым, — вдруг тихо сказала Люба.

— Где только его найдёшь? — вздохнула Марина и, наклонив голову, вопросительно взглянула на Серёгу. — У нас пацаны такие, что не за ними — от них надо уезжать.

— Всё равно бывает и настоящая любовь, — не согласилась Люба.

— Ну да, как у вас с Вовкой…

— Нет, у нас не такая, — после паузы отчеканила Люба и вдруг прижалась к Сашке, сама продела руку под его локоть. И игриво добавила: — А может, даже и не любовь совсем.

— Правда? — Марина даже остановилась. — А все думают…

Люба ускорила шаг, потянула за собой Сашку.

— Догоняйте!

И он включился в игру, до конца не понимая, что происходит, но уже догадываясь, что этот вечер не будет похож на остальные. Ему приятно было сжимать маленькую горячую ладонь Любы, он заражался её настроением, дурачась, как маленький, и смеясь вместе с ней над оторопевшим и чересчур серьёзным Серёгой. А ещё он испытывал необъяснимую нежность к Любе.

Они побежали по улице. Серёга рванулся было следом, но Марина его придержала, что-то шепнула, и они остались в темноте, а Люба всё тащила и тащила куда-то Сашку. Наконец, они остановились возле бревенчатой стены, и только тут он разглядел, что это дом, в котором она живёт.

Люба остановилась, прижалась спиной к стене, запрокинула голову, и он наклонился, осторожно коснулся её губ своими, и она подалась вперёд, доверчиво положила ему на плечи руки, прижалась. Он хотел её обнять, но она вдруг вывернулась, побежала к двери.

— Пока, Сашенька.

— Люба, подожди…

Он кинулся следом, но каблучки быстро застучали по ступеням, хлопнула дверь квартиры.

Он постоял возле подъезда, потом отошёл в темноту, стал смотреть на окна, пытаясь разглядеть за белыми занавесками её фигуру, но все светящиеся прямоугольники были пустынны.

Подошли Марина с Серёгой.

— А где Люба? — поинтересовалась Марина.

— Убежала домой.

— Эх ты, горе-кавалер. Разве за таким поедешь на край света?… Ладно, я тоже пойду.

Она подставила губы Серёге — и тот уверенно и привычно поцеловал её. Было очевидно, что зря времени они не теряли.

— Понравился ты Любке, — шепнула она, качнувшись в Сашкину сторону, и, помахав рукой, тоже застучала каблуками по деревянным скрипучим ступеням.

— Ну что, пошли, — после паузы предложил Серёга.

Они завернули за угол дома и чуть не столкнулись с пацанами, занявшими всю ширину улицы.

— И кого мы видим? Прытких студентиков, — раздался притворно-ласковый голос Бекаса, и тот вышел вперёд, встал перед Серёгой. — Как нам стало известно, дружескому предупреждению вы не вняли и с девочками нашими гулять продолжаете, — вкрадчиво продолжил он. — А ведь хотелось жить мирно, без всяких экс… Как там, Ванёк, правильно, по-городскому? — спросил он не оборачиваясь, продолжая в упор смотреть на Серёгу.

Серёга был на полголовы выше, но Бекас — явно шире в плечах.

— Без эксцессов, — вывернулся из темноты Любин брат.

— А они нашу доброту не оценили. — Бекас протяжно вздохнул. — Придётся побить.

И тут произошло то, чего никто не ожидал. Серёга выкинул вперёд руку, Бекас качнулся и вдруг упал как подкошенный.

— Бежим! — услышал Сашка голос друга и, не совсем понимая, что произошло, побежал, стараясь не потерять из виду его спину.

— За ними! — раздался позади крик Бекаса, и следом застучали-загремели тяжёлые ботинки или сапоги.

Сашке казалось, что это сапоги, хотя дождей уже давно не было и все ходили в летней обуви. Он рванулся, выкладываясь без жалости к себе, одновременно пытаясь понять, куда они бегут, но тут сзади что-то ударило в спину так, что перехватило дыхание. Он ещё пробежал по инерции несколько шагов и упал, пытаясь продохнуть, избавиться от боли в спине. И тут удары посыпались со всех сторон, он уже не знал, что прятать от них, и, закрыв голову руками, сжался как только мог… Наконец, пинать его стали реже, и по тому, как зло матерились где-то рядом, он понял, что Серёге достаётся не меньше.

— Всё, хватит, — раздался голос Бекаса. — Забьёте до смерти ещё, на меня свалят.

Он наклонился, Сашка увидел расплывчатое белое пятно перед собой.

— Ну чё, студентик, ещё поддать или хватит с тебя? — Бекас помолчал, раздумывая, и добавил: — Ладно, тебе ещё Вовка добавит.

Подошёл к Серёге, окружённому пацанами, резко и сильно ударил того носком туфли в бок, нагнувшись, угрожающе произнёс:

— А тебя, ершистый, следующий раз по-настоящему прибью. Только к Маринке попробуй подойди.

— Трепло… — выкашлял Серёга и сплюнул.

— Ты поговори! — Бекас ткнул кулаком туда, где было Серёгино лицо. — Бекас слов на ветер не бросает.

— Не ты бил, а твои прислужники.

— Да я тебя…

Бекас, наклонившись, замахнулся, но Сёрега неожиданно перехватил его руку, дёрнул на себя, и тот плюхнулся рядом в пыль.

— Ванька! — раздался вдруг Любин голос. — Ванька! Домой! Отец зовёт!

— Ша. — Бекас поднялся, пнул Серёгу ногой, метя в лицо. — Разбежались, пацаны. — И угрожающе пообещал Серёге: — А с тобой мы разговор продолжим.

— Обязательно, — с вызовом произнёс тот, сплёвывая кровь и поднимаясь. — Один на один, а не со сворой. Кишка тонка?

— Один на один, — помедлив, согласился Бекас.

— Ванька! — послышался совсем недалеко Любин голос.

— Иду! — отозвался Иван и торопливо убежал.

Следом, посвистывая, окружённый пацанами, растаял в темноте и Бекас.

— Замечательный вечер получился, — произнёс Сашка, ковыляя к Серёге. Поинтересовался: — Зубы целы?

— Губу разбили. — Серёга сплюнул. — Одному, без кодлы, я ему накостыляю, — уверенно сказал он.

— Ладно, не будем о неприятном, — философски изрёк Сашка, кривясь от боли и пытаясь понять, где больнее всего. — Нам бы оклематься до заездки.

…Следующий день они провалялись в общежитии.

Илья Никанорович Баламут — невысокий, юркий, с бегающими глазками, пару недель как вышедший с зоны, где за свои двадцать пять лет отбывал вторую ходку (оба раза попадал за то, что не мог себе отказать поздней порой в бутылочке вина и по этой причине потрошил деревенский магазин), добродушно посмеиваясь, напоил их чифирём, от которого сердцу стало тесно в грудной клетке. И охотно поделился своим знахарским опытом. Даже добыл где-то бодяги, без которой синяки под глазами — у Серёги под правым, у Сашки под левым — явно не сошли бы недели две. Он же сбегал в столовую и принёс фаршированных мясом блинов, с аппетитом пообедал и ушёл на хоздвор базы, где числился разнорабочим.

Полдня они пластом лежали на своих кроватях, а потом, притерпевшись к боли, добрели вдвоём до умывальника. Тут и разглядели себя в выщербленном зеркале. Из видимого у Серёги, кроме синяка под глазом, распухла переносица и синей сливой висела губа. На теле синяков почти не было, но болел бок. У Сашки лицо, если не считать синяка, не пострадало. Но зато на спине выше поясницы дотронуться было невозможно, и Серёга сказал, что след явно от хорошего дрына, отчего Сашка вдруг тоже загорелся жаждой мщения. Вот только не знал, кто этим дрыном его огрел.

— Однако, Ваня, — предположил Серёга. — По-родственному…

— Не смешно, — поморщился Сашка, но вполне допустил и такую возможность.

Они зализывали раны и строили планы отмщения. Строил в основном Серёга, который знал, кого следует наказать. Слушая его, Сашка всё более убеждался, что так оно и будет, и никак не мог понять, на чём зиждется такая нелюбовь к Бекасу, пока не предположил:

— Похоже, Маринка тебе понравилась.

И Сёрега неожиданно признался:

— Понравилась.

— А может, ты влюбился?

Сашка даже приподнялся на кровати.

— Не знаю, — неуверенно отозвался Серёга. — Только пока мне больше ни с кем гулять не хочется.

— Ну ты даёшь.

— А тебе Люба не нравится?

— Девчонка она приятная, ласковая, — сказал Сашка, смутившись: такой характеристики он никогда никому не давал. — Но, если честно, драться я из-за неё не собираюсь.

— Придётся, — пессимистично предрёк Серёга. — Вот появится её Володя… Маринка сказала, что он меня на голову выше. Бугай местный.

— Обрадовал… Но унывать не будем — завтра на вахту, время пожить есть.

— Помучиться, — сказал Серёга, с гримасой переворачиваясь на другой бок. — Как мы эти свечи таскать будем…

И он оказался прав. Мало того, что мужики всю дорогу (а это полдня) измывались над их видом, а каждое движение болью отдавалось в спине, ещё и вахта выпала — хуже не придумаешь. Перевалили за две тысячи метров и наткнулись на твёрдую породу, такую, что алмазными шарошками проходили по несколько десятков сантиметров. Не больше часа на забое и бурили, потом подъём — почти вся смена, полчаса на замену стёртого долота — и снова спуск. Этих полутора часов передышки явно не хватало для того, чтобы хоть чуть-чуть отойти, распрямиться, успокоить дрожащие от усталости руки, и даже восьмичасовой перерыв между сменами возвращал силы ненадолго.

На третий день, к концу вахты, Сашка уже кидал свечи в магазин наугад, каждый раз ожидая, что двухсоткилограммовая труба улетит мимо ячейки, начнёт гулять по вышке, и тогда бурильщик Матушкин, усатый и обычно молчаливый, обматерит его так, что красочные эпитеты разнесутся по окружающей тайге. Но потом и это перестало его пугать, потому что он весь был сплошная боль и усталость. И когда стало ясно, что очередную свечу он уже не сможет подтянуть измочаленным канатом на себя и кинуть на место, в ячейку, дизели вдруг зашлись на натужной ноте и колонна замерла.

Он наклонился, разглядывая, что делается внизу.

Матушкин кидал рычаг лебёдки вниз-вверх, но колонна не двигалась с места. Рядом с бурильщиком замер Серёга. Даже сверху было видно, что он промок до трусов — при подъёме не избежать душа промывочной жидкостью, — но готов был в любую минуту оттащить низ свечи.

Матушкин включал лебёдку, она натужно вибрировала, но колонна оставалась на месте. И хоть ни разу Сашке ещё не приходилось видеть аварий — прошлым летом практика выпала на начало бурения, метры были лёгкие, а подъём-спуск укладывался в пару часов, — но он догадался, что это прихват. Где-то там, на глубине двух километров, длиннющая нитка из прочных труб вдруг прилипла-прикипела к стенкам скважины и теперь сопротивлялась многочисленным лошадиным силам, выжимаемым из гудящих на последних нотах дизелей.

Матушкин убавил обороты, оставил рычаг, прошёл в дизельную; не видя, Сашка догадался, что, скорее всего, он сейчас выясняет, сможет ли предпенсионного возраста полуглухой Вихарев, обычно безмятежно дремлющий в грохоте и пропахшей соляркой жаре, выжать из дизелей больше того, что уже выжал. И тот, наверное, пообещал, потому что Матушкин бегом вернулся, и дизели завизжали, переходя с солидного, уважающего себя рокота на явно конфузливый, натужный визг, и вышка неприятно задрожала. Сашка инстинктивно схватился за перила своей люльки, мысленно советуя Матушкину так не рисковать, и тот, словно послушавшись, теперь уже, судя по всему, надолго выключил лебёдку и пошёл к ёмкостям с промывочной жидкостью…

Сашка осторожно потянулся, прислушиваясь к болевым ощущениям, обвёл взглядом вагончики, окружающие вышку на отвоёванном у тайги пятачке, разбитую колею, уходящую под разлапистые лиственницы, и попытался разглядеть Ангару, даже на цыпочки встал. Но так и не увидел: до неё было километров двадцать с гаком. Он надеялся всё-таки как-нибудь сходить на неё порыбачить. Но это планы на потом — сейчас он мечтал только об общежитии, чтобы не слышать, просыпаясь, призывный гул дизелей, и о скрипучей кровати, на которой можно будет отлежаться за три дня отдыха.

От вагончиков уже торопливо вышагивал мастер Федя Пташка, совсем ещё молодой, прошлым летом приехавший по распределению из Москвы. Федя был свойским парнем, но явно неопытным, поэтому в чудесное развитие событий с его появлением на буровой Сашка не верил и стал медленно спускаться по гремящим металлическим перекладинам, втайне радуясь этой аварии, случившейся так кстати, когда уже сил не осталось никаких.

Серёга уже сбросил с себя залитую раствором робу, стоял на помосте, жадно втягивая сигаретный дым, тоже явно не огорчённый происшедшим, в отличие от хмурого Матушкина и растерянного мастера.

Сашка только пристроился рядом с ним, жмурясь от предзакатного солнца и радуясь отступающей боли, как бурильщик оторвался на них.

— Чего стоите? Марш раствор готовить!

— Куда? — поинтересовался Серёга, и Матушкин отпустил им крепкое выражение, которое заканчивалось ссылкой на ёмкости, где раствор, естественно, и готовят, а не в тазиках, как они думали.

«Готовить раствор» оказалось проще простого: нужно было принести из-под навеса возле вагончика мастера десятка два мешков то ли с каустической содой, то ли с щёлочью. Каждый раз, подставляя спину под очередной мешок, Сашка думал, что не сможет сдвинуться с места, но каким-то чудом он перенёс все мешки, которые на него грузили, и даже потом нашёл в себе силы подняться в люльку верхового, потому что Матушкин начал опять измываться над дизелями.

Здесь он ещё с полчаса имел возможность лицезреть заходящее солнце, повариху, вынесшую поесть вислоухому и независимому созданию — то ли Жучке, то ли Полкану, вольно перемещавшемуся по буровой и окрестностям. Повариха его заинтересовала меньше: даже на расстоянии и с верхней проекции она явно была квадратной и старой… Потом отследил сменщиков, дружно вошедших в столовую и спустя десять минут вышедших и неторопливо направившихся на буровую.

На этом их смена и закончилась, а очередная началась. И ещё несколько часов второй бурильщик Андриянов пытался сорвать колонну, досаждая надсадным воем дизелей, но лишь сдвинул её на полметра и прихватил намертво. И, наконец, уже в темноте дизели заработали почти неслышно, выдавая лишь энергию для освещения вагончиков и прожекторов. Теперь можно было насладиться таёжной тишиной.

Федя и бурильщики засели в вагончике мастера возле рации, обсуждая случившееся с далёким начальством, а остальные наслаждались неожиданным отдыхом, изредка сожалея о явно сгоравшей в этом месяце прогрессивке. Сашка и Серёга тоже не торопились ложиться: завтра с утра им на смену всё равно не выходить, а к обеду прикатит новая заездка. Покуривая, стали вспоминать об оставленных в посёлке заботах, среди которых самой неприятной была неизбежная встреча с Бекасом. «И с Любиным женихом», — напомнил Серёга. Сашка сказал, что у того никаких претензий к нему не должно быть, потому что он их, жениха то есть и Любы, сложившиеся отношения разрушать не собирается. А вот что касается Серёги, то ему стоит серьёзно подумать, а то ведь не заметит, как Марина его окрутит и до конца практики свадьбу сыграть заставит. Серёга набычился, замолчал, а потом сказал, что Маринку Бекасу он не отдаст и драться с ним будет. Было очевидно, что назревший конфликт и очередную драку, из которой победителями им выйти явно не удастся, дипломатически разрешить будет нелегко. Но Сашка надежды не оставил.

…Утром прилетел вертолёт, с трудом примостившийся на расчищенном месте недалеко от цистерны с соляркой. Из него выпала новая заездка во главе с начальником и главным технологом экспедиции, и им велено было срочно собираться, и на всё про всё вышло не более получаса, пока начальство совещалось в вагончике мастера. Потом начальник экспедиции поднялся в вертолёт, где уже сидели буровики, обрадованные такой халявной скорой дорогой домой — к жёнам, отдыху, баньке и прочим прелестям праздных дней.

Обратная дорога сократилась до неприличия короткого, не сравнить с многочасовым традиционным переездом, отрезка времени. Сверху Сашка хорошо рассмотрел излучину Ангары и даже прикинул прямой путь до неё от буровой. А ещё в полной мере оценил бескрайность нетронутой тайги, отчего идти к реке по компасу и одному, как он намеревался прежде, ему расхотелось.

Пока они были на буровой, узнав о драке, скорее всего, от Баламута, Марина и Люба наведались к участковому, а тот предупредил Бекаса, что, если заявление от студентов ему поступит, не миновать тому короткого этапа в ближайшую зону.

Об этом им сообщила жизнерадостная Марина, нагрянувшая в общежитие буквально следом за ними, и, бесстыже блестя глазами, тут же увела Серёгу в конец коридора целоваться. Она бы его долго продержала, если бы не прибежала Даша сообщить, что у Дины день рождения и она приглашает их в гости. Маринка тут же заявила, что они обязательно придут, хотя её Даша явно не имела в виду, и стала выяснять, что подарить имениннице. Ничего, кроме каких-нибудь духов из поселкового магазина, на ум ни Серёге, ни Сашке не пришло, и тогда Даша с Мариной взяли решение этого вопроса на себя, удовлетворившись щедрыми денежными пожертвованиями.

Когда, уже отмытые, в наглаженных брюках и рубашках, начищенных туфлях, они пылили — но аккуратно, чтобы не испачкаться — по поселковой центральной улице, им встретился высокий крепкий парень, который, проходя мимо, внимательно оглядел их и скривил верхнюю губу, пересечённую белым рубцом. Парня этого они прежде не видели, и какое-то чувство подсказало Сашке, что это Любин жених. Праздничное настроение враз улетучилось, потому что была очевидна разница в весовых категориях. Оставалось только надеяться на благоразумие потенциального соперника, ведь между Сашкой и его невестой ничего не было. Так, прошлись пару раз по посёлку, поболтали… Он хотел поделиться соображениями с Серёгой, но, взглянув на его размягчённую физиономию, подумал, что тот сейчас ничего не воспримет.

…Хозяйка сделала имениннице подарок — предоставила в распоряжение большую комнату — и ушла из дома. Они оказались самыми первыми гостями. Дина выглянула из кухни, откуда пахло чем-то вкусным, в самом затрапезном виде и велела проходить в их комнату и чем-нибудь заняться.

— А где Даша? — поинтересовался Сашка.

— Это я хотела бы у вас спросить, — прокричала Дина.

— Да не отвлекай ты её, — дёрнул его за рукав Серёга. — Даша с Мариной пошли подарок покупать.

Он поставил на стол вино, прошёл в комнату, сел на единственный стул напротив висящего на стене зеркала. Сашка помедлил и решительно опустился на Дашину кровать, взял лежащую на подушке гитару с голубым бантом.

— Сбацай чего-нибудь? — попросил Серёга.

— Лабуду?… — вопросительно произнёс Сашка, пощипывая струны.

По поводу своей игры и тем более пения он не обольщался и, будь рядом Даша, ни то ни другое делать не отважился бы, но Серёге уже приходилось слышать его сольное исполнение, и он не стал стесняться.

Из маленького репертуара почему-то вспомнился Высоцкий:

Но так и не допел, понимая, что только опошляет песню: лучше самого автора не споёшь, а таких голосов больше нет.

Для контраста затянул:

В большой комнате затопали, зашумели, и они вышли поглядеть, что стряслось, но на них тут же зашикали собравшиеся в кружок Марина, Даша и именинница и заставили прикрыть дверь. Ничего не понимающие, они послушно замерли перед дверью, пока Маринка не распахнула её.

— Мальчики, мы от вашего имени подарок уже вручили.

— Без нас? — удивился Сашка. — А что подарили?

— Пусть это останется тайной. Но не переживайте, имениннице он понравился. Подтверди, Дина?!

— Очень! — раздался из кухни голос именинницы, а следом появилась и она, раскрасневшаяся, непричёсанная, со свёртком в руке. — Расставляйте посуду, давайте садиться за стол, — помедлила, прежде чем скрыться в комнате. — Будьте как дома. Я сейчас себя приведу в порядок… — И закрыла дверь.

— А гости ещё ожидаются? — негромко поинтересовался у Марины Сашка.

— Не знаю, — так же тихо ответила она. — Спроси у Даши. — И прилепилась к Серёге, не замечая больше Сашку.

Он прошёл на кухню.

Даша укладывала на тарелки горячие ароматные пирожки, периодически обдувая пальцы. Он подождал, пока она справится с последним, спросил:

— Может, помочь?

— Неси тарелки, — приказала она. — Пусть Марина накрывает.

— На сколько… персон?

Даша задумалась, шёпотом считая, наконец, твёрдо произнесла:

— На восемь.

— О-о… — протянул он, не скрывая удивления и гадая, кого ещё они могли пригласить. — А где же остальные гости?

— Подойдут, — отмахнулась Даша и протянула стопку тарелок. — Неси, только аккуратно — хозяйкины.

Пока они вдвоём накрывали стол (Серёге с Мариной не до того было), подошли ещё гости: два парня, однокурсники девчонок, Валентин и Савелий. Валентин был откровенным блондином, каких ни Серёге, ни Сашке видеть не приходилось. У него были светло-голубые, словно выцветшие, глаза и белые длинные, до плеч, волосы. Когда он стоял рядом с Дашей, а он был почти такого же роста и комплекции, в цветастой, женского фасона, приталенной рубашке, со спины его вполне можно было принять за девчонку, а Дашу с её короткой стрижкой и в узких брючках — за пижонистого парня. Валентин был коренной москвич, что стало очевидно с первых же слов: «А у нас, в столице-матушке…» Он окинул надменным взглядом присутствующих, неохотно протягивая сложенную лодочкой длинную белую ладонь, и без стука зашёл в комнату к имениннице. Видно было, что имел на это право.

Савелий из подмосковного Жуковского, повыше и покрупнее друга, несмотря на своё старомодное имя, был вполне современным и общительным парнем. Он тут же подключился помогать, охотно делясь впечатлениями от практики, которую они проходили на буровой, стоящей на берегу Братского моря, — на той, где в прошлом году работал Сашка.

— Я думал, её уже прошли, — удивился он.

— Хотели. По проекту должны были на двух тысячах метров. А потом геофизики сказали, что на двух с половиной километрах линза есть. А там такая порода… Сантиметрами вгрызаемся, — пояснил Савелий.

— Знакомое дело, — покивал Сашка. — У нас тоже прихват. Другой заездке повезло — пару дней точно отдохнут. А вы помбурами пашете?

— Мы — геофизики. Наше дело — приборы.

— Тогда вам легче, — разочарованно вздохнул он.

Вышел Валентин, за ним — именинница, уже с наведёнными глазами, причёсанная, в узеньком и коротком кремовом платье, отчего выглядела школьницей, только бантиков не хватало. Об этом Сашка и сказал, поймав недружелюбный взгляд Валентина. Подумал, что ещё и этому столичному снобу придётся объяснять, что ухаживать за Диной он не собирается. Другое дело — за Дашей… Если, конечно, у них с Савелием ничего серьёзного.

— Всё, садимся, — провозгласила именинница, занимая место во главе стола. — Опоздавших не ждём…

Все охотно и шумно расселись, плотоядно окидывая взглядом стол с дымящейся картошкой, пирожками, салатами, селёдкой… Выпили за именинницу, потом — за родителей Дины и после этого заговорили наперебой, делясь интересным, что случилось с каждым за последнее время.

Этот сумбурный разговор прервало появление запоздавших неожиданных гостей. Сначала в дверном проёме появилась смущённо улыбающаяся Люба, за ней, возвышаясь на целую голову, а то и выше, — тот самый встреченный на улице парень. Дина поспешила навстречу, приняла коробочку духов, бутылку вина, и тут выяснилось, что приглашала она не Любу (она только сейчас с ней познакомилась), а Вову, с которым они работают на одной буровой.

— Замечательный парень, — представила она его Валентину, скривившему тонкие губы. — Он нам так помогает… А это — его невеста, правильно?

Люба, улыбаясь, опустила голову, а Вова закивал. Дина усадила их напротив Саши и Даши и тут же предложила налить опоздавшим штрафную.

— За именинницу, — пробасил Вова и неторопливо, не морщась, выпил.

Люба пригубила вино, но сидевший рядом Савелий поставить бокал не позволил, стал что-то шептать ей на ухо. Она слушала, улыбаясь, и наконец решительно допила вино.

Сашка вдруг ощутил необъяснимую ревность. Повернулся к Даше, предложил выйти подышать свежим воздухом, а заодно и перекурить, и она охотно согласилась.

Вечер был замечательный. Тёплый, пахнущий тайгой, окружавшей посёлок, и молоком: все леспромхозовские держали коров. Они сели на крыльцо, закурили. Даша сказала, что в Москве о такой тишине можно только мечтать и она несказанно рада, что приехала на практику именно сюда. Теперь будет иметь представление о Сибири, тайге.

Сашка обнял её, сильно прижал к себе.

— И буду знать, какие сибиряки, — со смехом добавила она, но отстраняться не стала, и он поцеловал её в губы.

— Пошли к остальным, — вдруг поднялась она и, не отпуская его руки, потянула за собой.

…Стол был сдвинут в сторону. Савелий играл на гитаре нежное и неторопливое танго, остальные танцевали. Даша положила Сашке руки на плечи, и они присоединились к танцующим.

Периодически они встречались взглядами с Любой, и та загадочно улыбалась, словно знала нечто, что ему не дано было знать.

Савелий играл хорошо, причём не аккордами, а как положено — он окончил музыкальную школу по классу гитары, — и всех раззадорил. Сидеть за столом больше никому не захотелось, и, чтобы не эксплуатировать Савелия, решили идти в клуб на танцы.

Пока девчонки наводили порядок, ребята постояли на улице, покуривая и привыкая друг к другу. Сашка подошёл к Серёге.

— Мы вроде с тобой на танцы не собирались сегодня, — негромко напомнил.

— Куда деваться, воля дамы — закон, — оптимистично отозвался тот.

— Бекас, скорее всего, там, — многозначительно сказал Сашка.

— Вот и выясним отношения.

— А Вовик? — вопросительно произнёс он, поглядывая на большого Любиного жениха.

— А что Вовик? Судя по всему, неплохой парень. Скажи ему, что Люба тебя не интересует, и все дела.

— Ты так думаешь? — усомнился Сашка.

— А ты что, имеешь интерес? — проницательно отозвался тот.

— А ты к Марине?

— Она мне нравится, — лаконично ответил Серёга. — И давай закроем эту тему.

Весело щебеча, вышли девчонки, сбежали с крыльца, подхватили под руки кавалеров, а Дина сразу двух: и Валентина, и Савелия, — и не заметили, как за шумной болтовнёй дошли до клуба.

Танцы были в разгаре. Они ввалились в зал, потеснив остальных, образовали круг, задёргались в модном шейке и протанцевали до самого конца вечера — то все вместе, то парами. Сашке всё время выпадало танцевать с Дашей, потому что Савелий подцепил какую-то местную, а остальные меняться партнёршами не хотели. И только уже в самом конце, по инициативе Дины, вдруг пригласившей Вову, он неловко повёл в танце Любу, почему-то ощутив волнение и не находя слов для начала разговора.

Она первой прервала затянувшуюся паузу.

— Даша — симпатичная девушка, — со скрытым вызовом произнесла она. — Тебе с ней интересно?

— Нам есть о чём поговорить, — неуверенно отозвался он и откашлялся — в горле вдруг запершило.

— О чём же, если не секрет?

— Никакого секрета. Она в прошлом году была в Карелии. Рассказывала, какие там замечательные места, сколько озёр. Рыбалка отменная…

— Она тебе нравится? — вдруг перебила Люба.

— Не знаю…

— А я?

Она подняла глаза, и их взгляды встретились. Он вдруг услышал, как стучит его сердце.

— У тебя есть Вова.

— А я тебе нравлюсь? — повторила она, подавшись к нему.

Длинные волосы, знойно пахнущие луговыми травами, коснулись его лица.

— У неё красивая стрижка, — неожиданно для себя ляпнул он.

Люба отстранилась, вскинула голову, глядя ему в глаза, улыбнулась. А он поверх её плеча перехватил настороженный взгляд Вовы, танцующего неподалёку.

— Только поэтому?

— Что?… Да, — ответил он, думая совсем о другом.

Танец кончился.

Заведующая клубом, полная усталая женщина, отключила радиолу, и они остановились посередине зала, всё ещё продолжая обнимать друг друга. И Сашка вдруг подумал, что ничего с Вовой он выяснять не станет и пусть всё идёт так, как суждено…

Подошёл Вова. Люба неохотно убрала руки с Сашкиных плеч, шагнула к нему.

Откуда-то вывернулся, заулыбался-заблестел прищуренными глазками Бекас. Выгнулся в притворном поклоне.

— Какая компания… — И уставился на подошедшего Серёгу.

— Ну что, драться будем? — напористо спросил тот, убирая из-под своего локтя руку Марины. — Давай по-честному. Без кодлы.

Бекас сплюнул.

— А ты не из трусливых, — вмешался Вова, с интересом оглядывая Серёгу.

Люба потянула его за рукав, он нагнулся, и она что-то шепнула ему на ухо. Он повернулся к Бекасу.

— Митяй, ты его не трогай. И другого тоже.

— Вовик, да как же…

— А вот так! — с неожиданно жёсткой ноткой в голосе оборвал его Вова. — За меня вступаться не надо, я сам разберусь. А если с ним один на один хочешь — давай. Он же не против.

— Ну, друг закадычный, я тебя не узнаю, — сжал в узкую полоску губы Бекас. — У него, можно сказать, невесту уводят.

— А вот это не твоё дело, — с явной угрозой произнёс Вова.

— Ладно, ладно, — отступил Бекас. — Только ты мне тоже не советуй, я тоже сам разберусь.

Он круто повернулся и вышел из клуба. За ним выскочили его кореши.

— Ладно, бывайте, — сказал Вова, уверенно обхватив Любу за талию.

Даша, с любопытством наблюдавшая за происходящим, подцепила Сашку под руку, зашептала:

— А кто кого уводит?

Взглянула на Серёгу, потом на Сашку и переспрашивать не стала.

Дина с Валентином и Савелий куда-то исчезли.

— По домам? — поинтересовался Сашка, понимая, что Серёга с Мариной явно расставаться не собираются.

— Я домой, — торопливо произнесла Даша. — Куда-то Динка пропала и ребята. — Она оглянулась по сторонам, посмотрела на Сашку. — Проводишь? Или другие планы?

— Какие могут быть планы, — ответил он и, обхватив Дашу за плечи, весело добавил: — А может, погуляем?

— Ну уж нет. И так ноги гудят, натанцевалась.

— Тогда поплывём к причалу.

После прокуренного зала вдохнуть полной грудью свежий таёжный воздух — одно удовольствие. И настроение сразу поднялось.

Теперь уже Сашке совсем не хотелось идти в общежитие. Вчетвером они дошли до дома девчонок, посидели на скамеечке, потом Марина потянула Серёгу в темноту, и они исчезли.

Сашка попытался поцеловать Дашу, но она не позволила, упёрлась ладонями в грудь, ехидно поинтересовалась:

— Отчего вас так на деревенских тянет?

— Серёгу, что ли?… Говорит, что понравилась ему Марина.

— А тебе — Люба?

— Хорошая девчонка, но у неё жених есть…

— Да ладно… Хотя я бы Вову на тебя не променяла.

Даша поднялась, пошла к калитке.

— Это почему же? — обиделся он.

— А я люблю меланхоликов. И больших.

— Ну и отбей его у Любы.

— Да ты не обижайся, — она остановилась за калиткой. — Он правда в моём вкусе. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Он не стал ждать, пока она поднимется на крыльцо, и пошёл в общежитие…

Остальные дни отдыха прошли спокойно. Марина каждый вечер уводила куда-то Серёгу. И каждый раз Сашка ждал его возвращения с боевыми отметинами, но, похоже, Бекас уехал на делянку или по счастливой случайности с влюблённым не встречался.

Сашка записался в поселковую библиотеку, набрал книг и журналов и целыми днями читал, решив забыть обо всех девушках сразу. Баламут тщетно подбивал его на дружеские беседы, но он был непреклонен, предпочитая всем удовольствиям только духовное.

Иногда всё же становилось скучно, вдруг вспоминалась Люба, хотелось её увидеть. И тогда он решительно откладывал книгу и шёл к девчонкам, по дороге подменяя вопрошающий и непостижимый образ Любы на понятный — Даши. Но и в первый, и во второй вечер дома её не застал.

А потом пришло время ехать на вахту.