В этот раз добирались традиционно — поездом и машиной. Серёга всю дорогу отсыпался, накануне пришёл под утро, зацелованный и обласканный до неприличия. Они последнее время общались мало, а о Марине совсем не говорили, но Сашка не сомневался, что она для Серёги теперь дороже всего остального.

Предыдущая заездка так и не сорвала колонну, хотя на буровой постоянно жили главный технолог и инженер по авариям. И уже шли разговоры о том, чтобы зацементировать пробуренную скважину и идти новым стволом, что обещало лёгкие метры и отдых для верхового. Но на месте оказалось, что такое решение пока не приняли, хотя колонну раскачали всего метра на полтора.

Предыдущая вахта была бодрой, желала им тоже потаскать мешки с компонентами для специального промывочного раствора большей вязкости, потому что это всё-таки было легче, чем делать спуск-подъём, но как раз в их вторую смену колонна пошла.

Сначала сквозь надрывный вой дизелей стали проявляться пугающие звуки: вышка начала явно потрескивать, и собравшееся у лебёдки начальство отошло подальше, но команды остановиться не отдало, и Матушкин, украдкой перекрестившись, придавил рычаг, и она пошла. Почти незаметно, но двинулась вверх, тросы натянулись и словно сделались тоньше, зазвенели на вечернем ветерке, а потом тоже двинулись: одни — вверх, другие — вниз. Теперь уже никто не прислушивался к гудящей вышке, все взглядом помогали колонне, тащили её, и, наконец, она дошла до резьбового соединения, и Серёга кинулся откручивать свечу, а зазевавшийся Сашка загремел сапогами по лестнице и обхватил свечу канатом, ещё не отдышавшись, хватая вечерний воздух широко открытым ртом, но бросил её точно, в дальний угол магазина. А элеватор уже с визгом полетел вниз, замер над торчащей из скважины колонной, остро запахло горящими тормозами, и в другой раз инженер по авариям точно выговорил бы Матушкину за такое лихачество, но теперь промолчал, понимая, что чем быстрее поползёт вверх колонна, тем больше шансов вырваться из захвата…

На этот раз колонна пошла быстрее, но ещё чувствовалось напряжение. Зато следующая свеча вылетела уже на рабочей скорости, и дизели запели привычную для уха песню…

Всю смену они делали подъём, оставив сменщикам каких-то двести метров, а тем опять повезло: после подъёма начальство и почерневший и осунувшийся за эти дни мастер Федя опять решали — идти дальше этим стволом или же обсадить скважину, закрыв тем самым место прихвата. Андриянов со своими мужиками сачковал, кемаря или бесцельно прохаживаясь по буровой. А те спорили, кричали по рации на базу, беспрестанно курили, отчего дверь в вагончик мастера всё время была открыта, а их надрывные голоса, перемежаемые скрежетом и писком эфира, долетали и до спального вагончика, где ворочались в чутком сне сменившиеся буровики Матушкина.

Просыпаясь от этих криков и под них же вновь проваливаясь в зыбкий сон, отмечая ровный рокот дизелей, Сашка надеялся, что и утро будет спокойным. Но база настояла, чтобы рискнули встать на забой ещё раз, не меняя промывочную жидкость, и они заступили на смену в середине спуска, а во время обеда, когда от столовой потянуло борщом с галушками, встали на забой и начали бурить.

В другой день Матушкин отпустил бы всех на обед, остался у лебёдки один, а потом его подменил бы первый помощник, но на этот раз каждый остался на своём месте, настороженно поглядывая на медленно вращающуюся колонну и прислушиваясь к рокоту дизелей. И Матушкин на этот раз на забое не выделывался, не передавливал, не давал сантиметры и уже через полчаса, пройдя не более полуметра, замахал верхонкой, собирая всех на места, и они начали подъём, такой же стремительный, с визгом лебёдки и запахом горящих тормозов, как и накануне, пока не миновали место прихвата и не вошли в обсадную трубу.

И только тогда Матушкин скомандовал на обед. Они ели остывший, но всё равно очень вкусный борщ с галушками и гуляш с макаронами, а пожилая и добрая повариха Варвара Матвеевна щедро предлагала добавки и даже уговаривала зацепить ещё ложечку…

После обеда подниматься наверх, в люльку, и таскать свечи совсем не хотелось. Да и остальные расслабились, перекуривая возле лебёдки, а не как обычно, на ходу, словно надеясь на то, что время ускорит свой ход. Но оно было непреклонно, и до конца своей смены они половину колонны вытянули…

А потом пошла обычная работа, из смены в смену, и, когда наконец на разбитой пыльной дороге показался вахтовый вездеход с новой заездкой, авария и всё, что было с ней связано, почти стёрлись из памяти.

Матушкин остановил лебёдку, как только увидел машину, вскинул вверх сложенные накрест руки, показывая верховому, что всё, шабаш, их работа закончена. Сашка не сразу понял это, всё ещё ожидая свечу, держа наготове пропитанный промывочной жидкостью канат, и, только когда увидел быстро уходящего к вагончикам Серёгу, откинул канат на железные перила, опустился на мокрый от раствора пол люльки и стал разглядывать вылезающих из машины бесшабашно весёлых и громогласных мужиков, залитую солнцем тайгу, уходящую до самого горизонта. И вдруг всё это закачалось, начало расплываться, и он забылся…

Как долго длилось это забытьё, он определить не смог, но недолго: мужики всё ещё колготились возле вагончика мастера и столовой, не торопясь натягивать на себя робы, но оголённый до пояса Серёга уже плескался под умывальником.

Сашка поднялся на дрожащие и неожиданно слабые ноги, медленно спустился по громыхающей лестнице, зачем-то отсчитывая ступеньки, добрёл до вагончика, опустился на скамейку возле стены.

— А ты чего не собираешься?

Серёга уже был в цивильном, вымытый и наодеколоненный, и можно было не сомневаться, мысленно перелетевший расстояние до посёлка на крыльях любви и так же мысленно уже сжимавший Марину в объятиях.

— Думаю, — тихо отозвался Сашка, прислушиваясь к себе и удивляясь навалившейся усталости.

И представить, что нужно идти, умываться, переодеваться, а потом лезть в машину и трястись пару часов, а потом ещё бежать по перрону за поездом, качаться в душном шумном вагоне, — тоже не было сил. И всё-таки он поднялся, обмыл лицо и руки, зашёл в вагончик, где уже вовсю хозяйничали буровики новой заездки, переоделся, пошёл к машине.

Серёга сидел на лавке возле распахнутой двери. Место это было самое тряское, но зато можно было глядеть в заднее окно без стекла на остающуюся позади дорогу, отчего поездка не казалась столь бесконечной.

— Давай залазь, — похлопал он лавку рядом с собой.

Сашка всё медлил, стоя у машины, пока не забрались все и не стали поторапливать его, и тогда вдруг махнул рукой, сказал:

— Останусь я. Серж, ты мне конфет привези, сладенького хочется.

— Ты чего? — удивился Серёга. — Уши не болят?

— Всё болит, — признался Сашка, опять заколебавшись, представив, как будет по ночам просыпаться от завывания дизелей.

— Жовнер, ты чего резину тянешь? Наталью увидел? Компоту её захотелось? — высунулся нетерпеливый первый помбур Гоша, упорно сватавший Сашку к поварихе второй заездки, моложавой и одинокой женщине, пару лет назад похоронившей мужа, попавшего по пьянке под лесовоз.

— Нынче студент бойкий пошёл, — вставил из кабины размягчённый успешной ликвидацией аварии и рассчитывающий на вполне заслуженный отдых и похвалу начальства мастер Федя. — На сладенькое так и тянет…

— Как медведя осенью, — пробасил из глубины кузова Матушкин и крикнул водителю: — Трогай, все на месте!

Тот завёл машину, выждал, поглядывая в зеркальце на Сашку, и Серёга придержал дверь.

— Залазь!

— Баста, не еду, — отбросил последние сомнения Сашка и, махнув рукой, повернувшись, пошёл к вагончикам.

Серёга нерешительно прикрыл дверь, вездеход закачался, переваливаясь на буграх, укатил за сосны, подступавшие к буровой.

Сашка, провожая взглядом машину, представлял, как сейчас мужики придерживают друг друга, чтобы не свалиться на пол, и так будет до той поры, пока она не выедет на укатанную лесовозами прямую дорогу на Братск, а оттуда… И он выругался, потому что только теперь понял, чем он может заняться, и надо было ехать со всеми, потому что с леспромхозовской дороги до Ангары совсем рукой подать…

Мужики уже неторопливо поднимались на буровую. Были они в этой заездке все степенные, семейные, и бурильщик у них был широкий и добродушный, а вот как его зовут, Сашка не помнил, да и остальных знал плохо и оттого чувствовал себя не совсем уютно.

Возле вагончика суетились, нещадно дымя «Беломором» и лениво переругиваясь, трезвеющие и от невозможности выпить злые буровики из следующей смены. Только дизелист, высокий и худой старик с морщинистым лицом, был трезв и, сидя на скамейке, штопал замасленные штаны. Сашка так и не вспомнил бы, как того зовут, но тут один из буровиков поинтересовался, чего это Степаныч вышивает, и Сашка решительно присел рядом, наблюдая за корявыми, но сильными пальцами, заталкивающими толстую иголку в плотную ткань, и раздумывая, как исправить то, что сгоряча совершил: найти место, чтобы переночевать сегодняшнюю ночь, и чего поесть — вряд ли кормить его будут из чужого общего котла.

А впрочем, ему и надо всего буханку хлеба да щепоть соли, уж рыбы он наловит… Хорошо, с собой в рюкзаке леска и мушки, коробочку с ними ещё с самого первого раза возит: думал, что Ангара течёт рядом с буровой.

— А ты чё со своими не уехал? — спросил Степаныч, подняв морщинистое лицо и окинув его внимательным взглядом.

— Да вот, хочу порыбачить.

— На Ангару, чо ли, собрался?

— На Ангару…

Степаныч снова наклонился над штанами, сделал несколько стежков, завязал узел, перекусил жёлтыми крупными зубами толстую замасленную нитку.

— А сколько тут напрямую? — спросил Сашка.

— Прямиком? С десяток вёрст наверняка будет. Только в тайге прямо не ходят. Дольше получается. А по ЛЭПу — так добавляй коэффициент…

— А какой коэффициент?

— Да раза в два, а то и поболе.

— А вы ходили по этому… ЛЭПу? — поинтересовался Сашка.

— Приходилось. — Степаныч встал, вытянув перед собой штаны, оглядел их на просвет, остался доволен. — Как сюда заехали, пока ещё не забурились, с монтажниками и сходил.

— Рыбные места? — поинтересовался Сашка.

— Ловится… Только, если соберёшься, отправляйся на рассвете, нынче не успеешь, в тайге заночуешь. Ты, поди, городской?

— Не совсем… А где эта ЛЭП?

— А опоры металлические увидишь, вот под ними и шагай… Я в ночную пойду, ты на моих нарах и поспи. Заспишься — я тебя на рассвете подниму.

— Спасибо.

— И к Наталье зайди, она баба добрая, с пониманием, хлеба да тушёнки пару банок попроси, не стесняйся. А то ведь рыбацкий фарт не всегда бывает.

— Спасибо.

— Да чего там.

Степаныч исчез в вагончике, а Сашка остался сидеть, поглядывая на солнце, висевшее довольно высоко над деревьями, и прикидывая, что вполне может дойти до Ангары ещё и сегодня: он ведь побыстрее, чем Степаныч, ходит…

Из столовой вышла повариха, долила воды в умывальник, прибитый на вкопанном столбе, задержалась, глядя на Сашку.

Она и при первой встрече так на него смотрела, и потом каждый раз, когда встречались при пересмене, словно что-то припоминая, отчего Сашке становилось не по себе. Может, прав Гоша, и она положила на него глаз, но вот она ему совсем не нравится. Мосластая, с длинными костистыми руками, длинным туловищем и непропорционально маленькими ногами. Хотя лицо вполне симпатичное. Да и не старая ещё.

Вдруг вспомнил Лариску Шепетову, подумал, что, если бы этих двух женщин смешать вместе, а потом по новой вылепить, вполне могла получиться настоящая красавица… Впрочем, похоже, ни Лариска, ни Наталья особо от своей некрасивости не страдали. Лариска завлекала мужиков умными речами и собиралась замуж за главного инженера партии, в которой в прошлом году проходила практику. Тот был лет на десять старше, женат, но ради неё бросил семью и почти каждый месяц прилетал в Иркутск из Бурятии. Наталья тоже вниманием не была обделена: Сашка видел, как подбивали к ней клинья мужики.

Она опять вышла из вагончика, выплеснула из ведра за заднюю стену грязную воду и вдруг крикнула:

— Чё сидишь, студент? От вахтовки отстал?

— Почему отстал, просто не поехал.

— А чё так?

— Порыбачить решил.

— Рыбак, чё ли? А где ж ты ловить собрался? Кругом тайга.

— На Ангаре.

Она помолчала, шагнула в дверь, потом остановилась, позвала:

— Да ты иди сюда, не съем. Чё перекрикиваться-то…

Сашка оглянулся: мужики разбрелись, никто на него и повариху внимания не обращал. Разве что верховой всё видит. Хотя уже спуск начался, не до оглядывания окрестностей ему.

Он поднялся со скамейки, зашёл в столовую. Повариха суетилась у плиты, и он присел за крайний стол, за который садился обычно.

— А не заблудишься? — спросила вдруг Наталья, повернув голову, и тут же отвернулась, продолжая нарезать картошку.

— Мне Степаныч подсказал, чтобы по линии электропередач шёл.

— Сейчас пойдёшь?

— Наверное… — Он помолчал и уже твёрдо сказал: — Да, сейчас.

Наталья отложила нож, повернулась, вытерла руки краем фартука, вытащила из шкафчика две булки хлеба, большую банку тушёнки, банку сгущёнки. Выложила на стол перед ним с десяток картофелин, пару головок лука. Отсыпала из пачки на бумажку, вырванную из тетрадки, в которой она расписывала меню, соли.

— Хватит?

— Мне? — уточнил Сашка. — Конечно, хватит. — Торопливо поднялся. — Я сейчас рюкзак принесу.

— А может, картохи поболе?

— Нет, спасибо.

Он метнулся в вагончик, где из-под своей занятой теперь храпевшим буровиком кровати вытащил рюкзак, с которым ездил на буровую. Вернувшись, сложил в него продукты.

— Я там ещё перчика добавила, к ухе-то… — сказала Наталья, отрываясь от кастрюль и окидывая его тем же изучающим взглядом. И вдруг с нескрываемой печалью произнесла: — Ты на мужика моего сильно похож. Моложе только. Будто ожил… — И продолжала смотреть.

Сашка отвёл взгляд, наклонил голову над сумкой, перекладывая, поправляя и думая, что шея у Натальи длинная и непостижимо красивая. И грудь совсем девичья. Да и на вид ей не так уж и много — может, лет на пять всего и старше.

— Рыбы-то принеси, — игриво добавила она, вернувшись к прерванному делу. — Давно хариусом никто не угощал.

— Принесу, — пообещал он, выскакивая за дверь.

Теперь он знал, что делать. Солнце ещё стояло высоко, двадцать вёрст, пусть даже с гаком, вполне можно пройти до заката. Заскочил в вагончик, хотел было переобуться в сапоги — кеды не совсем подходили для таёжного похода, — но, взвесив те в руке, подумал, что трасса всё-таки не тайга, а на берегу по камням в кедах даже удобнее. И дойдёт быстрее.

Ещё раз проверил лежащие в боковом кармашке рюкзака снасти, перехватил у Степаныча коробку спичек, пачку крепких сигарет. Тот ещё дал свой охотничий нож, длинный, с остро заточенным лезвием, вложенный в деревянные, выглаженные временем ножны, забраковав его перочинник.

— В тайге с такими не ходят, это для города игрушка. Удилища хорошего не срежешь, не говоря уж о другой надобности. Да и всяко может быть, ежели без ружья, а мой нож по-всякому проверен — и волка возьмёт.

— Было дело?

— Всяко бывало, — уклончиво отозвался Степаныч. — Не оброни только.

И, выйдя из вагончика, напутствовал ещё раз:

— На дорогу выйдешь, по ней вправо, от города иди, а там скоро и ЛЭП увидишь.

И ещё что-то говорил, но Сашка уже не слышал, торопливо пылил по колее, понимая, что ночевать лучше всё же на берегу Ангары.

…Начало смеркаться, а он всё ещё вышагивал по трассе, не такой уж ровной и лёгкой, как представлялось. Лишь солнце стало заходить за верхушки деревьев, как взвились и зазудели над ним полчища комаров. Вроде всё взял, всё предусмотрел, а вот об этой живности не подумал. И хоть жарко ещё было, пришлось накинуть на рубашку робу: её комары проколоть не могли.

И всё-таки он успел, до темноты вышел на крутой выступ, с которого по набитой тропинке спустился на каменистый берег, оставив позади комариную эскадрилью, не устоявшую против ветерка, тянущего от реки, и упал на ещё тёплые камни, вытянув дрожащие ноги и ничего больше, как вот так отлежаться, пока они перестанут гудеть, не желая.

Так и забылся до предрассветного холода и посасывания в желудке. Но зато вскочил отдохнувший и суетливо засновал по берегу, собирая сухие ветки, прибитые в половодье водой. Скоро между камней затрещал, завеселил костёр, хотя он уже и не очень был нужен: из-за таёжной стены на другой стороне Ангары выкатилось солнце и зажелтило берег, прибрежную гальку, забираясь всё выше и выше по скалам, пронизывая зелёную стену и на этом берегу.

На недалёком перекате вскинулся крупный таймень, звук раскатился солидный, долгий, и Сашка ощутил нетерпение. Продавил ножом Степаныча дырки в сгущёнке, отломил горбушку хлеба, поливая её молоком и запивая ангарской прохладной водой, стал торопливо жевать, поглядывая на перекат в надежде увидеть играющую рыбу. Дожевав, засуетился, отчего выбрал не совсем подходящее для удилища берёзовое деревце, да и леску привязал короткую.

Но переделывать ничего не стал. Пошёл к перекату, бросил в белопенный водоворот и тут же ощутил мощный рывок. Достал одного, следом второго радужно отливающих хариусов и в азарте ещё долго бросал в уловистые, на его взгляд, места, хотя больше для ухи ему и не надо было: обратно идти ещё через день, а за это время никакая рыба не сохранится. Пожалел, что не догадался взять побольше соли, но теперь не обернёшь всё вспять…

Солнце уже высветило оба берега, широкую и величавую реку, тайгу по её берегам, полновластную хозяйку здешних просторов, на вид строгую и недружелюбную. Невозможно даже было вообразить, что на этих берегах под мощными лиственницами, кедрами или пихтами вдруг расположится на пикничок весёлая компания. Прибайкальская тайга, на взгляд Сашки, которым он сейчас окидывал берега, разделывая рыбу на мокром валуне, была более гостеприимная, чем здешняя. А пригородная, возле Иркутска, совсем домашняя, обжитая не хуже городских улиц. Он с ребятами из секции горного туризма один Новый год встречал среди живых зелёных ёлочек. И, помнится, они пытались друг друга пугать, выскакивая из-за заснеженных разлапистых деревьев, но не пугались. Там он не ощущал отторгающего напряжения, исходящего от этой приангарской молчаливой таёжной стены. Серые скалы и слабо накатывающаяся волна, порождённая перекатом, и то казались ему более приветливыми.

Он ополоснул вычищенную рыбу, пристроил на камнях кастрюльку, разложил под ней костерок, бросил пару картофелин, а когда вода закипела, положил рыбу и, втягивая ароматный запах, понял, что проголодался. Такой вкусной ухи есть ему ещё не приходилось. Может, оттого и напузырился так, что в сон потянуло. Тут же, на прогревшихся камнях, возле потухшего костра, пристроился на разостланной робе, блаженно подставив пока не жгучему солнышку не очень-то загорелое тело, наслаждаясь сытостью, тишиной, ничегонеделаньем и полным отсутствием каких-либо планов.

В синем бездонном небе на невообразимой высоте застыла парочка почти прозрачных белёсых облаков. Из прогревшейся тайги ветерок доносил густой запах хвои, останавливая течение времени. Неназойливо, лишь оживляя эту тишину и словно напоминая, что время движется, пересвистывались невидимые таёжные птицы. Река катила свои чистые воды, которые неподалёку вливались в могучий Енисей, а дальше смешивались с курейскими, потом с хантайскими, как перед этим с множеством других больших и малых, названных и безымянных речек и ручьёв.

На Хантайке уже крутится первая турбина, и посёлок, пережив свой расцвет, потихоньку ветшает. Мать писала в последнем письме, что строителей осталось совсем немного, основные работы позади, теперь главные в посёлке — энергетики, и для них строят многоэтажные кирпичные дома. Водохранилище почти набралось, затопив берега, по которым когда-то он ходил с «саночками» — уловистой снастью на хариуса, и в нём развелись щука и окунь — их теперь ловят больше со льда. За хорошей рыбой, тайменем или нельмой, надо ехать на Енисей или далеко в верховья — за хариусом и сигом, что отец с дядькой и делают. А там вовсю злодействует рыбохрана. И снасти забирает, и штрафы выписывает аховые. А то и под суд подводит. Кончилась свобода да рыбка вкусная… Они тоже надумывают уезжать, но недалеко: на Курейке будет строиться новая гидростанция. А это рядом, там такой же коэффициент, и надбавки сохранятся. Дядю Семёна туда отправляют, так что вместе и поедут. У дядьки с Татьяной уже второй пацан родился, она с обоими дома сидит, а Семён с утра до вечера на работе, его управление единственное из строительных и осталось. Ему и десант на Курейку первым формировать, высадку организовывать не позже следующей весны, так что главная забота здесь — все объекты сдать энергетикам. О себе мать не писала, но можно было догадаться, что у неё тоже работы хватает, потому что в дядькином управлении она была главным бухгалтером.

Валерка Чайка переехал в Норильск, на Кайеркан, работает там на бульдозере на угольном разрезе, хорошо зарабатывает. Танечка-Ванечка второго рожать уехала на материк, а её Григорий Григорьевич — шеф-повар в ресторане. Захар Иванович так на материк и не уехал и теперь уж никогда не уедет, останется в вечной мерзлоте — похоронили. Директор школы Капитолина Харлампиевна и математичка Софья Максимовна уехали. Первая вроде в Киев, а вторая в Иркутске в каком-то институте преподаёт. «Может, даже в вашем», — писала мать. И она была права: Софья Максимовна действительно преподавала в политехе математику будущим программистам. В институтских коридорах Сашка иногда видел её с Осипом Матвеевичем. Зина Малькова-Шатохина потерялась в своём Томске. Ирка — в Питере. Алка — в Киеве. Это всё, что мать знала. А вот о Светке Пантелеевой больше — та приезжала в командировку. Она училась заочно и работала в штабе студенческих стройотрядов. Была деловая и «очень даже интересная»… Об иркутских он лучше матери знал: часто встречались в институте с Аркашей, который вот-вот должен жениться на Рите, да и с Димкой Горбынем в одном общежитии жили, только на разных этажах. Все изменились, взрослыми стали.

И он тоже стал другим. Но вот взрослым или нет — не уверен. Во всяком случае, жениться его не тянет. И тем более семьёй обзаводиться, как советует мать. Другое дело — влюбляться. Тут уж чувствам не прикажешь. Но как-то быстро все влюблённости проходят. Увидишь какую-нибудь, загоришься, думаешь: вот она, единственная. День, два, неделя, месяц… Без неё места себе не находишь. А потом вдруг то голос перестаёт нравиться, но фигура, то лицо, а то всё сразу.

…Пригревшись до полудрёмы под убаюкивающий негромкий шорох ангарской волны, вдруг увидел Сашка Любино лицо с распахнутыми глазами, её всю — в платьице, невесомо опахивающем аккуратную фигуру, маленькие бёдра, грудь, чуть полноватые ноги…

И сразу сон прошёл.

Сел, потянулся, окидывая взглядом безлюдные берега и посветлевшую от прощального знойного августовского солнца тайгу, уже принявшую его за своего и более не пугающую отторгающей насупленностью. Пробежался по камешкам босиком, напевая какую-то незатейливую мелодию хорошего настроения. Бывает ведь так на свете хорошо. Без причины. Просто потому, что всё вокруг любит тебя, и ты ощущаешь родство, вечную связь и с небом, и с рекой, и с тайгой, и со всем, что таится в ней… А ещё оттого, что каждый последующий день принесёт тебе только самое хорошее.

Он ощущал себя сильным и крепким, способным преодолеть любые преграды и жаждущим их преодолевать. От избытка энергии стал пускать плоские камушки по воде. Добился, чтобы один прошлёпал десять раз, и пошёл вдоль берега, выглядывая подходящее для хорошего удилища деревце и заодно примечая перекатистые места, где вечером надо будет наловить хариуса на ужин, а завтра уже ловить по-настоящему.

И всё получилось так, как хотел. Удилище вырезал тонкое и длинное, отчего забрасывал далеко, в самые уловистые места, вечером поймал ещё с десяток, но не очень больших харюзят, запёк их на рожне, подле костра, поужинал сытно, и наутро ещё осталось, переночевал под ветвями могучей ели, решив, что располагаться на открытом месте небезопасно — тайга всё-таки вокруг, мало ли кто водички попить соберётся… И спал крепко, безо всяких сновидений.

С первыми лучами, отложив завтрак на потом, пошёл по берегу вниз по течению, откуда в утренней, ещё не потревоженной тишине слышался шум падающей воды, в надежде найти если не порог, то во всяком случае настоящий перекат, у которого кроме хариуса держится и таймень. Неплохо было бы принести на буровую тайменя, килограммов этак на десять… Хотя нет, десять его удочка явно не выдержит, а вот килограмма три — должна.

Хариус с утра брал крупный, возле каждой быстрины он оставлял на берегу бьющуюся рыбину, всё приближаясь и приближаясь к усиливающемуся гулу и уже не сомневаясь, что увидит порог. И, наконец, за очередным поворотом перед ним открылась выглаженная водой плита, уходящая довольно далеко в реку, с которой скатывалась вниз изумрудная, пронизанная белыми полосами лента.

Подошёл к краю, радуясь водоворотам, рождающимся внизу, обещавшим крупную рыбу, и уже прикидывал, как быстрее сбежать по скатившимся в своё время и так и оставшимся лежать под плитой камням к ближнему из них, когда взгляд остановился на чём-то тёмном, шевелящемся у воды. Задержался и уже собирался устремиться дальше, оставляя ответ на вопрос, что это может быть, на потом, но тут солнечный луч осветил камни, и бесформенное пятно сразу приобрело чёткие очертания стоящего на береговой гальке медведя.

Сашка замер, так и не опустив поднятую ногу, не веря, но всё меньше сомневаясь, что ему не мерещится, и простоял, наверное, целую вечность, потому что за это время медведь, приподнявшись на задние лапы, неожиданно легко вспрыгнул на ближний обломок скалы, явно направляясь в его сторону. И когда мохнатая туша так же легко перепрыгнула на следующий обломок скалы, что-то помимо сознания приказало его ногам делать обратное движение, и, не сводя взгляда с приближающегося медведя, Сашка начал отступать назад, до боли в руке сжимая тонкое удилище, воспринимаемое сейчас им как оружие, и так бесшумно уходил до тех пор, пока голова с маленькими бусинками глаз не исчезла за краем плиты. И тогда только догадался развернуться и побежать вперёд, на бегу оглядываясь через плечо, забыв про рыбин, которые ждали его на берегу. И, только наступив на одну из них, вспомнил об улове.

Он вернулся к оставшемуся позади перекату, последнему перед поворотом, нашёл выловленного хариуса, насадил его на ветку, не спуская глаз со скалы, за которой начиналась плита и где остался медведь, ожидая и одновременно не желая появления зверя. И эта странная и необъяснимая раздвоенность замедляла и мысли, и движения, словно всё происходило в какой-то иной реальности, с другим, поразительно медленным ходом времени. И в этой новой реальности он не спеша побрёл по берегу, выискивая оставленных рыбин, неторопливо насаживая их на кукан и продолжая подолгу вглядываться в пустынный берег, словно медведь мог уподобиться снующей меж камней малюсенькой мышке и его можно было не заметить.

Потом вдруг пришла мысль, что, может быть, медведь ему привиделся, и возникло непреодолимое желание вернуться к порогу. Он бросил кукан на камни возле кострища, вытащил из ножен нож Степаныча, крепко сжимая его в руке, быстрым шагом направился обратно, но перед последним поворотом ноги отказались ему повиноваться, и он замер, не в силах преодолеть незримую черту, не понимая, что происходит, и не веря, но не в состоянии сделать и шага.

Постоял и пошёл обратно, часто оглядываясь и понимая, что хозяин тайги вполне может пройти в его сторону не только по берегу, но и среди деревьев.

Эта мысль заставила его, вернувшись обратно, разжечь костёр, положить в огонь одним концом большой сук, похожий на дубину, который вполне мог быть факелом. Немного успокоившись, он стал размышлять, что делать дальше. Было очевидно, что оставаться на ночь рядом с таким соседом небезопасно, а значит, все планы придётся менять и не завтра с утра, как хотел, а уже сегодня возвращаться обратно. И, пожалуй, не стоит тянуть. Какая уж тут рыбалка, когда зверь бродит поблизости.

Он взглянул на рыбу на кукане. Семь крупных хариусов, вполне приличный улов, исходя из обстоятельств.

Сашка подкинул в костёр остатки заготовленных веток — пламя взметнулось высоко вверх, выбрасывая искры и потрескивая, — и, порадовавшись звукам, которые должны были напугать зверя, если тот где-нибудь недалеко, стал быстро собирать разбросанные по берегу вещи. Запихал всё в рюкзак, сверху на робу положил кукан с рыбой, огляделся ещё раз… Отнёс удочку к ели, под которой ночевал, приставил её к стволу: вдруг кому пригодится, — вскинул рюкзак на спину, в левой руке зажал нож, в правой — дымящую ветку и решительно шагнул по тропе под кроны.

Первую сотню метров он шёл медленно, часто останавливаясь, пристально вглядываясь во всё, что казалось подозрительным, прислушиваясь к каждому звуку и на каждый выкидывая вперёд, словно протыкая невидимого врага воображаемой шпагой, ветку.

Но вокруг была совсем не страшная, пронизанная солнечным светом тайга, а самым тревожным звуком были удары собственного сердца, и он пошёл быстрее. А выйдя на трассу, под металлические мачты, помнящие человеческие руки, почти успокоился и уже думал о происшедшем как о забавном приключении, о котором интересно будет рассказывать.

…Обратная дорога показалась ему короче — не зря, наверное, говорят, что так и должно быть, когда идёшь к дому. И хотя буровая была скорее временным пристанищем, чем домом, он ощутил пьянящую радость, когда наконец увидел знакомые вагончики и услышал привычный убаюкивающий рокот дизелей.

Сразу направился в столовую, выложил на стол перед Натальей рыбу, и та тут же принялась её чистить, обещая в первую очередь жарёхой накормить его, потому что обед уже съели, а ужин она ещё только готовит.

И он тут же, за столом, поглядывая на ловкие движения оголённых рук, колышущиеся груди, покачивающиеся бёдра такой домашней и уютной женщины, глотая слюну, стал ждать, вдруг ощутив невыносимый голод. И не выдержал, рассказал о встрече с медведем, ожидая всего, чего угодно, но не того безразличия, которое исходило от поварихи.

Она лишь пару раз переспросила, потому что из-за шипения на сковороде не расслышала, о чём он говорил, и, наконец, поставив сковороду с золотистыми кусками рыбы перед ним, произнесла ровным голосом:

— Это он попить ходил. Сейчас на ягодах пасётся, лакомится.

— Откуда знаешь? — не поверил Сашка.

— Я ж местная, а батюшка у меня егерем был. Медведей этих нагляделась. Прежде их много было, в посёлок заходили, пока тайгу рушить не начали. В эту пору он самый безобидный.

— Может быть, — согласился Сашка, выбирая из рыбы кости, — спорить не стану. Но ведь и людоеды бывают. Шатуны.

— Бывают. Только не в эту пору.

Наталья опустилась на скамейку напротив, положив подбородок на сцепленные руки, уставилась на него. Сашка чуть костью не подавился.

— Ладно, что с остальной-то рыбой делать? — спросила она, отводя взгляд.

— А чего делать? Пусть мужики едят.

— Нашим или вашей заездке оставить, в холодильник заложить?

Сашка ответил не сразу. Может, и верно подсказала — завтра его заездка приедет, будет мужикам подарок. Но, если подумать, перед этой заездкой неудобно, перед тем же Степанычем.

— А пусть ваши съедают, — махнул он рукой.

— Я поделю, — решила за него Наталья. — И тем, и другим по кусочку хватит.

— Как знаешь, — согласился Сашка и поднялся из-за стола. — Спасибо, хозяйка, прямо хорошо стало, — погладил живот. — Поели, теперь бы поспать.

— Иди в мой вагончик, я теперь нескоро приду. Сейчас ужин начну готовить, потом кормить.

— Да нет, — помотал головой он. — Я на солнышке полежу.

— Как знаешь, — Наталья окинула его долгим взглядом, от которого он смущённо опустил глаза. — А то не стесняйся.

— А чего стесняться? Я и не стесняюсь, захочу — приглашением воспользуюсь.

Это Сашка выпалил напористо, давая понять, что всякое уже видал-перевидал, и выскочил за дверь-

Степаныч как раз работал, и он зашёл к нему в дизельную. Нож вернул. Посидели, покурили. Сашка покричал о своих рыбацких успехах и о медведе — мужики делали подъём, дизели периодически заходились в натужном рёве. Степаныч покивал, подтвердив, что бродят тут несколько косолапых, мужики на следы натыкались, да и видели, а самому последние годы видеть не доводилось. И про то, что сейчас зверь мирный, сытый и довольный, сказал — словно с Натальей сговорился.

Выходило, что зря Сашка дёру дал, мог бы ещё и сегодня порыбачить. От этой мысли рассказывать расхотелось.

Сашка прошёл по дороге от буровой, чтобы дизели еле слышно было, выбрал пригорок, пахучий от прогретых сосновых иголок, и, разостлав прихваченную робу, развалился на ней, нежась в лучах послеполуденного солнца, пролежал, то ли подрёмывая, то ли грезя, почти до темноты…

В сумерках, когда уже обе смены отужинали, Наталья накормила его макаронами по-флотски, специально оставила. С мужиками в карты перекинулся, а потом на лавочке перед вагончиком до полуночи, до новой пересменки и просидел. Так бы и заснул на лавочке, да Степаныч, вновь заступающий на смену, велел идти на его постель спать, всё одно теперь до утра пустая стоять будет. И Сашка отнекиваться не стал, прошёл в вагончик, разделся, только коснулся подушки и заснул как убитый…

К обеду прикатила его вахта. Наполовину — те, кому не на смену, — хмельная, бесшабашно весёлая, как накануне и предыдущая.

На Сашку, с радостной улыбкой встречающего их, никакого внимания никто не обращал. И только помбур Гоша, подозрительно оглядывая, поинтересовался, как отдыхалось. Сашка начал ему про свой поход рассказывать, а тут как раз Наталья вышла из вагончика, и Гоша к ней метнулся, будто дело у него какое.

Серёга Сашке конфет привёз и новости всякие. Что Любкин жених в Иркутск уехал, поступать к ним на заочное отделение собрался. Любу он не видел, та на буровой все эти дни. Даша привет передавала, она только вчера улетела на самую дальнюю буровую. Дина с Валентином загуляли. У них, оказывается, роман уже был в институте, потом поссорились, а теперь опять сошлись, живут. Зарплату выдавали, но за него не дали, сказали, сам приедет — получит. Неплохо закрыли, с прогрессивкой.

Сашка конфеты уплетал, новости слушал и всё хотел о своём походе рассказать, но не успел — пришло время на смену заступать. Правда, потом, когда на ужин пришли и тётя Оля, их повариха, жареного хариуса разложила по мискам, все изъявили желание послушать. И про медведя поверили и даже заспорили, опасен он бывает в эту пору или нет. Андриянов привёл пример, когда почти в это время лет двадцать назад косолапый мужика задрал. А Гоша спорить стал — дескать, если его не трогать, то он миром уйдёт, хотя ни охотником, ни рыбаком не был и в тайгу если и ходил, то не дальше, чем по надобности. Поспорили недолго да и разбежались. Кто спать, кто на буровую. Случай-то для всех, кроме Сашки, рядовой был.

А потом пошла обычная работа, изматывающие подъёмы и спуски, и к концу заездки рыбалка и всё, что было на берегу Ангары, казалось уж и Сашке случившимся давным-давно и даже, возможно, не с ним, и в переваливающейся машине, а потом в покачивающемся поезде Сашка привычно дремал, изживая ломкую усталость из мышц, и заснул на общежитской чистой постели быстро и сладко…

На следующий день они с Серёгой сходили в контору, он получил зарплату, неожиданно большую, поэтому накупил всякой всячины и устроил маленькую пирушку, чему несказанно был рад Баламут. Хотели посидеть по-мужски, втроём, поговорить, как водится, о работе да о женщинах, но нагрянула Маринка. Мужской разговор тут же оборвался, пьяненький Баламут стал ей нашёптывать непристойные комплименты, она отодвигалась от него и прижималась к Серёге, который на этот раз выпил больше, чем обычно, отчего сидел, глупо улыбаясь, и она наконец убедила его прогуляться. Баламут, допив остатки вина, тоже куда-то исчез, и Сашка остался один. Прибрал на столе, лёг на кровать, стал вспоминать девушек, с которыми ему было хорошо, но перед глазами почему-то всплывало лицо Любы, хотя он совсем не хотел о ней думать и поэтому даже закрыл глаза. А когда открыл, опять увидел её, сидящую перед кроватью, улыбающуюся странной, загадочной улыбкой, только вместо длинных распущенных волос у неё была короткая, под мальчика, стрижка, отчего прежде всего бросались в глаза маленькие, аккуратные розовые мочки ушей, в которых искрились зеленоватые бусинки сережёк.

Сашка снова закрыл глаза. Открыл. Она не исчезала. Он хотел опять закрыть, но услышал негромкий смех, и его лба коснулась тёплая рука.

— Болеешь?

— Нет, — помотал головой он.

— А Серёжа сказал, что болеешь.

— Я по-другому болею, — вдруг брякнул он и торопливо пояснил: — Свеч натаскался. — Спросил, разглядывая её лицо: — А что с твоими волосами?

Поднял руку, коснулся головы, ощущая пальцами колючесть коротко стриженных волос. Она подалась к нему, доверчиво прижалась щекой к его ладони, и он замер, ощутив прилив нежности.

— Тебе же нравится такая причёска?

— Но… мне нравились твои волосы…

Она стала смотреть ему в глаза, и он шёпотом, приподнимаясь к ней и одновременно наклоняя её к себе, догадливо произнёс:

— Я дурак… — И, коснувшись её ждущих губ, долго не отпускал её.

Наконец, она отстранилась, встала.

— Пойдём погуляем?

— Пошли, — охотно согласился он, привыкая к ней такой — новой, неожиданной, манящей и пугающей одновременно.

Они вышли на улицу, уже сумеречную, безлюдную, пошли в сторону клуба. Там возле крыльца курили подростки, и Люба велела брату, который тоже был здесь, долго не гулять, — отец сегодня не в настроении. Тот огрызнулся, мол, сама пусть не загуливает со всякими студентами, и ловко увернулся из-под её маленькой ладони.

Они гуляли по тёмным улицам, держась за руки, словно боясь ненароком потерять один другого, часто останавливались, чтобы нацеловаться, ощутить тела друг друга, говорили обо всём, что приходило в голову, не замечая времени и вообще ничего и никого вокруг. Им было легко, хорошо, и Сашке всё больше и больше нравилась эта нежная, не требующая никаких клятв и обещаний девушка. Возле леспромхозовских домов они встретили Серёгу и Марину — маршрут здесь у всех влюблённых был один. Посидели на лавочке возле какого-то дома, послушали лай собак, перекатывающийся с одного конца посёлка на другой, они с Серёгой покурили, а Марина с Любой о чём-то пошептались. Потом опять разошлись и встретились уже глубокой ночью у дома подружек. И оттуда уже вдвоём направились к себе…

На этот раз их поджидали недалеко от общежития. Четверо незнакомых парней и Бекас маячили недалеко от горящего на столбе возле крыльца фонаря, стараясь не попадать в светлое пятно. Серёга первым понял, что драки не избежать, и сам рванулся к Бекасу, но на его пути встал здоровый, на голову выше, амбал. На Сашку прыгнули двое коренастых увальней, и неожиданно для себя он умудрился увернуться от обоих и даже одного зацепить за руку, крутануть на месте, отбросить в сторону, как отбрасывал свечи. Тот улетел куда-то в темноту и там глухо ухнул и застонал. Второй от неожиданности остановился. Сашка его достал кулаком в белое пятно лица, и тот упал.

Серёга амбала уложил, сцепился со вторым, не таким здоровым, но, похоже, ловким, за грудки. Они топтались, молча кряхтя и пытаясь свалить друг друга, а Бекас прыгал вправо-влево, словно что-то выглядывая, и Сашка не сразу догадался, почему тот так делает, и, только когда блеснуло в его руке, понял…

— Серёга, нож!

Крикнул, рванулся вперёд, на помощь, но тот, которому досталось кулаком, уже поднялся, навалился сзади, и Сашка закрутился, сбрасывая его с себя и одновременно не спуская глаз с Бекаса, который всё не мог выбрать момент. И тут Серёга сумел свалить противника, шагнул к Бекасу, но тот сгинул в темноте, а на Серёгу сзади надвигался поднявшийся амбал. Сашка хотел его предупредить об этом, но тут что-то обрушилось на голову так, что в глазах стало светло, как от сварки, неприятно загудело, и с невысказанным удивлением он стал падать лицом вниз…

Потом он узнал, что дрын, которым его ударил сбитый им первый нападавший, перехватил Серёга и этим дрыном отогнал от него всех, а тут на крики из общежития выскочил Баламут с собутыльниками, и они ещё погоняли тех по улицам, азартно улюлюкая и матерясь. Они же и принесли потом пришедшего в себя, но не совсем хорошо соображавшего Сашку в общежитие, и Баламут обложил ему голову мокрыми тряпками.

Как в полусне он видел Серёгу, всё порывающегося идти искать Бекаса, и Баламута, наливающего в стакан и заставляющего Серёгу выпить. И тот пил, хватал со стола нож, рвался к выходу, удерживаемый мужиками, снова выпивал и, наконец, не раздеваясь, упал на свою кровать и уснул. А Сашка всё не мог заснуть. От боли выворачивало глаза, затылок жгло, в комнате всё плыло и кружилось, хотелось пить, но почти трезвый Баламут пить не советовал, обещая, что к утру будет легче или совсем станет худо.

Он забылся только под утро, когда уже на улице стало светлеть, а очнулся в залитой солнцем комнате и, уже не удивляясь, увидел сидящую на табуретке рядом с кроватью Любу. Она поймала его взгляд, протянула руку, перевернула прохладную тряпку на его лбу, тихо спросила:

— Как ты? Голова кружится? Тошнит?

Он прислушался к себе. В голове гудело, тело ныло, но стены и потолок были на своих местах, и Люба была красивой и желанной.

Повернул голову. Посмотрел на Серёгину постель, она была пуста.

— Где?…

Хотел продолжить, уточнить, что имеет в виду Серёгу, но губы не очень слушались, и он показал глазами в сторону кровати.

— Марина его к участковому повела.

— Зачем?

— Боится за него.

Он подумал, осмысливая многоплановость этой фразы и привыкая к тупой боли. Потом неуверенным тоном высказал предположение:

— Похоже, у них всё серьёзно.

— Маринка собирается ехать в Иркутск. Серёжа уже сделал ей предложение.

— Да ты что?

Сашка даже приподнялся, так его поразила эта новость, попытался поймать падающее со лба полотенце, от чего боль пронзила спину, и он со стоном замер.

— Лежи, — вскочила Люба. — Тебе нельзя вставать. Голова кружится?

— Нет… — выдохнул он. — А что?

— Это хорошо, — произнесла она и, помолчав, пояснила: — Значит, сотрясения нет. Но всё равно надо отлёживаться… Они от участкового в столовую зайдут, что-нибудь пообедать принесут. Ты ничего не хочешь?

— Хочу, — негромко произнёс он.

— Что?

— Наклонись.

Она нагнулась к нему. Сашка скользнул губами по её губам. Она несильно упёрлась ладонями ему в грудь, отстранилась, прошептала:

— Тебе сейчас волноваться нельзя.

— А я не волнуюсь, — так же шёпотом отозвался он. — И даже наоборот.

— Нет, — Люба оставалась непреклонной. — Сегодня мы целоваться не будем.

«А будем ли завтра?» — вдруг подумал он, совсем некстати вспомнив Вову, и, морщась не столько от боли, сколько от этой мысли, откинулся на подушку.

— Тебе плохо? — встревожилась она.

— Мне с тобой всегда хорошо.

Эта фраза вылетела сама собой, и он, поймав пронзительный Любин взгляд, запоздало подумал, что не стоило такого говорить, ведь он пока сам ни в чём не разобрался. Конечно, ему приятно видеть её, гулять с ней, тем более целоваться, а то, что она остригла свои длинные волосы только потому, что он брякнул, что любит девушек с короткими стрижками, вовсе ошеломило. Но всё же он относился к ней так, как к Ирке… Вот Серёга только на Марину и смотрит, никого больше не замечает, а ему и Даша чем-то нравится. Даже Наталья, хотя, конечно, жениться на ней он бы никогда не стал.

В конце коридора хлопнула дверь. Громко что-то обсуждая, в комнату вошла Марина, а за ней — Серёга с авоськой, заполненной свёртками. Похоже, на этот раз он отделался пустячными царапинами на носу, которые больше выглядели как след ногтей любимой женщины, чем жестокой драки.

— Ну что, наш болезный? — жизнерадостно пропела Марина, привычно опускаясь на Серёгину кровать и скользнув по Сашке равнодушным взглядом зелёных, вечно смеющихся глаз. И тут же поднялась, заторопилась к выкладывающему на стол пакеты Серёге. — Серёженька, я сама.

Начала разворачивать, выставляя тарелки и торжественно, словно фокусник, открывая их, чтобы показать большие куски мяса, плавающие в коричневой подливе, и аккуратные квадратики фаршированных невесть чем блинов, и даже прожаренные в сметане грибы.

Сашка даже слюну проглотил: оказывается, аппетит у него не пропал.

— Закуска что надо, — пошутил.

Но его не поняли.

— Тебе нельзя, — сказала Люба.

— Спиртное запрещено, — строго произнесла Марина. — Врачиха сказала — покой и сон.

— А ты откуда знаешь?

— Мы заходили в амбулаторию, — пояснил Серёга.

— И к участковому? — вопрошающе подсказал Сашка.

— А ты знаешь, что дрались мы с тобой не с Бекасом и его дружками? — загадочно произнёс тот, присаживаясь на кровать напротив.

— Как это?

— А вот так. Бекаса сейчас в посёлке нет, он, оказывается, в Братске уже несколько дней в отгуле. А остальные четверо вообще непонятно откуда возникли, таких здесь отродясь не было.

— Из табакерки выскочили, — буркнул Сашка. — А может, так и лучше, а то скажут, мол, сами не справились, сдрейфили…

— Ты это, товарищ Саша, брось, — Марина протянула ему тарелку, на которой было наложено всего понемногу. — Я не хочу, чтобы моего жениха убили.

— Марина… — недовольно произнёс Серёга.

— А что? Ты сам говорил: Бекас ножом размахивал.

— Да мне это показалось. Саш, подтверди?

— А чего подтверждать? Если я правильно понял, не было никакого Бекаса, а значит, естественно, ножа тоже не могло в этом случае быть…

— Наверное, приехал вечерним поездом, а утром уехал, — предположила Люба.

— А остальные четверо? Участковый таких в посёлке не видел. И у него в картотеке похожих нет, — сказал Серёга. — Не привёз же он их с собой.

— Привёз, — уверенно сказала Марина. — Он мог запросто за пару бутылей привезти.

— Чем дальше в лес… — Сашка взглянул на тарелку. — Я один есть не стану, давайте вместе.

— Да, Сережёнька, накладывай себе. А мы побежим. — Марина подхватила Любу за руку, потянула за собой. От двери, повернувшись, улыбаясь глазами, пообещала Серёге: — Я вечером зайду.

Он кивнул, помахал ей рукой и стал щедро накладывать себе на тарелку — похоже, тоже проголодался.

…К вечеру стало полегче, а утром Сашка почувствовал себя совсем неплохо, только немного побаливала голова да ныли шишки и ссадины. Обедать он пошёл с Серёгой в столовую, по пути всматриваясь в редких прохожих, да и в столовой обращал внимание на каждого вновь входящего, но знакомых физиономий не видел.

Вечером они пошли вчетвером гулять, на этот раз далеко не разбегаясь, целовались и шептались, сидя на соседних лавочках. А на следующий день уже разошлись, и, как Сашка понял, Серёга с Мариной ушли на квартиру какой-то Любиной подруги, уехавшей в командировку.

В тот вечер ни о чём серьёзном они с Любой не говорили. Болтали обо всём, что приходило в голову, нацеловались до боли в губах и расстались пораньше, потому что на следующий день и ему, и ей нужно было выезжать на буровые. Точнее, ему выезжать, а ей вылетать на вертолёте на самую дальнюю.

…На этот раз заездка для Сашки оказалась длинной. Заболел сменный верховой, а замену ему на базе не нашли, и Пташка упросил Сашку остаться, пообещав и премию выдать, и, естественно, отгулов выписать с лихвой. И хотя не хотелось ему, скучал по Любе, да и подустал от подъёмов-спусков, отказать не смог. Только Серёге заказал шоколада привезти плиток десять, чтобы силы восстановить.

Впрочем, шоколад лишним оказался. Наталья его наособицу кормила и уж точно по ночам ждала, да не до неё было, после смены только и хотелось, что помыться и спать.

Отбарабанил за болезного, а потом ещё и в свою заездку заступил. Хорошо, что надумали менять промывочную жидкость перед новым сложным пластом: мешки с реагентами таскать оказалось всё же легче, чем свечи.

Со слов Серёги он знал, что Люба его ждала, и понимал: на этот раз при встрече придётся всё расставлять по своим местам, потому что Вова уже должен был приехать в любом случае — поступил или нет.

Но по возвращении первым делом уговорил Серёгу сходить в баню, где смыл почти двухнедельную грязь, промывочный раствор, от специфического запаха которого никак не мог избавиться, да и накопившуюся ломоту в мышцах разогнал злым веником, напарившись до головокружения и той лёгкости, какая присуща, наверное, только душе.

После баньки посидели в столовой, наслаждаясь разнообразием набранных блюд и потягивая «Жигулёвское». Отяжелевшие, а оттого добрые и полусонные, вернувшись в общежитие, завалились на кровати и проспали до сумерек.

Вечером Серёгу увела Марина, теперь озабоченная приближающимся отъездом и свадьбой, о которой уже знал весь посёлок.

Пока Сашка был на буровой, Сергей с Бекасом выяснили отношения. Бекас сам подошёл к ним с Мариной, сказал, что слышал, будто бы на студентов тут с ножом нападали неизвестные, поклялся, что это был не он, свидетели есть, в Братске в ресторане гудел в тот вечер, и не очень радостно поздравил Марину с предстоящей свадьбой, попросив забрать у участкового заявление.

— И ты поверил? — удивился Сашка. — Да чушь это, мы же с тобой не слепые.

— Ладно, забудь, разошлись мы с ним, — отмахнулся Серёга.

Они ушли, а Сашка остался, не в силах разобраться, хочется ему видеть Любу или нет. Он был уверен только в том, что совсем не хочет встречаться с Вовой, который, как сказала Марина, уже вернулся после очередной безуспешной попытки поступить в институт. И не ждал Любу. Но она вошла, в плаще, перетянутом поясом, подчёркивающим её талию, остановилась у стены, не проходя, не раздеваясь, ничего не говоря, таинственно улыбаясь, выражая всем своим видом терпеливое ожидание, и растерянно-удивлённый Сашка стал торопливо натягивать свитер (вечера уже стали по-осеннему прохладными), задавая какие-то пустяковые вопросы типа: когда ты приехала? где ты была сегодня? почему улыбаешься? куда мы пойдём? Но Люба в ответ лишь молча мотала аккуратной головкой с маленькими бусинками дымчатых сережёк в мочках ушей, которые почему-то всё время бросались в глаза.

На улице она подхватила его под руку, куда-то повела в темноту, и довольно промозглый ветер, явно нагоняющий долгий осенний дождь, заставлял прижиматься к ней, одновременно отдавая своё и пользуясь её теплом. Они зашли невесть куда, на какую-то окраинную улицу, на которой Сашка никогда не был, и вошли во двор небольшого домика с тёмными окнами.

Люба отомкнула большой замок, положила его на перила ветхого крыльца и опять, не отпуская его руки, шагнула в тёплую, пахнущую старым деревом темноту. Щёлкнул выключатель, лампочка в жёлтом абажуре под потолком осветила чистенькую комнату с белыми занавесками на маленьких окнах, круглым столом, накрытым белой скатертью, и большой железной кроватью, застеленной опять же белым покрывалом. Она скинула плащ, оставшись в платье с белым воротничком, и, наконец, произнесла первое слово за весь вечер:

— Раздевайся.

— Ну, слава Богу! — выдохнул он, снимая куртку и вешая её рядом с её плащом на деревянную вешалку, прибитую возле двери. — А я уж испугался, думал, ты говорить разучилась.

Она не ответила, исчезла за тяжёлой занавеской, отделяющей часть комнаты, за которой виднелась белая печь, и вернулась с бутылкой вина, двумя тонкостенными, отдающими таинственной синевой бокалами.

— Садись, не стой.

— А может, тебе помочь? — неуверенно предложил он.

— Не надо, — раздался её голос из-за занавески, и она вернулась с тарелочками, на которых были кружочком разложены сыр и колбаса.

— Сегодня разве праздник? — удивился он.

Она опять не ответила, вновь исчезла и вернулась с большим блюдом, на котором аппетитной горкой высилась румяная, источающая ароматный запах курица.

— Праздник, — Люба, прищурившись, взглянула на него, словно ожидая оценки. Присела напротив. — Всё?

— Хлеб, — напомнил он.

— Ах да…

Она принесла нарезанный тонкими ломтиками хлеб. Весело поинтересовалась:

— А почему в бокалах пусто?

Он засуетился, попытался выбить пробку, как когда-то видел в кино, ударом кулака по донышку, а она внимательно наблюдала за ним, словно это было увлекательное зрелище, и, наконец, всё из-за той же занавески принесла штопор, и он вытащил пробку, налил в бокалы густого тёмно-красного вина.

Поднял свой.

— По какому поводу празднуем?

Она взяла свой бокал обеими руками, сжала его в маленьких узких ладонях, поглаживая пальцами стекло, сказала:

— Возле нашего дома меня ждёт Вова. Он очень переживает, потому что я пообещала сегодня ответить ему, пойду за него замуж или нет. А это — дом моей подруги. Она в командировке, поэтому кроме нас здесь никого нет. А ещё — за окном начинается осень. Я люблю осень, это и печальное, и одновременно светлое и чистое время года. Давай выпьем за осень.

— Хорошо, — неуверенно согласился он и коснулся своим бокалом её бокала.

Стекло еле слышно звякнуло, словно чего-то опасаясь или ожидая, и он подумал, что так оно выразило его ощущение.

Люба отпила глоток, он выпил всё вино, потянулся за куриной ножкой, понимая, что делает что-то не так, но, абсолютно не зная, что нужно делать, стал есть. Мясо оказалось удивительно вкусным, и он спросил:

— Такая вкуснятина. Кто готовил — ты?

Она кивнула.

— А почему не ешь?

— Я не хочу.

Люба отпила вина, поставила бокал на белую скатерть, поворачивая его, стала пристально разглядывать, словно выискивая только одной ей ведомый изъян.

— О чём ты думаешь? — спросил он.

— А ты?

— Я первый спросил.

— Я тебе нравлюсь?

Он отложил обглоданную кость.

— Зачем ты спрашиваешь?

— И всё-таки?

— Это платье тебе очень идёт.

Она поднялась, прошла в центр комнаты, остановилась перед шкафом с зеркалом, приподняла пальчиками края платья, внимательно изучая своё отражение, и, повернувшись, неожиданно спросила:

— А без платья я тебе нравлюсь?

— А без платья не видел…

— Хочешь, разденусь?

Она поймала его взгляд, и он первым отвёл свой, неуверенно кивнув.

Люба помедлила и вдруг быстро сняла платье, оставшись в розовых трусиках и белом лифчике, подчёркивающих привлекательные изгибы её тела.

Он шагнул к ней, слыша, как грохочет его сердце, положил руки на тёплые, чуть подрагивающие плечи, впился в ожидающие губы, шалея от пьянящих больше, чем вино, запаха и близости её тела.

Он поднял её, сделал пару шагов, они упали на белоснежную кровать, и он стал покрывать её поцелуями, одновременно страстно желая продолжения и пугаясь этого, а оттого послушно уступил несильному сопротивлению, приподнялся. Упираясь горячими ладонями ему в грудь, она нашла его взгляд, замерла, пытаясь что-то прочесть в его глазах, и негромко печально произнесла:

— Ты меня не любишь…

Он помотал головой, она повторила, но уже с необъяснимым спокойствием, словно это её не касалось.

— Не любишь. Но, если хочешь, можешь…

Он сел рядом, успокаиваясь, приводя в порядок мысли, продолжая смотреть на неё, поглаживая, любуясь желанным телом, воображая возможные ласки… И словно не он, а кто-то другой произнёс его голосом совершенно не то, что он думал:

— Ты должна сегодня Вове сказать «да» или «нет». И я должен тебе сказать или «да», или «нет». Но я не знаю.

По её глазам он понял: она ждала других слов.

Встал, застегнул рубашку, прошёл к столу, обернулся.

Она уже надевала платье.

— Ты обиделась?

— За что? — весело отозвалась она.

— Что я не могу тебе ответить.

Она подошла к нему, глядя в глаза, сказала:

— Я тоже не могу ответить Вове. Но могу тебе.

Он отвёл взгляд.

Она села за стол.

— Ты не поел.

— Спасибо, я не хочу.

— Допей вино.

— Не хочу.

Он попытался её поцеловать, она увернулась:

— Не надо. Проводи меня.

Стала одеваться, стараясь не смотреть в его сторону, и он торопливо накинул куртку, вышел следом за ней.

На улице моросил неторопливый, пришедший явно надолго дождь.

Люба повесила замок, повернула ключ, вышла на улицу. Быстро пошла, не ожидая его и не оглядываясь. Он заторопился следом, жалея её сжавшуюся, беззащитную фигуру, догнал, попытался взять за руку, но она отдёрнула, спрятала её в карман плаща.

— Не надо. Просто иди рядом.

— Я никогда не думал, что у нас так серьёзно, — брякнул он. — Мне с тобой приятно быть вместе. Но я ещё не собираюсь жениться.

— Ничего не говори, я прошу.

Она остановилась, повернулась к нему. Её лицо было мокрым от дождя.

— Ничего не говори… — повторила она. — Вообще не говори.

Он с трудом успевал за ней, не обращая внимания на лужи, грязь, лай собак, сопровождающий их, не в силах избавиться от ощущения, что он сделал что-то не так. Наконец впереди в светлом пятне от висящего недалеко фонаря проявился её дом и большая фигура, застывшая у входа.

— Это Вова, — сказала она. — Теперь уходи.

— Подожди, давай поговорим…

— Уходи.

Она почти побежала от него. На мгновение задержалась возле рванувшегося навстречу Вовы и тут же исчезла в подъезде.

Сашка постоял, стёр ладонью с лица дождь, неторопливо подошёл к нервно курившему Вове. Стал рядом, стряхнул капли с пальцев, достал сигареты. Прикурил. Выступ крыши над головой закрывал их от дождя, стена защищала от прохладного ветра.

Спросил:

— Что она тебе сказала?

— Неважно, — отозвался Вова. И после паузы добавил: — Ты не любишь её.

Сашка промолчал.

— Бекас действительно хотел твоего друга подрезать, — прервал молчание Вова. — А пацанов он из Братска привёз. Они ночным уехали после драки.

Сашка выбросил сигарету.

— Спасибо, что сказал. Хотя непонятно…

— Я не хочу, чтобы Люба вышла за меня только из жалости, — сказал Вова. — Поэтому и не изуродовал тебя. И Бекаса не одобряю.

— Ну насчёт изуродовал — это ещё бабушка надвое… — начал было Сашка, но, взглянув на распрямившегося, возвышающегося над ним Вову, примирительно закончил: — Хотя ты прав: хуже всего, когда ты любишь, а тебя — нет. По себе знаю.

И решительно шагнул в пелену набирающего силу дождя. Обернувшись, посоветовал:

— Жди. И я буду ждать…

Что он имел в виду, сам до конца не понял.

…Он больше не видел Любу. Получалось так, что заездки у них не совпадали и отдыхали они в разные дни. Во всяком случае, так говорила Марина, хотя он слышал, что Люба сама напросилась подменять всех отпускников, набирая отгулы, и не приезжала в посёлок целый месяц. Как раз через месяц закончилась практика, и уже по улежавшемуся снежку они шумной, весёлой компанией с Серёгой, Диной, Дашей, Савелием и Валентином садились в поезд в прекрасном настроении и с приличными, соответственно заработку, возможностями. Провожали их Марина и хмельной — на этот раз по законному поводу — Баламут. Да ещё какая-то совсем юная девчушка, стоящая в стороне с Савелием.

Сашка пытался ухаживать за Дашей, которую тоже не видел почти месяц, но делал это не очень азартно, поэтому и отклика не получал.

Стоя на деревянном перроне, принимая самое активное участие в нелогичном предотъездном разговоре, поймал себя на том, что нет-нет да и поглядывает в сторону улицы, по которой могла прийти Люба. Но она так и не пришла.

В Иркутском аэропорту он почти поддался уговорам москвичей отгулять отпуск в столице, но в последнюю минуту соблазнился приглашением Аэрофлота — в связи с наличием свободных мест и исходя из того, что он человек свободный и денежный, вылетел во Владивосток.

Неделю путешествовал по осеннему золотолистному Приморью, легко знакомясь и так же легко расставаясь, а по возвращении в Иркутск ещё пару недель догуливал заработанное честным трудом.

Правда, на подарок молодожёнам оставил. А в декабре на свадьбе увидел Любу рядом с Мариной. По левую руку от неё чинно сидел преображённый Вова — в чёрном костюме и галстуке в горошек, с лицом, дышащим уверенностью и спокойствием. Когда Сашка вручал молодым подарок, Люба лишь скользнула по нему взглядом и отвернулась, что-то нашёптывая наклонившемуся Вове. На ней было свободное коричневое, не очень нарядное платье, но всё же он заметил: талия у неё явно не та, что была прежде.

Сашка чуть-чуть обиделся на такое невнимание, но за столом его ждала Станислава — его новое увлечение, кудрявая и говорливая. И она отогнала горечь неясной неудовлетворённости.

Но всё-таки, глядя на откровенно счастливых и гордых новобрачных, он легко представлял на их месте себя и Любу — и совсем не видел рядом с собой Стасю, подкладывающую ему на тарелку всякие вкусности…