Он думал, что уже к обеду будет на берегу залива — какие-то двадцать километров, которые нужно отшагать по выжженному солнцем берегу Байкала, если вышел, когда только-только над зеркальной гладью заалел восход, а идёшь налегке, переполненный и подгоняемый неодолимой жаждой встречи, — пустяки. Он был уверен, что обедать будет уже вместе с Ольгой, в тени если не деревьев (доцент Гаврилов говорил, что лагерь разведчиков рядом с тайгой), то хотя бы под пологом забранных палаток.

Как легко и просто кажется достичь желаемого, когда тебе чуть больше восемнадцати и весь мир, несомненно, должен тебя любить и раскрывать перед тобой всю свою красоту.

Впрочем, Сашка не очень обольщался насчёт всеобщей любви к нему, поэтому то, что произошло между ним и Ольгой, всё ещё казалось ему сновидением.

…Это было первое студенческое лето. Заканчивалась учебная практика, которую разведчики и буровики проходили вместе на институтской базе, в деревушке в тридцати километрах от Байкала. Почти месяц осваивали теодолит и прочие измерительные инструменты, рисовали рельефы, заглядывая в глубь земли. А по вечерам у костра пели песни про «сырую тяжесть в сапогах и росу на карабине…» и про «перекаты, всё перекаты, послать бы их по адресу… На это место уж нету карты, и мы плывём по абрису…» Вот эти самые «абрисы» они и рисовали. И песен этих не только он не слыхал. Будущие буровики оказались менее романтичными, чем будущие разведчики: среди них музицировал только Витя Иванов, молчаливый, застенчивый парень из таёжной деревушки на Алтае, игравший на гармошке тягучие и незнакомые мелодии. Среди разведчиков почти все парни играли на гитаре. Сашка стал тоже учиться играть на семиструнке, хотя понимал, что всё равно никогда не сможет играть и петь, как Лёшка Бочаров или Венька, с которым когда-то плыли по Енисею.

Лёша — зависть всех парней и кумир всех девчонок-разведчиц, хотя их раз-два и обчёлся. А у буровиков всего одна, похожая на пацана Ксюша Пахомова. Лёша внешне чем-то напоминал Генку Горковенко, который учился в Москве на физика, но в остальном был прямой противоположностью — самовлюблённый Нарцисс…

…Сашка переваливал бугор за бугром, складку за складкой. Выжженная степь оглушительно звенела. С правой стороны временами распахивалась гладь Байкала, но до неё было неблизко — только казалось, что она совсем рядом. Солнце нещадно палило, язык во рту давно цеплялся за шершавое нёбо, но он лишь проводил языком по шелушащимся губам и целеустремлённо шёл вперёд, надеясь, что за следующим подъёмом появится долгожданный залив.

Но тот всё не появлялся, и не было ни одного деревца или захудалого кустика, под которым можно было бы передохнуть от головокружения. Оставалось только идти вперёд, подчинившись необъяснимому току мыслей и видя впереди не низенькую жёлтую растительность, а бурные дождевые потоки разразившейся вдруг грозы, которая застала их с Ольгой на вершине сопки, куда ей вдруг вздумалось взобраться. Она выбрала в спутники его, хотя желающих было предостаточно — на курсе она была самой заметной девчонкой. Может, оттого что накануне они остались вдвоём у костра и почти до рассвета проговорили о всякой всячине. И тогда они побежали вниз под угрожающие раскаты грома и пугающие зигзаги молний, сначала прячась от хлынувшего ливня под деревьями, а потом в необъяснимом восторге, взявшись за руки, не обращая внимания на льющуюся с небес реку, пошли по улице и вбежали в клуб, мокрые до последней нитки, разогнав всех танцующих, потому что тем непонятен был их языческий восторг. И им пришлось снова уйти, но они не огорчились и, неустанно целуясь и ловя ртами вкусный дождь, совсем не замечали бушевавшей грозы…

…От этих воспоминаний словно повеяло прохладой. Сашка ускорил шаг, не спуская глаз с очередного подъёма, который заканчивался скальным обнажением. И на этот раз он не ошибся — перед ним действительно открылся распадок с тайгой и врезающимся в невысокий берег заливом. И там, возле деревьев, недалеко от воды, стояло пять палаток.

Он заторопился, запрыгал по белой осыпи и упал, покатился, обдирая до крови руки, отметив, что его уже увидели и наблюдают за ним. Поднялся, неторопливо отряхнулся, пошёл дальше не спеша, выбирая путь, и, наконец, дошёл до палаток, остановился, поглядывая на заманчивую гладь залива, не зная, что выбрать в первую очередь: глоток воды, прыжок со скалы в воду или поцелуй. Но вдруг всё разрешилось. Из палатки вылезла Лариса Шепетова, подруга Ольги, в одном купальнике, протянула ему кружку с удивительно вкусной водой, а когда он выпил, сказала, что Ольга сейчас на берегу.

— Хочешь, проведу?

— Хочу.

Пошёл за ней, на ходу скидывая мокрую от пота рубашку и думая, что сразу после поцелуя бросится в воду. Но берег был пуст, и Лариска удивилась:

— Только что ушли купаться.

— Ладно, я окунусь.

Сашка снял брюки, нетерпеливо спросил:

— Глубоко? Нырять с берега можно?

— Глубоко. Но вода холодная…

Он с разбегу влетел в Байкал, обжёгся так, что перехватило дыхание, замахал-зашлёпал руками, проплыл с десяток метров и заторопился обратно. Постоял под тёплыми лучами, оглядывая берег, с одной стороны упирающийся в скалу, которая закрывала байкальский простор, с другой — покрытый не очень густой и высокой тайгой. Лариска зачерпывала воду ладошками и поливала себе на голову и плечи. Сашка весело поинтересовался:

— Так кто и куда ушёл?

Лариска сморщила обгоревший носик, посмотрела в сторону деревьев.

— Я думаю, они пошли к остальным.

— Кто и куда?

— Ольга с Лёшкой Бочаровым — к обнажению, которое описываем.

— А оно где?

— Там, — махнула она в сторону невысоких сосен, карабкающихся на скалистый берег.

— А ты почему не там?

— Я дежурная.

— И далеко это?

— Прилично.

— Ладно, пойду, — сказал он.

— Ты не найдёшь, — прищурилась Лариска. — К тому же они скоро должны вернуться. А ты зачем пришёл — соскучился?

— А тебе очень надо знать?

— Да нет. Просто спросила.

Она отвернулась и медленно пошла в воду. Остановилась, когда стало по пояс, помедлила и вдруг присела, взвизгнула и выскочила на берег. Сказала:

— К вечеру прогреется, можно будет поплавать.

— Да и теперь можно.

— Кому как… А вы что, недалеко стоите?

— Полдня шёл, — сказал Сашка, взглянув на перевалившее зенит солнце.

— Полдня? — искренне удивилась она. — Я думала, где-нибудь рядом. У вас красиво?

— У нас — голая степь во все четыре стороны. Нет, вру — в три, в четвёртой — Байкал.

— И что, вы прямо в степи?

— Да, возле берега. Пляж у нас больше, чем здесь, а вода холоднее. И купаться, кроме нас, некому.

— Так ты есть хочешь? — догадливо произнесла она. — У нас каша осталась гречневая. Пойдём накормлю.

— Не откажусь.

Она пошла впереди, покачивая идеальной формы бёдрами. Фигура у неё была — не захочешь, обратишь внимание, но вот личико подкачало: тяжёлое, мужиковатое, с глубоко посаженными невыразительными глазами. Поэтому все её романы жили не дольше одного танца. И это было очень несправедливо, потому что Лариска была неплохим человеком. Они с Ольгой дружили с зачисления, она была в курсе всех её душевных дел, их с Сашкой вспыхнувшую вдруг любовь не одобряла, считая, что они не подходят друг другу, и об этом так и сказала Сашке на следующий день после той шальной грозы. Он хотел было обидеться, но, жалея её и считая, что она просто завидует, спорить не стал…

Лариска наложила ему холодной каши в алюминиевую миску, налила компота, села напротив на чурбачок, подперев кулаками подбородок, стала смотреть, всем своим видом демонстрируя жалостливую заботу.

— Чего ты так смотришь? — наконец не выдержал Сашка.

— Зря ты пришёл, — после паузы произнесла она. — Добавить?

— Нет, спасибо. Почему зря?

— Так ведь Ольга с Лёшей…

— А может, я к тебе пришёл? Или просто так, взглянуть, как вы устроились? Мне в степи нашей скучно стало, а здесь у вас уже тайга начинается. И вода теплее…

— Я не возражаю, — торопливо согласилась она.

Принесла из палатки рубашку, накинула на плечи.

— Я просто тебе сообщила, чтобы ты был готов.

— К чему готов?

— Ой, не знаю…

Лариска встала, потянулась красивым телом — она знала ему цену и носила самые короткие в институте юбки (ноги — эталон!), открытые блузки (грудь высокая, талия узкая, шея длинная), — оценивающе оглядела его чёрное от загара, не выдающееся ни ростом, ни мускулами, ни чем-либо ещё средних стандартов мужское тело, вздохнула (её устроило бы и такое, тем более глаза у него действительно интересные, не зря Ольга про них говорила) и предложила:

— Давай вон на ту скалу поднимемся? — вытянула руку в сторону, откуда Сашка пришёл и где над осыпью торчал скальный выступ, который он по пути сюда обогнул. — Оттуда Ольхон хорошо виден.

— А ты туда поднималась?

— Нет, — соврала Лариска. — Всё времени не было. Как раз к их приходу и вернёмся.

— Ладно, полезли…

Ничего неожиданного он увидеть не надеялся. Ну распахнётся ещё один уголок Байкала, в котором торчит горное плато ушедшей в доисторические времена под воду возвышенности и куда уже совсем в недавние времена невесть почему занесло людишек.

Он пропустил Лариску вперёд и теперь нет-нет да и окидывал взглядом её мелькающие шоколадные от загара ноги и всё остальное, веря всё больше и больше, что обязательно найдётся парень, которому приглянется в ней не только эта идеальная фигура, и она будет счастлива…

Наконец они добрались до самого верха, уселись на горячем камне, свесив вниз ноги, где под многометровым обрывом недвижно, словно притаившийся гигантский зверь, лежал Байкал. И остров, большой и ровный с этой стороны. И уходящий к горизонту.

Каждый раз, глядя на Байкал, Сашка ощущал энергию, которая таилась в этой воде. Такого ощущения больше не было нигде. И он не мог его объяснить.

— Правда, замечательно видно, — сказала Лариска. — Там тоже степь…

— И люди живут… Между прочим, я действительно пришёл посмотреть, как вы здесь устроились. Мы обнажения описали, парни загорают и хариуса ловят, Гаврилов отсыпается в палатке. А с Ольгой у нас… — он запнулся. — Нам просто интересно разговаривать.

— Ну да, — многозначительно произнесла она. — Не рассказывай сказки, Сашенька. Женщина и мужчина — это две половинки целого, они наделены центростремительной силой, им нужно соединяться. Это закон природы. А разговоры, между прочим, возводят между полами стену. Вот увидишь на танцах парня — принц, кажется. Подошёл бы, молча взял за руку — и пошла бы за ним куда угодно. А начинает говорить — понимаешь: не принц. Не хочется этому верить, начинаешь выпытывать, разговаривать, а уверенности всё меньше и меньше. Стена всё выше и выше… Нет, влюбляться надо молча. Телами.

— А потом как быть?

— Когда?

— Когда тела разольются? И поговорить захочется…

— Вот в этом вся загвоздка, — вздохнула Лариска. — Встаёшь, одеваешься и уходишь.

— А как же любовь?

Лариска опять вздохнула и честно призналась:

— Если б я знала.

— Твои родители любят друг друга? Или они не разговаривают?

— А у меня одна мать.

— А отец?

— Я его не знаю. Добрый молодец мимо проходил… Наверное, мать его за принца приняла, пока молчал. А заговорил — выгнала.

— Ну, Лариса, у тебя полная каша в голове.

— Спасибо.

— Не за что.

— Это ты мне за то, что про Ольгу с Лёшей сказала, мстишь? — произнесла, не скрывая обиды.

— Да ты что, в мыслях не было. Просто брякнул, что в голову пришло.

Они помолчали.

— Чувствуешь, как между нами стена выросла? — спросила она и, не ожидая ответа, продолжила: — А если бы не разговаривали и я тебе нравилась, могли бы и соединиться…

— Стену ты придумала, — не согласился Сашка. — Да, мне неприятно, что они с Лёшей целуются, — он выдержал паузу, ожидая, что Лариса возразит, но та молчала. — Но мы никаких обещаний друг другу не давали, нам просто вместе было хорошо. Пусть недолго, но было. И мы это запомнили. Во всяком случае — я. Если мы половинки одного целого, то всё равно будем вместе, — неожиданно уверенно выпалил он, словно найдя ответ на мучающий его вопрос.

— За любовь надо бороться! — провозгласила Лариска и поднялась.

Встала на самый край скалы.

— А стену разговорами не только возводить можно, но и разрушать. И когда мужчина и женщина её возведут до самого предела, самой высокой отметки, весьма преуспев в умении строить, им надо научиться её и ломать. А это без любви не-воз-мож-но, — отчеканила она и крутанулась на месте, с трудом сохраняя равновесие. — Это и есть любовь — строить стены и ломать…

— Отойди от края, — не удержался он.

— Переживаешь за меня?

— Переживаю, — признался он.

— Я тебе нравлюсь?

— Ты — хорошая девчонка… А откуда ты всё это знаешь? Насчёт стены…

— Вот видишь, мы с тобой её построили на какую-то высоту, а дальше ни строить, ни рушить не хотим… Интересно, у вас с Ольгой она высокая?

— Давай не будем о нас с Ольгой. — И сам ответил на свой вопрос: — Где-нибудь вычитала.

— Давай о вас не будем, — охотно согласилась она. — Пошли вниз. Ой, смотри — пароходик плывёт…

Она вытянула руку в сторону противоположного, с трудом угадываемого берега, где далеко-далеко ровную гладь Байкала рассекала тёмная линия.

— Катер, — уточнил он.

— Какая разница. Как застёжка-молния, раскрывает воду…

— Никогда бы не сравнил…

— Я в детстве читала больше тебя… Так ты хочешь увидеть Ольгу?

Сашка хотел ответить, что её это не касается, но вдруг представил, как вечером они сидят возле костра вчетвером, а потом втроём — Лёшка вряд ли догадается уйти, а может, этого Ольга не захочет, — и будет всем очень нерадостно. А потом придётся лежать в палатке и вслушиваться в шёпот оставшейся возле догорающего костра пары и ворочаться, не в силах уснуть, убежать от горького непонимания. И неожиданно сказал:

— Я её в институте увижу. Пойду обратно.

— Ты что, уже скоро вечер. Если ты сюда полдня шёл, не успеешь дойти до темноты, заблудишься…

— По берегу — не заблужусь, — всё более убеждаясь, что так и поступит, возразил Сашка.

— А ты не трус, — прищурилась Лариска. — Хочешь, я об этом Ольге скажу?

— Зачем? Разве для принца самое важное не бояться темноты?

— Не говорить, что ты приходил?

— Как хочешь.

— Хорошо…

Он протянул ей руку, пожал шершавую узкую ладонь.

— Счастливо оставаться.

— А тебе — благополучно дойти.

— Дойду.

Он повернулся и быстрым шагом, поглядывая на уже явно намеревающееся скатиться к горизонту солнце, поднимая пыль, направился в обратный путь.

Лариса немного постояла, глядя ему вслед, и, пожав плечами, вздохнув, стала осторожно, чтобы не упасть, спускаться по осыпи, раздумывая, рассказать о Сашкином визите Ольге или не рассказывать.

…Всю обратную дорогу у Сашки из головы не выходили слова Лариски о стене, возникающей между людьми, когда они больше узнают друг о друге. Похоже, она действительно права: у них ведь с Иркой Сверловой так же было. Пока молчали, она Сашке очень нравилась, он только и мечтал о том, как с ней поцеловаться. Казалось, доведись им быть вдвоём — и ничто не помешает их близости. Но они, разговаривая, всё больше узнавая друг друга, то приближались, желая, то отдалялись, то любили, то совсем наоборот… С Иркой они такую стену построили, что трудно даже вообразить, как её разрушить, потому что она для него никакая не принцесса, а капризная и не очень-то нежная, похожая на многих. Да и он для неё явно не принц, а просто одноклассник… И для Жени — Сашка вспомнил поцелуи на сеновале в родном городе — он не был принцем. Но там стены никакой и не было, они её построить не успели… И от догадки он даже остановился — поэтому и были близки…

И вспомнил, что после близости говорить совсем не хотелось…

Ни возводить стену, ни разрушать…

И от этого понимания стало необычайно весело, и он даже запел-закричал во всё горло — благо в предзакатной степи если кто и мог его слушать, то лишь суслики. И, может быть, ещё орлы, надменно парившие в том месте, где соединялись суша, вода и воздух…

Сквозь череду мыслей о невиданном прежде красивом закатном небе, о бодрящей свежести после знойного дня, о недалёком отдыхе возле костра в кругу близких ему людей, включая доцента Гаврилова, о блаженном уходе в сон под стрекот кузнечиков и о дыхании Байкала вдруг прорывалась обжигающе-неприятная — об Ольге и Лёше. И тогда он кричал ещё громче, отгоняя её, и из последних сил бежал. Может, поэтому, когда сел возле костра, вдруг понял, что больше не может сделать ни шагу, и попросил дежурного по кухне Витю Иванова налить ему чайку, виновато пояснив, что путь оказался неблизким. А потом, совсем разомлев после чая, полуслушал-полудремал под разговоры ребят и так и уснул. Очнулся, когда уже все разошлись по палаткам, а с Байкала ощутимо потянул прохладный ветерок, нашёл в себе силы забраться в палатку, упасть на свой матрас и тут же унестись в неузнаваемые и всё же чем-то знакомые миры…

Через пару дней за ними прикатил грузовик, они покинули местечко, которое называлось Улан-Нур, переночевали в деревне на базе на шикарных панцирных кроватях и на рейсовом автобусе вернулись в город.

Дома ждала телеграмма от родителей. Из неё следовало, что на данный момент они отдыхают на Западной Двине, отпуск у них длинный, планы большие, и они предлагают ему присоединиться. Унылый Аркаша, уставший от городского однообразного отдыха, ему позавидовал: такая возможность попутешествовать. Но какое путешествие с родителями? Неплохо было бы сейчас встретиться с одноклассниками, ведь зимой так и не получилось — пересдавал математику. Но у них тоже у всех теперь своя жизнь. С Зиной Мальковой, теперь по мужу Шатохиной, всё понятно, она в Томске. Димка Горбынь непонятно где: как уехал в свой Минусинск, так ни слуху ни духу. Светка Пантелеева в Красноярске, опять в каком-нибудь пионерлагере детишек воспитывает. Ирка Сверлова — в Ленинграде-Питере. Валерка Чайка длинные рубли из бетона достаёт — ГЭС строит. Про Алку Тихомирову ничего неизвестно, кроме того, что она в Киеве…

А может, действительно, к Ирке слетать? Родители всё равно ждать его будут. Деньги благо в виде перевода уже ждали на почте.

Эта идея Сашке понравилась. В аэропорте нежданно-негаданно урвал билетик на ближайший рейс Иркутск — Ленинград, так что уже на следующий день топал вдоль всяких этих Фонтанок и самой собой — Невы, знакомясь со второй столицей, которая показалась ему совсем не столичной. Может, оттого, что солнце светило так же, как и на Севере, — почти всю ночь, он даже не подумал посмотреть на часы, когда стал названивать в квартиру профессора Грушина. И очень удивился, что уже за полночь. Хорошо, что открыла Ирка.

Вот визгу-то было, объятий! Даже старичков разбудила. Но они оказались понимающие: и бабушка, и дед-юрист. Поздоровались и исчезли в своих комнатах. Квартира оказалась четырёхкомнатной, в связи с отсутствием Иркиных родителей — как раз всем по комнате.

Они до утра проговорили — столько накопилось. Такую стену возвели, что верха совсем не видно стало. Правда, Сашка не очень откровенничал, о стене помнил и склонен был её ломать, а не строить: Ирка такой привлекательной стала, дружить приятно. А вот она всё-всё рассказала. И как аспирант Дима оконфузился, когда на коленях перед ней стоял. И что Венька уже чуть ли не главный инженер на каком-то заводе, с приличным окладом и двухкомнатной квартирой, и, может, она выйдет за него замуж, но не раньше, чем окончит университет. И про сокурсников, которые и подарки дарят, и в кино, театры, на выставки всякие водят. И вообще, готовы любую её команду выполнить.

— Фас… — подсказал он.

Но Ирка никак не отреагировала, а, всё выговорив и чуточку послушав, как и положено, заметила, что он очень изменился, стал симпатичный и вытянулся выше её. Он усмехнулся: выше не выше, но, можно сказать, сравнялись — снизу вверх не смотрит.

— Ты прямо настоящий геолог, — сказала она, признаваясь в своей симпатии к романтике.

— Не геолог — буровик, — уточнил он, но объяснять, в чём отличие, не стал — спать очень хотелось.

Ирка уложила его в родительской комнате на большой кровати, пахнущей огурцом, и он спал почти до самого вечера, но зато поднялся бодрый и готовый к любым подвигам — правда, подвиги совершать было уже поздно. За долгим чаепитием, во время которого дедушка и бабушка его хорошо рассмотрели и вытянули из него необходимые сведения, определились, что музеи и прочие достопримечательности — это завтра. А потом Ирка ему сюрприз преподнесла — предложила вместе с ней поехать в Баку.

— У папы знакомый там живёт, дядя Саша, капитан. Он этой зимой у нас гостил и к себе звал. Говорил, у него дача на берегу моря, возле пляжа, можно пожить, позагорать… Хотя тебе это не надо, ты вон какой чёрный. Но зато накупаешься. И квартира у него большая, а живёт один: жена умерла. И Баку, рассказывал, очень красивый город.

Сашке предложение понравилось.

На следующий день он отбил телеграмму родителям, что изучает Эрмитаж и с Иркой собирается поехать в Баку, отчего весьма нуждается в средствах, которые подождёт на берегах Невы возле легендарного крейсера «Аврора».

Телеграфистка вникала в смысл очень долго, а вот родители, похоже, поняли быстро, потому что уже на следующий день пришёл телеграфный перевод, дающий возможность вполне прилично провести каникулы.

Он предложил Ирке сразу же взять билеты и лететь к тёплому морю с нефтяными вышками и к гостеприимному капитану. Но у той вдруг нашлись неотложные дела, и она, нервно посуетившись пару дней, сказала, что не хочет ему ломать отдых, задерживать, поэтому пусть он летит первым, обживает дачу, а она через день-два, от силы через неделю прилетит.

Оставаться действительно было уже не очень удобно, и он внял её совету — улетел в Баку.

Родители в это время в Осташков отправились…

Баку ему понравился.

Капитан тоже. Он был точно таким, каким Сашка себе и представлял: стройный, бодрый, улыбчивый. Только оказался несколько старше, с седыми висками и грустными глазами. Был он одноклассником Иркиного отца, после школы окончил мореходку, распределился в Баку. Женился здесь. И здесь же его Наталья лежит: «Болела долго, так и не выправилась». Детей Бог не дал. Хотел вернуться в Питер, да не решил до конца. Привык уже здесь. И Наталья рядом.

Хороший мужик оказался. Хотел его Сашка расспросить о море-озере Каспии, но не получилось: тот в плавание собирался. Поэтому после сожалеющего «ай-яй-яй, не смогу Баку настоящий показать» спросил, где ему лучше будет: в квартире с видом на бульвар или на даче с видом на песчаный пляж. Сашка сказал, что, естественно, на даче.

Тогда Александр Павлович нарисовал ему схему, как до его дачи добраться, сложил в авоську постельное бельё («там всё наверняка в песке»), отдал ключи и велел съедать всё, что выросло, не стесняться. Дачи сторожит старик Аслан, азербайджанец (возможно, ещё из басмачей, но это он только на вид страшный), пусть сразу подойдёт к нему, скажет, от кого пришёл, покажет ключи, тот поверит. Потом познакомил его с сестрой жены, невысокой, худенькой и очень похожей на азербайджанку женщиной. Звали её Антонина Филимоновна, она вместе с сестрой и родителями-нефтяниками приехала в своё время из Москвы, это было уже очень давно, и она прилично говорила по-азербайджански, хорошо знала город, одна воспитывала шустрого, чёрненького, с глазами-бусинками подростка, который тут же вызвался сопроводить его на дачу, но мать ему запретила. Она жила в соседнем подъезде, и Александр Павлович оставил ей ключи от своей квартиры, сказав:

— Если Александру надоест пляж, пустишь его, пусть живёт. — И отбыл.

А Сашка не стал тянуть, покатил на электричке по пустыне, заставленной качалками, высасывающими из-под земли нефть, к дачным местам и скоро вышел на платформе, которая должна была по-русски называться «Бузовны». По-азербайджански он, естественно, читать не умел и поверил кивку пожилого азербайджанца, вышедшего тут же; пошёл в сторону виднеющегося не очень далеко моря, гадая, где же здесь среди песков может быть дачный посёлок, бредя мимо низеньких глинобитных халуп да небольших каменных домиков, позеленённых виноградной лозой. И так добрёл до высокого седобородого старика, вставшего на его пути. Тот угрожающе направил на него ружьё и прохрипел осипшим голосом:

— Э, малчык, ты чей, заблудылся?

Он даже не сомневался, что это старик Аслан, потому что, если вместо большой кепки-аэродрома накрутить на его бритую голову чалму, он, несомненно, был бы басмачом, которых Сашка видел в фильмах. И от этого смещения времён и эпох, протягивая ладонь с ключом от дачи, брякнул:

— Ничей… Александра Павловича.

— Какой такой Палыч…

Старик ружьё не опускал, глядя всё так же недружелюбно.

— Ну, у которого дача. Капитан.

— Капитан, говорышь…

Старик вскинул ружьё на костлявое плечо под выгоревшей пятнистой майкой и ткнул пальцем:

— Его дача паследный. Будышь хулиганыть — застрэлю. — И, не оглядываясь, поднимая босыми ногами пыль, неторопливо пошёл дальше.

Сашка несмело толкнул низенькую металлическую калитку, вошёл за глинобитный забор, обошёл маленький кирпичный домик с двумя окошками и неуверенно вставил ключ в дверь. Тот легко повернулся, дверь открылась, и он увидел в комнате стол, на котором стояли чайник и кастрюля, кровать, застеленную серой простынью, а в углу под розеткой электрическую плитку. Он обернулся, окидывая взглядом то, что находилось по эту сторону забора: из жёлтого песка торчали низенькие кустики с кисточками созревшего винограда.

— Э-э, хулиганыть не нада, — услышал вдруг он, и в калитке возник старый Аслан. — Вода нада — пайдёшь ка мне, я на другой улица… Будышь лазить — стрэляю… Голый пайдёшь — стрэляю…

— Я всё понял, — закивал Сашка.

Калитка закрылась. Он вернулся в комнату, быстро раскидал свой рюкзак, надел плавки. Вспомнив странные слова старика, натянул брюки, взял на всякий случай рубашку, закрыл домик и пошёл за песчаный косогор, за которым он ещё с электрички видел море.

Оно действительно оказалось недалеко: сразу за барханом начинался большой пустой пляж. Только в дальней его стороне, там, где пляж заканчивался выступами скал, берег подходил совсем близко к ровной глади моря и был покрыт деревьями, среди которых возвышались здания, виднелись фигурки людей.

Сашка направился в ту сторону, пересекая огромный пляж и радуясь тому, что не видит противоположного берега, горячему песку, жаркому солнцу, доносившемуся запаху нефти. Не дойдя до лежащих на простынях двух молодых женщин, бросил на песок рубашку, скинул брюки и торопливо вбежал в море.

Вода была настолько тёплой, что он не почувствовал ожидаемого облегчения от жары и от этого разочаровался. Но потом ему даже понравилось, потому что можно было долго не выходить, и он доплыл до скал, вернулся, понырял на глубине, где вода была прохладнее, и наконец вышел на берег, ощущая теперь себя таким же, как все вокруг. Неторопливо пошёл вдоль берега, разглядывая отдыхающих.

Недалеко от скал лежали и лениво переговаривались трое: двое ребят и смуглая девушка с короткой причёской. Парни скользнули по нему взглядом, а девушка смотрела долго, нисколько не таясь и не смущаясь, встречаясь с его взглядом…

Он снова зашёл в море и поплыл вдоль берега…

Хорошо, что это было море, а не Байкал с его студёной и пресной водой. В тёплой и солёной можно было отдыхать, лёжа на спине, сколько необходимо, иначе он бы не доплыл до дальнего выступа скалы. Потом пришлось отдохнуть на ней, руки с непривычки болели и дрожали, наконец, он почувствовал, что силы вернулись, и, уже не торопясь, экономя силы, поплыл к берегу.

Когда вышел на пляж, купальщиков почти не осталось — они уходили вереницей в сторону зданий, стоящих среди деревьев. Его одежда одиноко лежала на песке. Стало любопытно, куда все уходят, и он пошёл вслед за пожилым мужчиной в пёстрой, разрисованной попугаями рубашке. Вскоре он вышел на асфальтовую дорожку, затем к зданиям и прошёл дальше — туда, куда шли все остальные и откуда так аппетитно пахло. И только здесь, из объявления, висевшего перед входом, понял, что это столовая санатория.

У женщины в белом халате поинтересовался, есть ли поблизости кафе или закусочная, и та удивлённо взглянула на него. Пришлось объяснять, что он живёт на даче, зашёл сюда случайно. Она сказала, что в посёлке есть чайхана, и махнула рукой за деревья.

Пока искал дорогу в посёлок, обошёл почти всю территорию санатория и теперь знал, что здесь есть клуб, в котором показывают кино, проводят танцевальные вечера, иногда выступают артисты, есть теннисные столы и волейбольная площадка. Наконец, вышел на узкую улочку, поднялся по ней мимо каменных и глиняных стен к отличающемуся от остальных большими окнами и высоким и широким входом зданию. Это и оказалась чайхана.

Толстый спокойный азербайджанец за прилавком лениво наблюдал, как он изучает меню, потом так же лениво бросил куда-то в окошечко:

— Памыдоры — адын, пити — адын, шашлык — адын… Чай…

Посчитал деньги, смахнул их куда-то вниз и стал смотреть за спину Сашки, ожидавшего сдачу.

— А… — начал он, но толстяк неожиданно быстро перебил:

— Садыс.

Сашка помедлил. Азербайджанец смотрел на него большими честными глазами — и он пошёл к столу, думая, что теперь постарается платить всё точно до копеечки.

Пити оказалось бараньей похлёбкой, горячей и очень вкусной, он с удовольствием поел её вприкуску со сладкими помидорами и почти насытился. Шашлык доел с трудом, сожалея, что не может его унести с собой, и поглядывая в окно на сидящих рядом с чайханой женщин, продающих фрукты и овощи. Подумал, что надо будет взять себе что-нибудь на ужин.

Хотел на обратном пути заглянуть в санаторий, но вдруг потянуло на сон, и, купив немного неведомого ему фрукта инжир, пошёл к себе на дачу.

…Темнота упала неожиданно рано: кажется, только что солнечный шар висел высоко в небе — и вот уже стремительно скатывается за верхушки деревьев возле санатория. И сразу зацвиркали цикады, душная ночь зазвенела, наполнилась шорохом крыльев невидимых существ, потянул с моря ветерок, неся еле ощутимое дуновение прохлады.

Сашка сидел в проёме открытой двери, наблюдал за рождающимися звёздами и ел инжир — мягкий и сладкий. И слышал, как с кем-то гортанно переговаривался старик Аслан.

Потом донёсся звук тормозящей электрички, и вечер заполнился многоязычным говором, в котором азербайджанская речь перемешалась с русской и украинской. Это многоголосье приближалось, растекалось по улицам, захлопали калитки и ворота. Сторож говорил уже беспрестанно, с разными интонациями, но всегда начинал с «алейкум салам». Сашка не мог понять, что происходит, пока совсем рядом два мужских голоса по-русски не поделились радостью: завтра можно будет весь выходной поваляться на песочке.

Далеко за полночь не стихал дачный посёлок, да ещё со стороны санатория доносилась музыка. Лишь на короткий период установилась тишина, но задолго до рассвета вновь начал оживать, медленно, но неуклонно набирая громогласность. А с первыми лучами так и не успевшего остыть за ночь солнца он заструился пёстрыми лёгкими одеждами, корзинками да авоськами с едой и бутылками в сторону пляжа.

Сашка пересидел шумный поток и отправился следом, до конца не решив, начать с купания или с чайханы. На этот раз весь пляж был покрыт голыми людьми, расстеленными скатертями, большими зонтами, цветными детскими кругами, и под всем этим песок виделся редкостью, как и свободное пространство в воде, куда Сашка выплыл, миновав немало резвящихся шумных компаний. И так, держась этого пространства, в котором чернели всего несколько одиноких голов, поплыл в сторону скал.

Он специально вышел напротив того места, где видел девушку и двух парней, но на этот раз на их месте устроилась компания мужчин, азартно играющих в карты. Он прошёл весь пляж, насмотрелся на симпатичных девушек, как правило, окружённых загорелыми атлетами, и на вполне привлекательных женщин, возле которых крутились менее мускулистые, но зато с отменными усами и усиками кавалеры, без труда вообразил среди этой толчеи место себе и Ирине и, подхватив одежду, пошёл в посёлок.

На сей раз он рассчитался точно, но азербайджанец этого даже не заметил: он сидел за ближним к стойке столом с такими же, как и он, усатыми и пузатыми мужчинами за какой-то игрой, в перерывах между киданиями кубиков принимал заказы и, не считая, смахивал деньги в карман широких штанов. Сашка неторопливо поел, с любопытством наблюдая за игрой и вслушиваясь в чужой язык, потом постоял у чайханы, решил устроить себе выходной и пошёл на электричку…

Весь Баку посмотреть он, естественно, не смог, но прошёл по приморскому бульвару и поднялся на скалу, возвышающуюся над ним. Сверху был хорошо виден полукруг бухты, в зелени и цветах бульвар с нарядной публикой, а ещё — низенький, с узкими улочками старый город. Он поел мороженого, попил газировки, сожалея, что должен успеть на последнюю вечернюю электричку, отчего не увидит ночного Баку, поехал обратно в почти пустом вагоне и с трудом вышел на своей остановке, преодолев напор желающих вернуться в город. Отдохнувшие дачники были менее бодры, чем вчера, но довольны и похмельно-добродушны. Дети уже не делились друг с другом эмоциями, а лишь порой оглашали перрон плачем или требовательным рёвом, понимая, что всё интересное осталось позади. Сашка помахал вслед последнему вагону и в оглушительно звенящей тишине пошёл на дачу.

Старик Аслан уже бродил по опустевшим улицам, тоже добродушно-усталый.

— Малчык, — сказал он, останавливая Сашку, — зачем вада ни бирешь?… Колодиц ест, чай пить нада, жарка будит, падать будишь. Пашли са мной… Вижу, чужой малчык, русский. Капитан тоже русский. Скажет, Аслан плоха встречал-провожал. Так не нада.

Он толкнул стволом ружья калитку. Сашка вошёл в просторный двор с крышей из виноградника, прошёл по нему к трубе, торчащей из песка.

— Качай, — сказал старик, подставляя под изогнутый носик ведро.

И Сашка стал дёргать вниз-вверх рычаг, и скоро из носика потекла струйка.

— Чай пить нада… — назидательно произнёс старик.

— Я сейчас верну ведро, — сказал Сашка и заторопился на дачу.

Вылил воду в чайник и кастрюлю, но ещё немного оставалось. Тогда он нашёл грязную кружку, ополоснул её, налил и снова напился от пуза, хотя вода была тёплой и с привкусом металла.

Отнёс ведро старику, сказал спасибо, но тот промолчал, словно забыл о нём.

Вернулся, сел на крыльце и стал скучать, глядя на звёздное небо, делая вывод, что выходной — это день, когда острее всего ощущается одиночество.

Но засыпал он в твёрдой уверенности, что с Иркой им здесь будет совсем не скучно…

Ирка не прилетела через день, через два, три… Сашке надоело её ждать, и на четвёртый он после обеда пошёл в санаторий, решил поиграть в теннис.

Соперники оказались несильными: двое мальчишек, наверное, недавно научившиеся держать ракетки, да какой-то бодренький седобородый старичок, удивлявшийся, что, хотя давно и не играл, ещё что-то в этой игре умеет.

Сашка уже собирался перейти на волейбольную площадку, откуда доносились азартные возгласы, когда к столу подошла девушка, которую он видел в первый день. Она заняла очередь и вскоре оказалась напротив. Окинула его взглядом, словно оценивая, бросила шарик. Он отбил, она — тоже. Он подкрутил — она, не сходя с места, уверенно приняла и кручёный. Так они перестреливались некоторое время, а потом Сашка резанул, как и положено, и удивился: шарик отскочил от подставленной ракетки и, стукнувшись о самый краешек стола, улетел под деревья.

— Здорово! — не сдержался он. — Хорошо играете.

— Случайно.

— Меня зовут Александр, — сказал он, подавая.

Она придержала шарик, словно раздумывая, заставив его первым отвести взгляд. Наконец произнесла:

— Нелли.

— Здесь отдыхаете?

— Да.

Он послал свою самую изощрённую, низкую и резкую подачу, но она легко отбила и выиграла очко.

— Издалека? — решил не сдаваться он.

Она не дотянулась до шарика, и на этот раз Сашка выиграл.

— Из Москвы.

Подошли парни, с которыми она была на пляже. Один из них, смуглый, кудрявый, с быстрыми тёмными глазами, поинтересовался счётом и тут же стал советовать Нелли двигаться энергичнее. Она действительно играла, почти не передвигаясь, но при этом умудряясь доставать, казалось, самые верные удары.

— Рома, не надо меня учить, — многозначительно произнесла она.

— Да, действительно, — сказал второй, повыше и покрупнее, со светлым ёжиком над круглым, простодушным лицом.

— Слушайся большого и мудрого Вову, — нравоучительно произнесла Нелли, выигрывая ещё одно очко.

Сашке было уже не до разговоров: она играла всё точнее, и нагнать её он так и не успел — выиграла. Он с сожалением отдал ракетку Роме — тот вылетел с позорным счётом. Вова играл медленно и тяжело, Нелли нервничала и выиграла с небольшим перевесом. В следующей партии Сашка с трудом, но выиграл. С Ромой он играл неторопливо, вспоминая навыки и расспрашивая новых знакомых. Оказалось, они все отдыхают в этом санатории; Рома — местный, закончил первый курс, будущий нефтяник, а Вова из Киева, учится на третьем курсе, будет металлургом.

Об Иркутске знали они понаслышке из уроков истории, поэтому искренне заинтересовались рассказами очевидца неведомых далёких просторов и засыпали Сашку вопросами.

Нелли слушала, улыбаясь, и загадочно молчала. Поинтересовалась только, действительно ли красив Байкал, как его расписывают. И нанесёт ли ущерб ему строящийся целлюлозный комбинат. На первый вопрос Сашка отвечал обстоятельно, а вот по второму почти ничего не знал, в чём честно признался, и предположил, что Нелли учится в вузе, который к этому комбинату имеет отношение.

— Она — историк, — ответил за неё Рома, отдавая ракетку Вове.

— Вот как? — Сашка с любопытством взглянул на Нелли. — Откуда тогда такие познания?

— Газеты читаю, — с иронией ответила она.

Сашка замолчал и навалился на флегматичного киевлянина так, что тот вылетел, не перевалив десяток очков. С таким же запалом начал играть и с Нелли, но она спокойно отбивала его удары и скоро взяла инициативу в свои руки. Но, выиграв, тоже отдала ракетку, сказав, что ей надоело играть.

Рома с Вовой начали стучать без счёта, попеременно пытаясь резать и бегая за улетавшим шариком, а Сашка уставился на Нелли, откровенно её разглядывая. Фигурой она была похожа на подростка, и, как он начинал догадываться, характер у неё был с крутыми перепадами. Она не отвела взгляда, лишь скривила в высокомерной улыбке тонкие губы. От этого Сашке захотелось её обидеть, но он не придумал как. Она словно угадала его настроение, поднялась со скамейки и, ни слова не говоря, пошла в сторону пляжа.

— Нель, ты куда? — прокричал вслед Рома.

— Купаться, — не оборачиваясь, ответила она.

— Подожди, я с тобой.

Он бросил ракетку на стол и побежал следом. Вова постоял, нерешительно глядя то на уходящих, то на Сашку, потом аккуратно положил шарик, на него — ракетку и предложил Сашке:

— Пошли тоже поплаваем.

…Плавал он лучше всех и сидеть в воде мог дольше, поэтому выходил полежать на песочке через раз.

На берегу компанию развлекал Рома. Он знал массу анекдотов, забавных историй, Сашку сразу же определил своим другом (оба же будущие нефтяники!) и стал уговаривать перейти в санаторий, обещая договориться с кем надо безо всяких путёвок. Можно будет из его палаты занудного и больного старичка переселить, и будут они жить вдвоём. Нелли сказала, что ничего у него не получится, потому что мест нет: ей путёвку с трудом достали, хотя у папы связи.

— Связи, конечно, дело хорошее, но всё решают деньги, — заспорил Рома. — Есть деньги — всё, что пожелаешь, будет. И те же самые связи, и должность.

— Не скажи. Мозги ещё нужны, знания, — возразил Сашка.

— Да брось ты, какие мозги? Ой, мне смешно, — стал бить себя ладонью по загорелому втянутому животу Рома. — Отец деньги отнёс — я поступил.

— И что, все экзамены сдаёшь за деньги? — поинтересовался Вова.

— Конечно. Ты — мне, я — тебе. Закон жизни.

— Каким же ты специалистом будешь, если ничего не узнаешь? — спросил Сашка Рому.

— А какая разница: учишь — не учишь. Приходит молодой специалист на работу, а ему говорят: забудь всё, чему тебя учили, — отмахнулся тот.

— У нас не так, — вмешалась в разговор молча слушавшая Нелли. — Больше в институте узнаешь — легче потом работать.

— У вас, может быть, бумажная профессия, ненужная. Так, для женщин, — снисходительно произнёс Рома. — Если детей не рожают, пусть чем-нибудь занимаются.

— Интересно, все нефтяники такие ограниченные, — Нелли взглянула на Сашку. — Ничего, Рома, ты не понимаешь. История — это наука всех наук, потому что в ней весь опыт человечества. Общество, понимающее это, самое прогрессивное, а человек — перспективный.

— Это ты заблуждаешься. — Рома встал и теперь смотрел на них сверху вниз. — Прогресс — это прежде всего техника, а техника — это бензин, а бензин — это нефть. Вот тебе и вся история. Подтверди, коллега? — посмотрел он на Сашку.

— Если честно, я не совсем в этом уверен. В прошлом много было интересного…

— Нефть и металл — главное, — добавил Рома, переводя взгляд на Вову.

— Прогресс действительно развивается в этом направлении, но, правильно это или нет, никто не знает, — уклончиво отозвался тот.

— Почему не знает? Из нефти скоро будут искусственное мясо делать, и мы не отличим эти бифштексы от настоящих, — не сдавался Рома. И сыронизировал в адрес Нелли: — И даже учёные историки будут их лопать.

— А ещё у нас скоро будет коммунизм, — в тон отпарировала Нелли. — Ещё чуть-чуть — и сбудется обещанное: «Нынешнее поколение будет жить при коммунизме». Ты и в это веришь? — уставилась она на Рому.

— Это когда без денег? — серьёзно уточнил тот.

Она кивнула.

— Ерунда, такого никогда не будет, — твёрдо произнёс он.

— Почему ты так уверен? Вполне возможно, что когда-нибудь всё же будет, — возразил Вова. — Человечество движется в направлении формирования справедливого общества. Нашей стране просто выпало быть первой.

— Непонятно только, честь это или крест, — заметила Нелли и посмотрела на Сашку. — А что же наш друг из Сибири молчит?

— Я слушаю, — сказал Сашка. — Мне интересно.

— А мне нет. — Она поднялась. — Пустые разговоры. Есть неизбежные законы исторического развития, по которым и движется общество. В мире сейчас существуют два исторических пути. Когда-нибудь лучшее из обоих будет взято на вооружение человечеством, но это не будет коммунизмом.

— Ой как это будет нескоро, — иронично произнёс Рома. — И зачем загадывать, что будет когда-то? Надо жить сегодня. Купить машину, ходить в рестораны, ездить за границу. Нефтяники хорошо зарабатывают, мы с Александром профессию правильно выбрали.

— Я не выбирал, она меня выбрала, — сказал Сашка. — И я с тобой не согласен. Главное — не деньги, главное — совершить что-то грандиозное. Например, реку перекрыть. Или город среди тайги построить.

— Сибирь у нас осваивается исключительно романтиками, — прищурившись, констатировала Нелли. — Они живут во имя будущих поколений, детей и внуков. И ради них вырубают тайгу, строят вредный для Байкала целлюлозный комбинат…

— Не думаю, чтобы он был настолько вреден, — неуверенно сказал Сашка.

— Пусть не деньги главное, но они должны быть, — уступил Рома. — Но ты что, согласна ходить в шкурах и есть сырое мясо? Что, этот маленький комбинат всё огромное озеро отравит? — вступился он за Сашку.

— А я бы походил в шкурах, — вдруг не к месту вставил Вова, и все засмеялись.

— Вова, ты оригинал! — Нелли погладила его по голове. — Но учти: я с тобой в одной пещере жить не собираюсь.

— А со мной? — подался к ней Рома.

— И с тобой тоже.

Она посмотрела на Сашку, приглашая его продолжить игру, но тот молчал.

— И с ним тоже, — ответила на их безмолвный вопрос Нелли и неторопливо пошла в воду.

— Да, штучка-колючка, — после паузы сказал Вова, поднимаясь и направляясь следом.

— Ставит из себя… москвичка… — произнёс Рома, продолжая сидеть рядом с Сашкой. — Всё равно деньги важнее всего.

— Ладно, хватит философствовать, пошли купнёмся, — предложил Сашка и побежал догонять всё ещё продолжающих спорить Вову и Нелли…

В этот день он вернулся после традиционного обеда в чайхане к санаторию и весь вечер провёл с ребятами. Они поиграли в волейбол, посмотрели кино «Полосатый рейс», насмеявшись до колик в животе, потом долго гуляли по аллеям и ночному безлюдному пляжу, всё продолжая спорить о том, каким будет общество и государство через двадцать лет, когда они станут солидными и известными людьми, и получалось, что каждый видел это будущее по-своему. У Ромы это был хороший заработок, которого хватало бы на удовлетворение всех желаний: «Волга», четырёхкомнатная квартира, дача в хорошем месте с видом на море. У Вовы — высокая должность, дающая возможность много сделать для людей. У Нелли — историческая предопределённость, в которой всё будет происходить согласно логике развития цивилизации и её личной судьбы. Это было не очень понятно, но научно. А у Сашки никакого видения своего будущего не было, разве что хотелось как можно больше узнать и понять. И ещё — попутешествовать по миру.

Они вели себя как тундровые петушки по весне, состязаясь друг с другом в интеллектуальной беседе и безоговорочно признавая арбитром Нелли. А она одаривала своей благосклонностью то одного, то другого, то третьего…

Так было и в последующие вечера, отчего у каждого оставалась надежда на взаимность чувств до самого последнего дня, когда она сказала всем: «Спасибо за компанию и нескучно проведённые дни» — и продиктовала свой адрес, приглашая, если доведётся бывать в столице, звонить. Подала всем руку и села в такси, увозившее её в аэропорт.

В этот вечер они взяли вина и пошли к Сашке. И здесь, потягивая терпкое вино, стали признаваться друг другу, что вроде ничего особенного в ней нет — ни фигуры, ни лица, — но с ней интересно.

Рома первым сказал, что она ему очень нравится и он жалеет, что не успел её познакомить с родителями. Он обязательно полетит к ней в Москву — может, даже на следующей неделе.

Сашка заметил, что за это время она не успеет соскучиться по-настоящему, лучше выждать. Рома задумался. Вова возразил: время лечит, чувства проходят на расстоянии, поэтому девушек нужно завоёвывать быстро, но у него так не получается — он долго присматривается. Нелли — умная, интересная, но у неё нет опыта самостоятельной жизни. И потом она — пессимистичная фаталистка.

Рома отверг эти доводы: готовить женщины быстро учатся. А Сашка не согласился с фатальностью — она не вытекает из признания законов развития цивилизации, потому что история не жёстко ограниченное, подобно тоннелю, продвижение во времени, а скорее течение реки с изменчивыми берегами и руслом. Сравнение ему понравилось, но остальных не убедило, и каждый остался при своём мнении о Нелли…

…Закончилась вторая неделя Сашкиного отдыха. Ирку он уже не ждал. Рома уехал, оставив адрес и взяв с него слово, что он перед отъездом заглянет в гости. Через пару дней за ним улетел и Вова. И тоже с предложением обязательно заходить, если случится быть в Киеве. Сашка твёрдо пообещал, рассказав ему об Алке Тихомировой, и попросил при случае поискать её в университете, передать привет от него. И даже загорелся полететь с ним, но, посчитав деньги, вынужден был отказаться от этой идеи, к тому же ещё неделя — и самому пора лететь, а ощущения, что накупался в море про запас, не было.

С Вовой они пришли к совместному выводу, что, скорее всего, Рома полетит в Москву, потому что он не привык обуздывать свои эмоции — южный темперамент, но у них с Нелли ничего не сложится. Сашка сказал, что Нелли его сразу отошьёт, а Вовка — что немножко поводит за нос. Ударили по рукам, и Сашка обещал на обратном пути обязательно ей позвонить и поинтересоваться, а потом написать ему в Киев.

…В последний выходной к нему вдруг нагрянул Рома. Он приехал с чёрненькой худенькой девушкой, и фигурой, и лицом похожей на пацана, с двумя бутылками сухого вина и кастрюлей замаринованной баранины. Девушку звали Зульфия, она была его одноклассницей и первой любовью, которая «прошла, но друзьями остались», и именно из-за неё он и приехал: «Познакомь да познакомь с парнем из Сибири…»

— Не знаю, как для ваших сибирячек (москвичкам, к примеру, нравятся горячие южные парни), а для наших девушек экзотика — это белобрысые прибалтийцы или медлительные сибиряки. Правда, ты совсем не медлительный, — говорил он, сооружая из камней подобие мангала в углу участка. — А мне нравятся такие, как Нелли. В ней что-то от ведьмы, правда?

Рома пытливо смотрел на Сашку, и тот согласно кивал, хотя ничего мистического в облике Нелли не находил. Скорее, загадочное можно было увидеть в Зульфие, с улыбкой на губах порхавшей по домику, наводя чистоту.

Рома отправил их с Зульфиёй собирать ветки для костра, но берег был чист заботами воскресных нашествий, и, если бы не старик Аслан, выделивший им из сложенной во дворе у него кучи засохшей виноградной лозы целую охапку, заранее расхваленного Ромой шашлыка Сашка так и не попробовал бы.

У Зульфии были непроглядно-чёрные глаза и поразительно живое лицо. А ещё — маленькие тонкие пальцы, горячее тело и мальчишечья грудь. Рома после вина и шашлыков давно спал, развалившись на узкой кровати по диагонали, а она, не сводя одновременно притягивающих и пугающих глаз, всё расспрашивала Сашку о Сибири, Байкале, тайге, реках, обо всём… Он говорил, сам с трудом понимая о чём, и, наконец, предложил пойти искупаться.

Ночью пляж казался совсем незнакомым местом, а море — полным тайн. Зульфия купалась обнажённая, и её смуглое тело почти не было видно в ночи, но он всё же отыскал её, и губы у неё были солёные от воды, а бёдра маленькие и сильные, и она так и не уступила ему, хотя всё время смеялась и обнимала, а потом убежала в ночь, и он так и не смог её поймать.

Упал на тёплый песок. И она, возникнув из темноты звёздного неба, а может, материализовавшись из тёплого бриза, легла рядом.

Со стороны санатория, хотя было уже далеко за полночь, доносилась азербайджанская мелодия, тягучая и обещающая, манящая и обманывающая, словно мираж, очень подходившая к душной ночи. Они лежали на песке и смотрели в звёздное небо, не мешая друг другу думать, и эта ночь в памяти осталась одной из ночей Шахерезады, воплощённой в образе Зульфии. Сказкой, рассказанной только ему одному…

Утром на пляж они не пошли. Допивали вино, доедали шашлык, слушали рассказ старика Аслана, заглянувшего к ним на дымок. Сашка всё порывался спросить насчёт басмачей, действительно ли они были здесь и был ли он сам в их числе, но так и не решился: каждый раз его отвлекала Зульфия, протягивая то кусок баранины, то виноградину, то стакан с вином. И всё время улыбаясь…

Потом он проводил её и Рому на электричку, клятвенно пообещав перед отъездом зайти и обязательно совершить с ними экскурсию по городу. Хотел по-дружески поцеловать Зульфию, но она увернулась, строго погрозив пальчиком. («На людях у нас не положено», — пояснил Рома.)

Последний день весь, от рассвета до заката, Сашка провёл на пляже, каждой клеточкой впитывая жар песка, прикосновение ласковых волн, зыбкий горизонт… И примчался на такси к трапу самолёта, так что даже не было времени позвонить Роме. Он оправдал себя тем, что, скорее всего, тот уже в Москве и они встретятся там у Нелли.

Но когда самолёт коснулся посадочной полосы и внизу запестрел подмосковный предосенний лес, звонить Нелли расхотелось — захотелось скорее в Иркутск, где уже настоящая осень. В Домодедово было столпотворение: конец августа, билетов нет на неделю вперёд. Решив, что из Ленинграда улететь легче, он покатил на поезде в северную столицу.

Ирка обрадовалась его непредвиденному возвращению, драматически обрисовала ситуацию, из-за которой у неё не получилось покупаться в тёплом море: приехали родители на недельку, потом вдруг появился Венька, потом дедушка приболел…

— Да, кстати! — всплеснула она руками. — Только вчера уехала Алла. Она с туристической группой приезжала на три дня. Спрашивала о тебе. Такая вся модная, причёска у нее новая… Очень даже привлекательная, хотя располнела.

Ирка стала уговаривать его остаться ещё на пару дней: сходить в театр, на выставки. Но Сашка отказался: нужно устроиться в общежитии, акклиматизироваться, подготовиться к холодам после жаркого лета.

— Замечательно отдохнул, — сказал он. — Жаль, ты не приехала, мы бы… — И запнулся, потому что подумал, что в этом случае всё было бы по-другому.

— Я так жалею… — закатила глаза Ирка. — Давай на будущий год.

— Не хочу загадывать, — трезво рассудил он. — Да и ты замуж можешь выскочить.

— Я? Только после диплома.

Он спорить не стал, хотя по всему было видно, что Ирка вполне готова к замужеству: очень даже симпатичная девушка в самом соку.

Проводить она его не смогла — у них в группе был вечер встречи, да он и не хотел: одному спокойнее, и долгого прощания не будет. Помахал рукой выглянувшим в коридор бабушке и дедушке, чмокнул Ирку в щёку и отправился в Пулково, откуда поздним вечером самолёт взял курс на уже ставший родным Иркутск.