Только у Ирки Сверловой перед выпускным сомнений не было, что будет юристом, как дед-профессор, который преподавал в университете. Оттого и поступать не боялась. И родители её не возражали, хотя сами были инженерами и профессия им нравилась. Сказали: хочешь юристом — двигай.

Аркаша Распадин ещё не решил, куда пойти: может, в машиностроители или энергетики — профессии перспективные. Но однозначно собирался ехать в Иркутск, где вузов хватало: университет, сельхоз, иняз, — но всё это так себе, мелочь по сравнению с политехническим институтом. К тому же Аркашина бабушка жила недалеко от студгородка.

Зина Малькова тоже знала, что вернётся в свой Томск, будет поступать на радиоэлектронику. И парень, к которому она в Игарку ездила, туда собирался поступать. У них была любовь, и Зинку стало не узнать: глаза блестят, и на парней свысока смотрит, словно они все недостойны её внимания или она что-то такое знает, о чём им неведомо.

Светка Пантелеева ещё не решила, будет ли вообще поступать, хотя ей очень понравилось в пионерском лагере работать с детишками и в десятом классе у неё была общественная нагрузка — шефство над шестым классом. Далеко она ехать не собиралась: если и будет поступать, то в Красноярске.

Димка Горбынь знал только, что ему нравится профессия геолога, куда поступать будет, ещё не решил, но в Минусинск возвращаться не хотел.

Валерка Чайка в бурных дебатах о будущей профессии участия не принимал, изложив свою мечту коротко и доступно: «Где хорошо заработать можно, туда и пойду». Сейчас таким местом были основные сооружения, больше всех получали плотники-бетонщики, и он собирался освоить эту профессию.

Алка хотела вернуться в Украину и поступать там в Донецке или Киеве, может быть, на журналистику: она хорошо писала сочинения и даже опубликовала пару заметок о жизни школы в газете, недавно начавшей выходить в посёлке. Она нравилась директрисе, которая вела у них литературу и русский, и та обещала посодействовать: в Киевском университете у неё были хорошие знакомые.

Сашка не знал, куда податься. Ему понравился один фильм, в котором показывали журналиста. Тот всё время разгуливал по городу, ходил в кафе, к знакомым, потом летал в командировку на Камчатку, в долину гейзеров. Ему тоже хотелось путешествовать и ни от кого не зависеть. Во всяком случае, не ходить на работу, как все вокруг, от и до… Это во-первых. А во-вторых, иногда вдруг приходили в голову стихи, а для них нужны впечатления.

Ещё ему нравились фильмы про геологов. И про горы. А песни Высоцкого, впервые услышанные от Веньки, звучали теперь на всех кассетниках и с гибких пластинок в радиолах.

И куда ехать, он тоже не знал. Ирка уговаривала его поступать в Ленинграде и обещала, что город ему понравится, она покажет ему все достопримечательности, и вообще им будет вдвоём здорово.

В Ленинграде к тому же училась Женя…

Аркаша говорил, что северная столица по интеллектуальной жизни уже уступает Иркутску, ибо её разъедает, как и Москву, снобизм, что будущее — за Сибирью, ещё Ломоносов предрёк: «Могущество России будет прирастать Сибирью». И вообще, красивее Иркутска города он не видел.

На эту тему они с Иркой могли долго пикироваться и никогда не соглашались друг с другом.

Алка приглашала на тёплый юг и хитро щурилась, словно обещая что-то ещё, и он ей сказал, что, если действительно надумает стать журналистом, поедет поступать вместе с ней.

В десятом классе у них сложились интересные отношения. Алка так никуда и не уезжала на лето, он вернулся рано, в августе, и они вдвоём почти месяц и на рыбалку вместе ходили, и за грибами, и даже как-то на болота Сашка её брал, чтобы куликов пострелять. Ей единственной про Женю рассказал: как познакомились, как гуляли и как простились… Рассказал, потому что не мог сдержаться, надо было хоть с кем поделиться. Алка только подулась немного (приревновала) да потом, когда целовались, нет-нет да и спрашивала ехидно, похожа ли она на его Женю хоть чуточку.

Потом Ирка приехала, вся из себя взрослая, накрашенная, неприступная. Она почему-то Сашкины уши выбрала, слова вставить не давала. Оказывается, с Венькой они окончательно не расстались, тот к ней даже в Ленинград приезжал и несколько дней жил у них и её маме понравился. Он как раз в этом году диплом получил и по распределению куда-то на Волгу уезжал. Хвасталась, что замуж предлагал, а она сказала, что, если подождёт, пока университет окончит, — может, выйдет. А ещё у неё какой-то Дмитрий появился, аспирант у деда, умница. Она ему голову закружила, а сама никак разобраться не может, нравится он ей или нет.

Пока с Иркой общались, Алка к Димке переметнулась, но вслух жаловалась, что хоть бы ещё в классе появился новенький для стимула. Но в десятый выпускной, видно, никто не захотел детей с привычных мест срывать, так и доучились они восьмером.

Зато предметы, необходимые для поступления, хорошо усвоили, хотя тому же Валерке они были ни к чему. Софья Максимовна им даже вступительные задачки по математике давала решать, а остальные преподаватели всех спрашивали на каждом уроке.

Физичка Танечка-Ванечка с начала года тоже всякие хитроумные задания стала давать и про университет рассказывала интересно. Жалко, до конца не доучила, в декрет ушла. Они с Григорием Григорьевичем расписались, и рожать она никуда не поехала, первая в посёлке в новой больнице девочку родила.

А химичка Ольга Яковлевна так и не вернулась с материка. Говорили, что ребёнок у неё больной родился, и она его выхаживает. Вместо неё приехала новая химичка, пожилая и строгая. Заставляла всё по учебнику учить. Сначала бойкотировать её пытались, а она дополнительные занятия устраивала, потом поняли, что лучше талдычить, что она хочет, главное — быстро и непонятно. И Захара Ивановича вспоминали, который всякие интересные опыты проводил.

Вообще много всего произошло за этот год, но самое главное — перекрытие Хантайки.

Перекрывали уже перед самой зимой. Снег лежал, но ещё тонким слоем. В школе занятия отменили, и весь посёлок, кроме тех, кто работал, высыпал к реке — все берега облепили.

По чёрной дороге беспрестанной вереницей спускались гружёные и поднимались пустые самосвалы. Внизу, на отсыпанной заранее площадке, позволяющей только-только развернуться и разъехаться, они пятились задом к быстрому потоку, поднимали кузова, и огромные глыбы, связанные между собой тросами, ухали вниз, поднимая каскад холодных брызг. Одна машина отъезжала, а очередная уже вставала на её место, и всё повторялось… Среди этих машин мельтешили фигурки начальника строительства и специалистов, и дядя Семён тоже был там, но они ни во что не вмешивались, как и все, наблюдая за гудящей несдающейся рекой.

И казалось, что ничего не получится, что Хантайка всё унесёт, но метр за метром площадка расширялась, рычащие бульдозеры сноровисто зачищали её, подталкивая поднимающиеся над водой глыбы всё дальше к противоположному берегу. И когда один из них вдруг заглох на краю и растерянный бульдозерист полез в мотор, Мазовецкий подбежал к застывшему бульдозеру, пару минут что-то выяснял, потом замахал руками, призывая другой, отцовский, бульдозер подъехать, отмашисто рубанул, потом ещё раз, нетерпеливо, угрожающе. И бульдозер отца упёрся отвалом в собрата и стал подталкивать его к краю, пока тот не накренился и не провалился в пенный поток, и тут же следом на него посыпались новые блоки…

И после этого река сдалась.

…Пошёл снег, мокрый, крупными хлопьями, густо, почти закрыв панораму, но никто не ушёл, все стояли до победного — до того момента, когда уже совсем тоненький, белый от сдерживаемой энергии ручеёк не закрыли глыбы. И хотя ещё шли и шли машины, ещё сыпали и сыпали породу, а бульдозеры разгребали её, поднимая плотину всё выше и выше, все закричали «ура!», стали бросать вверх шапки, перчатки, открывать принесённое с собой шампанское и вино. И они вместе с учителями поздравляли друг друга, словно сами принимали непосредственное участие в покорении стремительной реки.

Потом все пошли смотреть, как она течёт через отводной канал, тоже быстрая, но не такая строптивая, как по своему руслу, и вернулись в посёлок уже по лёгшему на всю зиму снегу, на котором остались и следы всё ещё движущихся от карьера к реке машин, и их следы…

Теперь Семён и Полина работали в управлении основных сооружений. Он — начальником участка, она — старшим бухгалтером. Иван — в управлении механизации. После перекрытия Хантайки его наградили денежной премией и грамотой и назначили бригадиром. Ремонтная база и все бульдозеры перешли в его ведение, и он, как Семён и Полина, стал работать, если надо было, и по выходным.

Темп жизни в разросшемся и ставшем многолюдном посёлке изменился. Помимо поселкового совета и новой большой школы построили двухэтажный Дом культуры, куда охотно приезжали гастролёры, и ресторан, в котором по вечерам мест никогда не было, а в выходные проходили торжества. Семён свой день рождения отмечал в ресторане одним из первых, народу тогда собралось много, но в основном старые знакомые. Они называли себя первопроходцами, десантниками и, выпив за Семёна, стали вспоминать, как четыре года назад высаживались на дикий берег Хантайки. Вспоминали и хвалили друг друга за сделанное.

Семён привёл тогда и свою сожительницу, высокомерную накрашенную полногрудую даму, которая была явно старше и поглядывала на всех свысока: она работала начальником отдела снабжения. Было видно, что их особо ничего и не связывает, сошлись, скорее всего, от одиночества. Об этом Полина, не сдержавшись, и шепнула брату. Тот согласно покивал и развёл руками — дескать, не могу найти зазнобу. А эта хоть обедом кормит да контрольные помогает делать: он заочно учился в строительном институте.

С того дня Полина стала подбирать ему невест. Но то ли времени не хватало, то ли действительно не из кого было выбрать: подходящие все были замужем. Пока подбирала, они уже разбежались, и Семён опять стал завидным женихом.

Полина уже освоилась в посёлке и работала так, что её заметили и перевели на новое более ответственное место и на новую должность. Главенствовала и дома, и в холостяцкой теперь квартире брата, поддерживая их в идеальном порядке.

Сашка, вернувшись из путешествия, за ужином рассказал про всех родственников и знакомых, которых видел и о которых упоминала тётя Лиза. Сказал и про Татьяну из Ликовец — мол, хотела бы приехать. Семён, расслабившись двумя рюмками водки, поцокал языком — девка что надо, и напрасно он тогда её не увёз, но силком мил не будешь. Не им ведь интересовалась Танечка, а заработками. Полина возразила, что ничего он в женщинах не понимает, хотя и поменял их немало, с чем тот не согласился и сказал, что, ежели к нему Татьяна приедет — женится, а за длинным рублём — пусть в другое место катит: Север большой, везде надбавки есть.

Тем не менее Полина написала тёте Лизе письмо, и весной, как раз перед экзаменами, у них в квартире появилась Татьяна. Растерянная, она с трудом воспринимала всё вокруг и приставала к Сашке с глупыми вопросами, отвлекая его от дел, старалась угодить Полине, пыталась готовить, гладить, убирать…

Потом Полина устроила воскресный ужин, на котором посадила Семёна и Танечку рядом, а после отправила их погулять в надежде, что те не вернутся. Но они вернулись, и Татьяна ещё долго прожила у них, потому что сказала дядьке, что в постель с ним ляжет только после того, как зарегистрируются.

Полина устроила её работать в ресторан официанткой. Семён теперь часто заходил туда обедать, и однажды Таня, не скрывая радости, сообщила Полине, что Семён сделал ей предложение. И переехала к нему.

Так у Сашки появилась тётя Таня, которая всего на немного была старше.

…Школьные экзамены сдали все. Валерка — всё на троечки, но твёрдые, без натяжек. Зина, Ирка и Аркаша — на одни пятёрки. Димка математику на троечку с натяжкой, остальные предметы на четвёрки. А Сашка сочинение написал на четвёрку, но зато остальное сдал на пятёрки. Аттестат был хоть и не красный, но всё-таки вполне дававший надежду.

— Но не аттестат главное, — назидательно напутствовала их Софья Максимовна, ставшая классным руководителем. — Главное — знания.

Она ехала в отпуск в Иркутск и пообещала Распадину с ним там встретиться и помочь, если что: у неё были друзья среди преподавателей политеха.

Алка, сдавшая с двумя тройками и двумя пятёрками (по русскому и литературе), заявила, что она будет поступать на журналистику, и собралась ехать вместе с матерью в Киев.

А потом был самый замечательный день, когда о них говорил весь посёлок, — выпускной вечер, на котором Сашка метался между Иркой и Алкой, вызывающе прицепившейся к Аркаше. За ним после Нового года, когда застала их с Иркой целующимися, она откровенно бегала. Ирка ничего, кроме как идти с ним под ручку, не хотела, а Алка, бросая взгляды в его сторону, многозначительно оттягивала пальцем глубокий вырез белого выпускного платья. Сашка стал придумывать причины, чтобы увести Ирку домой, но она так его и не отпустила до утра, а Аркашка назавтра и ещё несколько дней до отъезда был похож на объевшегося сметаной кота.

Может, поэтому Сашка и решил поехать не с Алкой в Киев, а лететь в Иркутск с Аркашей — поступать на геологоразведочный факультет политеха.

— Ну и дурак, — сказала Алка, когда они собрались у неё на проводы — она улетала первой. — Мы только поцеловались несколько раз.

И Сашка увёл её в другую комнату, но в дверь стали стучать, укорять, что уединяться нехорошо, и пришлось удовлетвориться только несколькими засосами.

Встретиться классом договорились на новогодние каникулы, когда уже станут студентами и сдадут первую сессию.

…За Алкой улетали они с Аркашей, и на этот раз собрались у него. Проводы получились грустными, и они с Иркой некрасиво смылись, ушли далеко за посёлок, через мост, мимо бывшего Пионерного, где уже не стояло палаток, а была только погрузочно-разгрузочная площадка, заставленная контейнерами.

Ирка призналась, что ей жалко расставаться со всеми и если вдруг Сашка передумает насчёт Иркутска, пусть приезжает в Ленинград, адрес знает. И, может быть, ей не нужен ни Венька, ни Димка-аспирант, а только он… А Сашка почему-то подумал, что у них ничего не получится: они уже слишком хорошо знают друг друга. Так хорошо, что им достаточно просто сидеть рядом, чувствуя тепло другого, и оттого, что теперь они этого тепла не будут чувствовать, Ирка и расстраивается. И он пообещал прилетать к ней.

— Дорого, — трезво сказала она.

— Ничего, я заработаю на билеты. — И, понимая, что это прозвучало неубедительно, добавил: — Если что, у родителей попрошу. А на зимние каникулы, как договорились, приедешь?

— Наверное, — неуверенно произнесла она. — Если родители в посёлке останутся.

Для Иркиных родителей теперь, после перекрытия, когда скалистые берега стали соединять бетонным телом плотины, в котором должны были со временем стоять турбины, вырабатывающие ток для Норильска, стройка уже не была интересной, и они поговаривали о будущей, самой крупной в стране Саяно-Шушенской ГЭС в верховьях Енисея. Родители Ирки были гораздо большими романтиками, чем дед-юрист, и она призналась Сашке, что, слушая их разговоры, стала сомневаться, правильно ли выбрала профессию. Правда, сомнения эти были недолгими: пока родители мотались по стране, воспитывали её дед и баба, которая всю жизнь прожила в одном-единственном городе, а на Хантайку Ирка попала только потому, что сама захотела пожить с родителями.

А вот Сашка засомневался, правильно ли выбрал, куда поступать. Но уже были куплены билеты до Иркутска, и Аркашина мама, тётя Шура, наготовила кучу всего, что только вдвоём и можно было перенести. Она договорилась с диспетчером строительства, и их доставили на отдельном автобусе прямо к самолёту, прилетевшему на Алыкель, а там были грузчики, с их помощью они сдали весь багаж и через пару часов уже летели на другом, большом самолёте в Красноярск и прилипали к иллюминатору, пытаясь разглядеть в просветах между белыми облаками что-нибудь ещё кроме тайги, и им вдвоём было не скучно и не одиноко, а, наоборот, всё вокруг радовало и веселило.

В Красноярске пришлось ждать самолёт до утра, и они полночи проболтали, устроившись на жёстких сиденьях, а потом покемарили до своего борта. Через два часа, как раз к завтраку, ехали уже на такси в сторону плотины, возле которой в старом квартале, построенном гидростроителями, и жили Аркашины бабушка с дедушкой. В их большом деревянном доме с огородиком, засаженным яблонями, малиной и грядками с овощами, Сашка должен был жить вместе с Аркашей в его комнате — во всяком случае, пока будет сдавать экзамены. Об этом договорились Полина и тётя Шура, она предупредила бабушку, и их уже ждали. На столе стояло блюдо с оладьями и малиновое варенье в хрустальной вазочке, и Сашка почувствовал себя совсем как дома.

Последний год они с Аркадием подружились, часто бывали друг у друга в гостях, родители тоже между собой перезнакомились. К тому же его отец работал начальником участка на основных, и они с дядей Семёном хорошо знали друг друга.

Дед и бабка у Аркаши оказались замечательными, в их дела не вмешивались, а в комнату, прежде чем войти, стучали и спрашивали разрешения. Они оба были учителями, только дед Филипп ушёл на пенсию с должности директора школы, а бабка Анисья всю жизнь преподавала немецкий язык. Оба были на фронте и оба занимались там контрпропагандой, поэтому в особых передрягах не бывали, но у деда был орден Красной Звезды, а у бабки — медаль «За отвагу». Они были седовласы и чем-то похожи.

Первые несколько дней Аркаша показывал Сашке город. Тот оказался почти такой же или даже больше, чем Смоленск, но Ангара здесь была шире Днепра, а перед плотиной по водохранилищу ходили белые пароходики — совсем недалеко до Байкала. Очень понравилась набережная: рядом стояли корпуса университета и здание драматического театра. Понравился и студенческий городок политеха, в котором у каждого факультета было своё общежитие.

По вечерам между пятиэтажными общежитиями гуляющей молодёжи было так много, что у Сашки глаза разбегались. И такие девчонки были яркие и симпатичные, что он специально уговаривал Аркашу по вечерам ездить туда, надеясь с кем-нибудь познакомиться. Но Аркаша говорил, что главное сейчас — поступить, и заставлял его готовиться к экзаменам, в шутку жалуясь на него бабушке Анисье. Та качала головой и мягко говорила, что действительно важно поступить, и тогда все дороги откроются. Сашка согласно кивал, хотя не очень-то верил, устраивался на раскладушке, начинал зубрить теоремы и аксиомы.

Перед экзаменами, когда они уже подали документы (Сашка — на геологоразведочный, а Аркадий неожиданно — на химико-технологический), позвонила Софья Максимовна, поинтересовалась, нужна ли помощь. Аркаша сказал, что пока вопросов нет, и попросил разрешения, если что, перезвонить. Она продиктовала свой телефон в Иркутске, но они и так с ней столкнулись через пару дней в коридоре института. Софья Максимовна стояла возле окна с бородатым мужчиной и выглядела непривычно. На ней была совсем короткая юбочка и белая блузка с большим отворотом, и вела она себя странно: сама клала мужчине на плечо руку, смеялась беспрестанно и беспричинно и заглядывала тому в глаза. Они даже приостановились, помедлили, нерешительно здороваясь, и она откликнулась механически и только потом увидела их. Всё ещё продолжая улыбаться, пояснила мужчине:

— А это мои самые северные ученики, Ося… — И спросила, обращаясь к Аркаше: — Куда поступаете?

Она одобрила Аркашин выбор, предупредив, что на его факультет будет большой конкурс, нужно хорошо подготовиться, а на геологоразведочный даже не знает, есть ли конкурс. И выжидательно взглянула на мужчину.

— Как всегда, — подсказал тот. — Стабильно средний.

— Ну да, романтики помельчали.

И они тут же забыли о ребятах, и те незаметно ретировались…

За неделю до экзаменов прилетела суетливая тётя Шура, и в доме сразу всё приобрело полувоенный порядок. Скорее всего, благодаря ей Сашка и сдал экзамены, хотя самый первый, математику устно, чуть не завалил, получив троечку. Аркаша сдал её на четыре. Зато потом Сашка так навалился на остальные предметы, что два экзамена сдал на четвёрки, а сочинение написал даже на пять. У Аркаши были две пятёрки и одна четвёрка, но у них на факультете конкурс был побольше и проходной балл — выше.

И, хотя ещё не было зачисления, неизвестно, набрали ли проходной балл, всё-таки уговорили тётю Шуру до заседания приёмной комиссии отпустить их на Байкал. И она согласилась, но чтобы вместе с ней. Это было не так интересно, тем более что на «Ракете», на которой они поплыли по Ангаре к Байкалу, было полно девчонок, тоже сдавших экзамены, но ещё не знающих, поступили или нет, и они познакомились с двумя подругами: одна поступала в университет, а другая в иняз. Обе приехали из Улан-Удэ, были на удивление загорелыми и словоохотливыми. Одну звали Рита, а другую — Лена. Сашка сразу с Леной задружил, а Аркаше ни одна не понравилась, но он из солидарности угощал мороженым Риту, и они беседовали об историческом прошлом Иркутска, овеянном традициями, заложенными декабристами — Рита поступала на исторический.

Тётя Шура предложила всем вместе поужинать по возвращении у них дома. Аркаша тут же уцепился за это предложение и, отведя мать в сторону, убедил, что лучше будет, если они сводят девочек в кафе, и от неё требуется лишь материальная поддержка. Тётя Шура уже поняла свою ошибку, но было поздно что-либо отменять. Материальную поддержку она оказала, и по возвращении с Байкала они вчетвером пошли в кафе «Север» и отметили сдачу экзаменов хорошим ужином с вином, заранее поздравляя друг друга.

Оказалось, что преждевременно. Лена по баллам не прошла, и спустя пару дней они, уже полноправные студенты, провожали её, расстроенную, на поезд. Рита поступила на исторический факультет университета. Аркаша — будущий химик и Сашка — уже как бы геолог и как бы не геолог. Потому что пришёл на комиссию, когда группы на разведку месторождений, куда он подавал документы, уже укомплектовали, и хотя проходной балл его позволял претендовать на место, уж очень был убедителен тот самый мужчина с бородой, оказавшийся Осипом Матвеевичем Затонским, старшим преподавателем кафедры по бурению глубоких скважин, который и уговорил Сашку перейти в группу будущих специалистов по бурению. Это был всего лишь второй набор на новую, мало кому известную специальность, конкурса не было, и теперь тех, кто выбрал другие специальности, но недобрал проходной балл, агитировали переписать заявление.

Осип Матвеевич, глядя голубыми честными глазами, убеждал его и всех, кто прислушивался, сидя напротив других членов приёмной комиссии, что это самая перспективная профессия второй половины двадцатого века. Пройдёт пять лет, как раз они окончат институт, — и нефтяники будут нарасхват, потому что транспорта всё больше, а значит, требуется всё больше и больше топлива, нужно искать и добывать всё больше нефти, из которой оно производится, и Сибирь — это кладовая полезных ископаемых, в том числе и нефтяных месторождений, а буровиков уже сегодня не хватает.

Сашку он убедил.

Впрочем, это было нетрудно, потому что Сашка не представлял, чем геофизик отличается от гидрогеолога, а горный инженер — от поисковика.

Тётя Шура этого различия тоже не знала, и родители, и дядя Семён, поэтому все восприняли самую главную новость — он стал студентом. Теперь нужно было определяться с жильём, в общежитии не было мест. На общем совете решили, что поживут вдвоём в комнате Аркаши. На этом настояла тётя Шура, почему-то убеждённая в том, что так они смогут лучше заниматься, помогая друг другу, потому что первая сессия самая трудная.

Но до сессии было ещё далеко. Они ходили купаться на сажалки, оставшиеся на месте карьеров вдоль Ангары ниже плотины, загорали, приставали к девчонкам, за что один раз получили от местных пацанов и потом несколько дней зализывали раны и синяки, и с любопытством ждали известий об одноклассниках. Тётя Шура улетела обратно и обещала им всё сообщить.

Оказалось, что все, кто хотел, поступили: Ирка — в университет на юридический; Зина — в Томский радиотехнический (правда, парень её не написал сочинение, но устроился в Томске на работу, и они уже подали заявление в ЗАГС); Светка — в Красноярский педагогический; Алка — в Киевский госуниверситет. Димка уехал в свой Минусинск, и чем он там занимался, никто не знал, а Валерка работал плотником-бетонщиком — вернее, пока подсобником, учился.

Но это было так далеко и как-то уже отстранённо, вне их жизни. А вокруг бурлил большой город, стояли последние летние деньки, и они наслаждались ничегонеделанием. И не заметили, как наступил сентябрь. Однажды утром с трудом втиснулись в переполненный автобус, дотащились на нём до остановки напротив большого здания, занимающего квартал. К нему со всех сторон: от студгородка, автобусных и трамвайной остановок — спешили парни и девушки, объединяясь перед широкими дверьми в живой улыбающийся поток. И они тоже были в этой радующей и наполняющей уверенностью и энергией человеческой реке, ощущая себя её частицей и не сомневаясь, что впереди их ждёт только хорошее…