Сейчас, поистине, лучше умереть, чем ждать,

Когда эта радость омрачится жизненной скорбью.

Во дворце царило страшное смятение. Поппея лежала, стеная, на ложе, куда ее принесли служанки, а доктора толпились вокруг, покачивая головами и пожимая плечами.

Нерон в очередном припадке бешенства метался по коридорам, и рабы разбегались при его приближении, как овцы перед бешеной собакой. Префект претория Тигеллин, секретарь Эпафродит и один из начальников преторианцев, Фений Руф, всю ночь пьянствовали во дворце. Утром они были разбужены шумом, но беззаботные и пьяные, снова взялись за кубки, а комната огласилась их криками и песнями.

Заговор был расстроен прежде, чем Тит успел вернуться с арестованными. Один сановник, игравший важную роль в заговоре, имел неосторожность довериться своему вольноотпущеннику, некоему Милиху. Милих, убежденный, что предприятие окончится неудачей, решил извлечь как можно больше пользы для себя. Узнав в последнюю минуту о намерении заговорщиков убить Нерона в цирке, вольноотпущенник опрометью бросился во дворец.

К счастью для этого человека, бешенство Нерона к тому времени почти исчезло, но когда вольноотпущенник очутился с глазу на глаз с неистовым императором, то готов был отдать все свое богатство, чтобы по-прежнему находиться в доме своего патрона. Однако отступать было поздно, и Милих, бросившись к ногам Нерона, воскликнул, что явился спасти жизнь Цезаря.

Нерон уже владел собой настолько, что смог понять эти слова. Приказав доносчику встать и идти следом, он отправился в комнату, где обычно занимался государственными делами, а по дороге послал за своими ближайшими советниками – Тигеллином, Эпафродитом и Руфом.

Когда Тит, исполнив свое поручение, вернулся во дворец, Милих, рассказал ему о заговоре во всех подробностях. Центурион вошел в комнату и увидел Нерона; глаза императора горели, а руки дрожали после недавних припадков бешенства, но он был спокоен и серьезен. Тигеллин и Эпафродит, оба пьяные, смотрели на Милиха с комической важностью и сбивали его с толку глупыми вопросами, которые, видимо, раздражали Нерона. Фений Руф был бледен от ужаса.

Нерон по сообщению доносчика составил себе довольно ясное представление о характере заговора и о том, как далеко распространились нити этой измены.

– Данное дело нужно расследовать, – сказал он и прибавил, обращаясь к Титу: – Приведи сюда женщину.

Вскоре Эпихарида спредстала перед своими судьями. Она была немолода и совсем не хороша собой, но во всей ее фигуре ощущалось достоинство, которое поразило Тита и произвело довольно благоприятное впечатление на Нерона. Однако это была женщина, а, по убеждению римлян, если женщина не хотела говорить, ей можно было развязать язык пыткой.

Нерон спросил, какие причины заставили ее присоединиться к заговору.

– У меня была дочь, Цезарь, – отвечала Эпихарида, – но звери растерзали ее на арене. Был сын – и его тело сгорело вместо факела в твоем саду. Они были христиане и ушли к Христу в Царство Небесное, но не из-за них я хотела тебя убить.

– Так за что же? – спросил император.

– Чтобы ты не мог уничтожить божественную истину на земле.

– Разве твой Христос не в силах сам позаботиться о своей истине? – спросил Нерон.

Эпихарида молчала.

Нерон потребовал, чтобы она назвала имена заговорщиков, но та упорно отказывалась, и тогда он велел позвать палачей, а Тит украдкой вышел из комнаты. Центурион находил естественным, что упрямую отпущенницу подвергнут пытке, но вид страдающей женщины всегда напоминал ему о бледном лице на залитой кровью арене, и это воспоминание ножом вонзалось в сердце Тита.

Прошло два часа, а ужасающая тишина в комнате не нарушалась. Тит сидел за дверями, готовый заткнуть себе уши при первом крике, но ни единого звука не было слышно.

Когда император позвал Тита, истерзанное тело женщины лежало на полу, а на лице ее застыла спокойная улыбка. Нерон кратко сообщил, что Эпихарида вынесла самые ужасные мучения, не вымолвив ни слова, и наконец лишилась сознания.

* * *

Император велел отправить ее в Мамертинскую тюрьму, а назавтра снова подвергнуть пытке, поэтому на следующее утро, когда половина знатных римлян спешила выдать друг друга, дрожа за свою шкуру, вольноотпущенница была принесена во дворец на носилках – искалеченные ноги отказывались ей повиноваться. Однако по дороге эта женщина успела обвязать вокруг шеи свой пояс, а другой его конец прикрепить к балдахину над головой. Вот почему носильщики принесли к порогу Золотого дома лишь бездыханный труп. Так умерла Эпихарида, претерпев ужасные пытки и согласившись лучше оскорбить небо самоубийством, чем спасти себе жизнь изменой.

После того, как ее тело вынесли из комнаты, Нерон приказал привести Субрия Флавия, ведь Милих уверял, что Флавий был главной пружиной заговора и даже двух заговоров: подговорил центурионов тотчас же после убийства Нерона убить и Пизона, а императором провозгласить Сенеку.

Нерон не знал, впутывать ли ему в это дело своего старого учителя, так как был уверен, что тот не имел никакого понятия о заговоре, и все же император сознавал, что Сенека был для него единственным опасным соперником. Убить Нерона мог всякий, но только Сенека был способен управлять миром.

Пока Нерон размышлял об этом, вошел Субрий Флавий, трибун когорты. Император, погруженный в свои мысли, не заметил вопросительного взгляда, брошенного трибуном на Фения Руфа, одного из начальников преторианцев. Лицо Руфа приняло выражение жалкой нерешительности, но Тит заметил взгляд трибуна и увидел, что рука этого человека, пока тот ждал знака от Руфа, сжимала что-то под туникой.

К удивлению императора, Тит бросился на Флавия, схватил его за руку, дернул на себя, и обнаженный кинжал упал на пол. Нерон одобрительно взглянул на Тита, а Субрий Флавий пожал плечами и пробормотал:

– Могло бы случиться иное.

Действительно, если бы Руф не медлил, кинжал трибуна вонзился бы в тело императора, но Тит успел остановить руку убийцы.

Мужество всегда нравилось Нерону, даже когда тот был пьян или раздражен. Он спросил трибуна:

– Ты хотел убить меня, Флавий?

– Да, я хотел это сделать, и если бы…

Он остановился, а Фений Руф, выхватив меч, воскликнул:

– Изменник! Негодяй! Он хотел убить Цезаря!

Пьяный преторианец, размахивая мечом, приблизился к Флавию, который смотрел на него с холодным презрением. Но Нерон сделал знак Титу, и тот оттолкнул Руфа.

Император засмеялся и сказал:

– Спрячь свой меч, достойный Руф, теперь я в нем не нуждаюсь. – И, обратившись к трибуну, прибавил: – От тебя, Флавий, я не стану требовать, чтобы ты выдал своих друзей.

Краска залила лицо воина. Он гордо выпрямился и в первый раз поклонился императору.

– Скажи же мне, – продолжал Нерон, – за что ты ненавидишь меня? Чем я оскорбил тебя?

– Ты оскорбил весь римский народ, – отвечал трибун. – Ты осквернил престол Юлия, Августа и Тиберия. Пока ты был правителем римлян, я верно служил тебе, но когда ты сделался правителем развратниц и возничих, я решился оказать услугу Риму, убив тебя.

– Ты храбрый малый, – сказал Нерон, – но ты должен умереть.

Трибун снова поклонился.

Нерон находился во власти одного из тех благородных порывов, которые доказывали, что в императоре еще сохранилась капля величия его предков.

– Я желал бы, – сказал Нерон, – чтобы моими друзьями были такие люди, как ты, и тогда, может быть, я был бы лучше и мир – счастливее, но судьба решила иначе, и я вынужден довольствоваться достойным Руфом и добродетельным Тигеллином. Я не могу пощадить тебя, Флавий, так как это значило бы произвести смуту в народе. Но я рад выразить тебе свое уважение. Ради блага Рима ты хотел убить меня; ради блага Рима я осуждаю тебя на смерть.

Император встал с кресла и, протянув руку Флавию, которую тот пожал.

На мгновение взгляд трибуна встретился со взглядом императора, и Флавий воскликнул:

– Славься, Цезарь! Идущий на смерть приветствует тебя! – Затем он вышел из комнаты в сопровождении стражи.

Тигеллин и Руф разразились аплодисментами.

– Великий! Божественный Цезарь! Великодушный император!

Нерон сдержал их восторг.

– Теперь не время для комплиментов, – сказал он, – заговор еще не подавлен. Руф, я знаю твою преданность. Пизон, которого хотели провозгласить сегодня императором, еще на свободе. Возьми солдат и арестуй его.

Сам же Нерон через полчаса в сопровождении Тита отправился в цирк. Император спокойно поднялся по лестнице, приветствуемый кликами толпы, и почти весь день любовался играми. Но он был прав, говоря, что заговор еще не подавлен. Заговор был сильнее, чем думал Нерон, и если бы предводителем оказался решительный человек, дело могло бы еще удаться.

* * *

Рано утром весть об измене достигла Пизона, и кучка заговорщиков толпилась в доме сенатора. Мнения разделились. Одни советовали бежать в Галлию, где, по слухам, готовился к восстанию пропретор[131] Виндекс. Другие говорили, что они должны умереть вместе. Третьи – что лучше всего отдаться на милость Цезаря. Иные подумывали об измене, и лишь немногие смельчаки советовали Пизону попытать счастья во что бы то ни стало. Они убеждали, что преторианцы готовы к восстанию и охотно провозгласят его императором.

Это был мудрый совет. Если бы Пизон послушался, то, по всей вероятности, победа осталась бы за ним. Но в эту минуту вся его решимость исчезла. Он не знал, кого слушать, на что решиться, и, пока обсуждался вопрос жизни и смерти, заботился только о том, как лучше надеть тогу и какими духами надушить голову.

Время шло, и заговорщики один за другим оставляли своего беспомощного вождя. Наконец остались только храбрейшие. В последний раз они попытались пробудить его мужество, но Пизон разразился истерическими слезами и объявил, что он решился на самоубийство.

Тогда и эти ушли, а Пизон, оставшись один, потребовал восковые таблички и написал на них завещание, в котором осыпал Нерона самыми льстивыми похвалами и завещал ему все свое состояние.

Когда час спустя Фений Руф вломился в его дом, жизнь Пизона уже отлетела, а кровь струилась из открытых вен. Теперь заговор действительно был подавлен.

Всю ночь Руф свирепствовал в городе, убивая и арестовывая правых и виноватых. На следующее утро он стоял перед Нероном и с довольной улыбкой рассказал о своих трудах.

– Ты много потрудился, достойный Руф, – сказал император, – теперь я хочу наградить тебя.

Руф отвесил низкий поклон.

– Ты уничтожил без остатка опаснейший заговор, и за эту услугу я даю тебе пятьсот тысяч сестерциев…

Руф снова поклонился.

– Чтобы твоя вдова и сироты ни в чем не нуждались! – прогремел император.

Лицо Руфа покрылось смертельной бледностью.

– Посмотрите на него! – воскликнул Нерон. – Этот жалкий трус, предавший казни несчастных, которые доверились ему, сам был одним из главных участников заговора. Он не достоин жить. Возьмите его и избавьте от него мир.

Почти потерявшего сознание Руфа потащили к Эсквилинским воротам, где сильный удар меча разом положил конец его слезам, крикам и мольбам.

* * *

В тот же день Рода, служанка Поппеи, сообщила Нерону, что ее госпожа умирает.

Нерон никогда не помнил того, что делал в припадке бешенства. Так и теперь он чувствовал раздражение против Поппеи, но сам не знал причину. Разговор, подслушанный им, и последовавшая затем ужасная сцена совершенно изгладились из памяти.

Известие, принесенное Родой, сразу уничтожило в Нероне глухую злобу.

– Поппея! Поппея! – воскликнул он. – Царица любви! Моя жена! Умирает! Неужели есть в небесах боги, мстящие за грехи людей! Скажи мне, девушка, что же случилось с императрицей?

Испуганная служанка не смогла вымолвить ни слова, а Нерон взглянул на ее бледное лицо и бросился к Поппее.

Отдернув занавеску в дверях, он увидел Поппею на ложе. Лицо ее уже покрылось тусклой бледностью, глаза были закрыты, пальцы бессильно цеплялись за покрывало. Слышны были слабые стоны.

Ошеломленный Нерон остановился. Смутное воспоминание мелькнуло в его уме. Он схватился за голову, и кровь, прихлынувшая к его лицу, чуть не задушила его. Он хотел повернуться и бежать, но ноги отказывались повиноваться ему: ему всюду мерещилось лицо умирающей женщины, и стон вырвался из его груди.

Поппея открыла глаза и увидела его.

– Цезарь! – пробормотала она.

Он сделал несколько шагов и остановился, дрожа всем телом. Шагнул еще раз и опять остановился.

– Цезарь! – снова простонала она, и Нерон бросился на колени перед ее ложем.

Несмотря на агонию, искажавшую лицо Поппеи, оно сохранило горделивое выражение. Она лежала молча, пока император рыдал, пряча лицо в пурпурном покрывале. Наконец приступ отчаяния утих, и она сказала, положив руку Нерону на плечо:

– Пизон?

– Умер! – прошептал он в ответ.

– Флавий?.. Руф?.. – почти беззвучно произнесли ее губы, и при каждом имени Нерон кивал головой.

Она приподнялась на ложе и воскликнула с поразительной ясностью:

– А Сенека?

По его опущенным глазам она угадала ответ.

– Я не хочу умереть раньше него, – простонала она. – Пусть он покажет мне дорогу.

Это усилие ослабило ее, и она упала без чувств на ложе.

Всю ночь Нерон провел на коленях подле нее. Иногда она бредила, вспоминая о Криспине, своем первом муже, об Отоне и даже о Тите, которого упрекала то нежно, то с досадой. Когда сознание вернулось к ней, Нерон хотел поцеловать ее руку, но Поппея отдернула ее, прошептав:

– Сенека!

Нерон долго колебался между странным уважением и ненавистью к своему старому воспитателю и министру. Но это был еще один человек, призывавший к его гибели.

Тигеллин донес Нерону, что главным руководителем заговора был Сенека, и в доказательство представил письмо.

Это были те самые таблички, которые Нерон и Тигеллин отняли когда-то у посланного Сенеки на Мильвийском мосту. Тигеллин обещал доставить послание Бурру, которому оно было адресовано, но сохранил у себя на всякий случай. Теперь он старательно изменил письмо и поставил на нем надпись: «Субрию Флавию».

Хитрость удалась, и Нерон послал в Номентанум центуриона с роковым приказом – бывший министр и воспитатель должен был покончить с собой, вскрыв себе вены. Император сказал об этом Поппее, и четыре часа она боролась со смертью.

Центурион вернулся уже под вечер, когда заходящее солнце бросало длинные тени поперек комнаты. Поппея потребовала посланца к себе. Служанки приподняли и поддерживали ее, а Нерон стоял подле кровати.

Солдат рассказал о смерти Сенеки: о безмятежном спокойствии, с которым тот встретил роковую весть, о последних минутах, когда старый философ, истекая кровью, беседовал с плачущими друзьями. Затем солдат заговорил о неутешном горе Паулины и с дрожью в голосе поведал, как она умоляла мужа позволить ей вместе с ним переселиться в неведомый мир. По словам центуриона, умирающий, опасаясь за участь жены, согласился на эту отчаянную просьбу.

– Он умер! – воскликнула Поппея, и глаза ее заблистали живым блеском.

– Он умер! – подтвердил центурион.

– Я была римской императрицей и погубила Сенеку! – воскликнула Поппея и повернулась лицом к стене.

Когда центурион вышел, Нерон наклонился к жене, чтобы поцеловать в щеку, но Поппея была мертва.