Смерть – итог всему.

Гораций «Послания»

Со времени смерти Поппеи участь Нерона была решена. Последние проблески добрых чувств и здравых стремлений исчезли в нем, а припадки безумия учащались. Какое-то мрачное отчаяние угнетало императора, и он посвящал время зверствам и разврату.

Казалось, Нерон воспылал ненавистью ко всему доброму. Даже верный Тит начинал возбуждать в нем неудовольствие: император не мог забыть, что умирающая Поппея произносила имя Тита наряду с именами двух своих первых мужей и не нашла ни одного нежного слова для своего последнего мужа.

Положение центуриона во дворце становилось ненадежным. Наконец Тит решился просить отпустить его и в тот же день уехал на службу в легион, которым командовал его отец.

Дела во дворце шли все хуже и хуже. Всякие государственные заботы были оставлены, казнокрадство чиновников и глав провинций оставалось безнаказанным, жалованье войскам задерживалось, помощь нуждающемуся населению почти не оказывалась.

Таково было положение дел, когда прошел слух, что Галлия возмутилась и Виндекс идет на Рим. Прошло еще несколько недель, народ метался между страхом и надеждой, но вот пришло известие, что германская провинция тоже восстала. Далее узнали, что испанские легионы взбунтовались и провозгласили императором своего полководца Гальбу[132].

Казалось, что Гальба далеко, как и Виндекс, но в один прекрасный день прохожие услышали шум и движение в преторианском лагере близ Рима.

Вскоре волнение распространилось по всему городу, повсюду раздавались крики:

– Гальба! Гальба! Смерть комедианту!

Однако император ни на что не обращал внимания. Когда известие о бунте Виндекса пришло в Рим, Нерон усердно занимался устройством органа, который должен был превзойти все известные дотоле инструменты чистотой и силой звука. Такой пустяк, как восстание провинции, разумеется, не мог стать причиной, чтобы оторваться от важного занятия.

Нерон пробормотал несколько проклятий и угроз в адрес мятежного наместника и тотчас забыл о нем. Также равнодушно отнесся император к известию о восстании в Германии и Испании.

Через некоторое время орган был готов, и, когда Тигеллин явился с известием о новых бедствиях, император как раз пробовал новый инструмент. Однако префект претория понимал, что Нерону угрожает нешуточная опасность, и с большим трудом упросил его заняться государственными делами.

Император, вняв мольбам любимца, предложил несколько проектов: устроить пир и отравить всех сенаторов; выпустить зверей на улицы; разрушить город; перенести двор в Александрию.

Никакими усилиями Тигеллин не мог добиться разумных решений государственных вопросов: император спешил вернуться к органу, и совещание закончилось припадком бешенства, заставившим Тигеллина убежать в ужасе.

Припадок продолжался всю ночь. Изредка Нерон слышал голоса Агриппины, Октавии и Поппеи, упрекавших его в жестокости. Тогда он бросался к органу, стараясь заглушить эти голоса, и рабы в отдаленных комнатах, дрожа от страха, прислушивались к нестройным звукам, разносившимся по коридорам.

Утром злой дух оставил императора. К Нерону вернулась частица прежней силы и достоинства. Он послал за Тигеллином, который сообщил о приближении мятежников. Нерон холодно выслушал его.

– Ну, если мы не можем царствовать, то можем пировать, – заметил он и приказал приготовить великолепный обед.

Вернувшись к органу, император строго запретил Тигеллину докучать своему повелителю делами, что бы ни случилось в Риме.

В течение нескольких часов Нерон услаждал свой слух музыкой, а затем оделся в пурпур, обвил голову гирляндой из роз и пошел в пиршественную залу.

Дорогие столы сверкали золотом и серебром. Охлажденное снегом вино стояло в великолепных греческих вазах. Кубки из хрусталя и драгоценных металлов, выкованные искусной рукой, сияли рядом с блюдами. Стены зала были яркими от благородных фресок, а потолок наверху, темный, как полуночное небо, и яркий от звезд-самоцветов, вращался, как настоящий небесный свод[133]. Благоухающие кадильницы качались на серебряных цепях, а на мягких ложах лежали шелковые покрывала, искусно расшитые сценами охоты.

В зале ожидала толпа. Это были по большей части вольноотпущенники, но среди них находились и некоторые из патрициев, прокутившие свое состояние и дошедшие до того, что сделались спутниками Нерона.

Император кормил их, одевал и презирал. Как бы низко ни пал он сам, Нерон все же гнушался этими людьми.

Когда он вошел в залу, поднялся крик:

– Несравненный Цезарь! Аполлон! Божественный Август!

Нерон улыбнулся и сказал:

– Благодарю, любезные гости. Если бы вы могли делать людей богами, то, наверное, сделали бы меня Юпитером; а если бы я сделался Юпитером, то немедленно послал бы вас в темные бездны Аида.

– Что за шутка! Как остроумен наш Цезарь! – раздалось со всех сторон.

Император сел за стол, сказав:

– Надо поесть сегодня, чтобы не быть голодным завтра.

Тонкие блюда и вина сменялись одни за другими. Песни и смех оглашали залу, а веселее всех был Нерон.

Наступил вечер, ночная тень ложилась на город, когда в помещение вбежал солдат с криком:

– Спасайся, Цезарь! Преторианцы восстали и провозгласили Гальбу.

Наступило мертвое молчание, и Тигеллин тревожно спросил Нерона:

– Что ты намерен предпринять, Цезарь?

– Я намерен окончить обед, – спокойно отвечал Нерон. – Достойные товарищи, тут еще много цекубского вина. Отрываться от обеда неблагоразумно, можно расстроить себе желудок.

Собеседники отшатнулись, услышав эту дикую шутку. Один из них вскочил и хотел убежать. Нерон заметил это и, схватив тяжелый кубок, пустил его вдогонку беглецу, который, получив удар в голову, упал.

– Рано еще! – крикнул император. – Рано еще оставлять меня. Я хочу окончить обед.

Веселье пировавших как рукой сняло. Они поглядывали друг на друга с ужасом.

– Клянусь двуликим Янусом[134], – воскликнул Нерон, – вы годитесь только для похоронного пира. Пусть кто-нибудь споет песню.

Не получив ответа, император продолжал:

– Ну, если вы онемели, я спою сам!

Еще раз явились на сцену арфа и кресло; на плечи Нерона была накинута зеленая мантия; лавровый венок возложен на его голову. Звучным, сильным голосом запел император предсмертную песню Эдипа, но он пел для глухих. Собеседники один за другим прокрадывались к дверям залы, и первым бежал Тигеллин. Когда Нерон дошел до стиха: «Жена, отец, мать осудили меня на смерть», – в зале оставались только один евнух, двое отпущенников и Эпафродит.

Секретарь, как оказалось, был не лишен чувства благодарности: он бросился к ногам Нерона и умолял его бежать, пока солдаты не ворвались во дворец.

Нерон отбросил арфу, пожал плечами и сказал:

– Разве здесь плохое место для того, чтобы умереть?

Отпущенники присоединились к просьбам Эпафродита, и один из них предложил императору виллу поблизости от Номентанума. Там, по словам отпущенника, Нерон мог скрыться, а затем бежать к парфянскому царю и просить поддержки.

Нерон прохаживался взад и вперед по зале, напевая отрывки песен и подшучивая над людьми, которые одни остались ему верными. Но наконец их просьбы подействовали, и он согласился бежать.

Беглецы пробрались под колоннадами, ведшими к Эсквилинскому холму. Затем Нерон переоделся и сел на коня. Скоро они достигли Номентанских ворот. За стеной, направо от дороги, находился преторианский лагерь, и Нерон, проезжая мимо, слышал крики солдат. Большинство из них устроили оргию и перепились, а офицеры, не зная, что предпримет Нерон, тщетно старались восстановить дисциплину угрозами и ударами. Поминутно раздавались крики:

– Да здравствует Гальба! Смерть Нерону!

Эпафродит и остальные спутники дрожали при мысли, что кто-нибудь узнает императора. Им попался навстречу всадник, мчавшийся к городу.

– Какие новости?.. Что с Нероном? – крикнул он.

– Нерон, друг мой, готовится стать богом, – отвечал император, намекая на обычай сенаторов воздавать божесвенные почести умершему императору.

Всадник засмеялся, Нерон – тоже, и они разъехались.

Немного погодя путники встретили старого солдата, который когда-то служил телохранителем у императора. Солдат, увидев их, хотел бежать в лагерь и известить товарищей, но Нерон загородил дорогу и бросил повелительный взгляд на этого ветерана. Солдат вернулся в лагерь, но не сказал, кого он встретил.

Наконец впереди показалась вилла отпущенника, и император, страдающий от усталости, такой непривычной для него, пробрался сквозь чащу терновника и бросился на кучу хвороста, которую его друзья прикрыли своими одеждами.

Нерона хотели спрятать в колодце, но тот отказался, говоря:

– Я не хочу быть погребенным заживо.

Тогда пробили отверстие в стене виллы и провели Нерона внутрь так, чтобы никто из рабов не знал о его присутствии.

На следующее утро явился вестник и сообщил, что Сенат одобрил выбор войск и объявил Нерона врагом государства. Вестник сообщил также, что местопребывание прежнего императора обнаружено, и отряд воинов послан в Номентанум, чтобы схватить Нерона.

Нерон попробовал острие своего кинжала и спросил, когда можно ожидать отряд. Узнав, что они прибудут через полчаса, осведомился у Эпафродита, какая казнь ожидает человека, объявленного вне закона.

Секретарь рассказал о смерти под бичами и просил избавиться от этой муки и унижения самоубийством.

Император медлил, а Эпафродит умолял его согласиться, убеждая, что умереть вовсе не трудно.

– Если это так легко, добрый Эпафродит, – сказал Нерон, протягивая ему кинжал, – то ступай и объяви Плутону о моем появлении.

Секретарь отшатнулся. Евнух и один из отпущенников подняли крик, а император пытался остановить эти вопли:

– Не так визгливо, Спор! Жалобнее, Фаон! Ты ревешь точно бык.

Вконец утомившись от криков, он велел им просто замолчать. В эту минуту послышался топот копыт.

Нерон схватился за кинжал и процитировал строку Гомера:

Коней, стремительно скачущих, топот мне слух поражает[135].

Взглянув на свое отражение в блестящем лезвии, император произнес с иронией, плохо скрывавшей душевные страдания:

– Какого артиста теряет мир!

Ближе и ближе слышался топот. Наконец кони остановились, и в эту минуту Нерон вонзил себе в горло кинжал со словами:

– За Сенеку!

Он замахнулся еще раз, но рука его ослабела, и Эпафродит помог ему нанести удар, который он принял, простонав:

– За Рим!

В эту минуту дверь распахнулась, в комнату вбежал Тит с толпой солдат. Он бросился к Нерону и хотел перевязать раны своим плащом. Император открыл глаза и прошептал:

– Поздно, честный солдат! – Дрожь пробежала по его телу, и мгновение спустя он был мертв.

Тит поклонился трупу последнего из рода Цезарей, повернулся и вышел.

* * *

Новый правитель, из другого рода, воцарился в Золотом доме и с насмешливой пышностью торжественно сжег тело Нерона.

Народ по-прежнему веселился в цирке, где Нерон участвовал в состязаниях, и в театрах, где пел прежний император. Но не нашлось ни одного человека, кто подобрал бы пепел сожженного, чтобы ветер не разнес его по свету.

В целом мире только Актея, бывшая любовница, и Эклога, старая кормилица, горевали о нем. Они собрали его прах в урну и поставили ее в гробнице его предков на цветущем Холме садов[136].

Однажды вечером Актея стояла на холме и смотрела на солнце, исчезавшее за безбрежным морем. Она грезила о свете, который никогда не угаснет, о солнце, которое никогда не закатится, и об огне, который проникнет в глубину людских сердец.

Актея грезила и была счастлива.