Но Цезарь, стремительный во всем,

Уверен, что если что-то не доделано, то не сделано ничего,

И наказывает сурово.

У Фламиниевых ворот стоял небольшой скромный дом с маленьким садиком, откуда открывался прекрасный вид на зеленые склоны Пинцианского холма[130]. Здесь нашла приют Актея.

Дом этот принадлежал Пизону, который поместил в нем свою старую кормилицу и няньку Эпихариду, назначив ей ежегодную пенсию.

С Эпихаридой жила ее подруга, Эклога, кормилица Нерона, тоже получавшая пенсию. Уживались они отлично, может быть, потому, что их характеры представляли резкий контраст. Эклога была веселая, болтливая старушка шестидесяти лет, тогда как Эпихарида, еще не достигшая пятидесятилетнего возраста, скрывала страстную натуру под маской неприступной суровости.

Эклога обожала Нерона, своего милого мальчика, считая его до сих пор лучшим из людей; Эпихарида обожала Пизона, героя, исполненного отваги и талантов и несомненно предназначенного для великих успехов и почестей.

В одном они сходились: обе были суеверны. Привидения, духи-хранители, сверхъестественные силы и чудеса занимали их простодушные умы, и эти две женщины гонялись за всяким пророком или гадателем, привлекавшим на минуту внимание римского общества.

Наконец христианский проповедник затронул в их сердцах струны, которым суждено звучать, пока жизнь сохраняется в теле. Как и тысячи римлян и римлянок, они смутно сознавали, что новая религия восполняет давно ощущаемую потребность.

Язычество могло удовлетворять римлян, пока им приходилось биться со слонами Пирра, топить карфагенские корабли, одолевать буйные племена галлов. Но когда все это было окончено, когда римляне получили возможность отдохнуть и одуматься, они убедились, что холодное язычество не удовлетворяет потребности их духа. Оно признавало, что люди должны есть, пить, бороться и думать для того, чтобы жить, но никогда в язычестве не появлялось идеи, что для того, чтобы жить, люди должны любить.

Две женщины были добры по натуре, преисполнены мистическим рвением, скорбели о бедствии человечества, но чувствовали себя стесненными, связанными, придавленными формальной, утратившей всякий смысл римской религией. И кто может понять ту радость, которую они и тысячи им подобных испытали, узнав, что священнейший долг человека – повиноваться лучшим влечениям своей натуры и давать простор порывам своего духа, не стесняя его узкими правилами стоицизма. Они узнали, что Бог есть любовь и что воля его – океан кротости, омывающий бесконечный мир!

Когда Актея явилась к ним, они приютили ее ради Христа. Она была бедна, печальна, всеми покинута. И они радовались, что могут облегчить ей существование. Актея оставила во дворце много драгоценностей и богатых платьев, которые Тит хотел отослать ей, советуя поберечь их на черный день, но она отказалась, и Тит понял, что девушка не отступится от принятого решения.

В то же время Актея не была ленива и могла добыть себе средства к существованию. Римские дамы того времени носили богато вышитые покрывала, а у Актеи были искусные руки и греческий вкус. Не желая обременять добрых людей, приютивших ее, она стала зарабатывать свой хлеб усердным и непрестанным трудом.

Узкая лестница вела в ее комнатку на верхнем этаже, выходившую на плоскую кровлю. Там, на крыше, Актея преклоняла колени после долгих часов усердной работы, шептала наивную детскую молитву, а затем возвращалась в комнату и засыпала тем спокойным сном, который служит лучшей наградой труженику. Этажом ниже находилась большая комната, служившая некогда парадной обеденной залой. Теперь там помещалась Эпихарида, и часто свет от ее лампы проникал в комнату Актеи сквозь щели в полу.

* * *

Однажды ночью молитва Актеи была прервана шумом голосов, доносившихся снизу. «У Эпихариды братья», – подумала девушка и легла в постель, закрыв усталые глаза.

«Братья» нередко собирались у Эпихариды, и Актея иногда присоединялась к их молитвам.

Со времени пожара и последовавшего затем гонения уцелевшие христиане могли собираться для общественного богослужения только с крайней осторожностью. Однако дом на Фламиниевой дороге был привилегированным местом, и там все могли чувствовать себя в безопасности.

Нерон знал, что его кормилица обратилась в христианскую веру, и, без сомнения, также знал об обращении Актеи. Эти две женщины были единственными, к которым он питал уважение. Поппея разжигала его страсть, он любил ее, но никогда не чувствовал к ней такого почтения, как к своей старой кормилице и бедной греческой девушке.

Однажды императору донесли о сборищах христиан в доме Эклоги и Эпихариды. Нерон пришел в бешенство, но не от новости, которая не была для него нова. Он назвал доносчика лгуном и велел бичевать до тех пор, пока тот не поклялся, что его донос – чистый вымысел. И вот с тех пор христиане могли без всякой помехи собираться по ночам в гостеприимном доме за городом.

Итак, услышав звуки голосов, Актея спокойно улеглась спать. Эти звуки и впоследствии часто убаюкивали усталую девушку, но нынешней ночью Актее не спалось. Она долго возилась и ворочалась на постели, невольно прислушиваясь к словам, долетавшим из комнаты Эпихариды. Голоса раздавались все громче и громче, а с особенной яростью звучал голос Эпихариды.

Актея с ужасом схватилась за сердце, услышав:

– И вы считаете себя мужчинами, жалкие трусы? Разве человечество не стонет от того, что он живет? Да, да, сверкай глазами, Пизон, и ты, Руф, и ты, Флавий! Вы только и можете сверкать глазами, но ваши кинжалы не сверкнут перед его лицом. Достаньте мне пропуск во дворец, и сегодня же ночью, пока вы тут трусите и дрожите, я убью его в объятиях этой развратной императрицы.

Слабый крик вырвался из уст Актеи, но был заглушен шумом, поднявшимся вслед за этими словами.

Наконец сильный, низкий голос выделился над остальными, и водворилась тишина.

– Я виноват во всем, – говорил этот голос, – на мою долю выпала честь разыграть роль Брута в отношении этого презренного Цезаря. Я благодарю вас за эту честь и прошу извинения за мою медлительность. Но имей терпение, благородный Пизон, через несколько часов Золотой дом и целомудренная Поппея будут к твоим услугам.

Смех и одобрение встретили эти слова, а оратор продолжал более серьезным тоном:

– Слушайте! Завтра утром Нерон будет в цирке. Когда он станет подниматься по лестнице, один из вас бросится перед ним на колени, как бы умоляя о милости, схватит его за ноги и опрокинет. Я же исполню, что от меня требуется, а остальное зависит от вас. Ты, Пизон, будешь ожидать у храма Цереры, и, когда все кончится, Руф проводит тебя в лагерь, чтобы солдаты могли приветствовать своего нового императора.

Ропот одобрения, крики: «Да здравствует Субрий Флавий! Да здравствует храбрый трибун!» – огласили комнату, а затем было решено, что все совершится так, как предлагал Субрий.

Актея лежала в своей постели, оцепенев от ужаса. Они убьют Нерона, которого она любила и за которого молилась день и ночь! Убьют неподготовленного к переходу в мир иной, погрязшего в грехах, без надежды на прощение и искупление. Она с трудом верила, что Эпихарида участвует в этом кровавом заговоре, потому что Эпихарида была христианка, а Актея помнила учение любви, завещанное проповедником. Актее еще предстояло узнать, что гораздо легче сменить веру, чем свою природу, и что Эпихарида теперь готова убить Нерона во славу Божию так же, как прежде, поклоняясь римским богам, была готова принести в жертву козленка во славу покровительницы всех римских женщин – Благой богини.

Всю ночь Актея не сомкнула глаз. Девушка ни на минуту не сомневалась в своем долге, но не знала, как лучше выполнить его. Она не хотела погубить заговорщиков, а в особенности – Эпихариду, которая приютила ее, но одновременно спасти и Нерона, и его врагов было трудно.

Актея решилась идти во дворец рано утром, а там… там, может быть, она встретит Нерона, что будет для нее тяжким испытанием, или Поппею, что будет невыносимым унижением.

Сколько воспоминаний сразу пробудится, как только Актея окажется во дворце, где когда-то была счастлива – особенно в те дни, когда Нерон говорил, что хочет жениться на ней. Сколько времени было потрачено, чтобы изгладить из памяти эти воспоминания! И вот они снова начнут причинять боль. Если идти во дворец, то придется так или иначе увидеть, что Нерон счастлив с другой. О, если бы можно было спасти Нерона, не видя ничего этого!

Внезапно Актея вспомнила о своем старом верном друге Тите: на него можно положиться, он даст благоразумный совет. Да, она разыщет Тита и сообщит ему ужасную тайну, случайно достигшую ее ушей.

Актея надела черное платье, и, дождавшись рассвета, отправилась к дворцу.

Поднявшись на Палатин, она вошла в сад Цезаря. Здесь все изменилось со времени пожара: перед ней возвышались огромные постройки Золотого дома; мраморные колоннады пересекали долину по направлению к Целийскому холму. Но Нерон все еще жил в старом здании, и Актея беспрепятственно вошла в него через террасу. Тут ей загородил дорогу стражник, стоявший на посту.

Актея в волнении и нетерпении вспомнила о недавнем прошлом и, топнув ногой, воскликнула повелительным голосом:

– Мора!

Это был пароль, служивший для свободного доступа во дворец.

Солдат посторонился и пропустил Актею.

И вот она снова оказалась в доме Нерона. Увидев раба, подметавшего мраморную лестницу, Актея сказала ему:

– Отыщи центуриона Тита и попроси его выйти ко мне на минуту.

Раб злорадно улыбнулся, услышав ее голос, и, по-видимому, хотел ответить грубостью или отказом, но повелительный тон Актеи сделал свое дело. Раб побежал исполнять приказание, а Актея уселась на мраморные ступени и не желала идти дальше, прекрасно помня, что эти ступени ведут в ее бывшие покои.

Вернувшись через несколько минут, раб сказал, что не смог найти Тита. Время шло. Нерон каждую минуту мог отправиться в цирк, и Актея дрожала от ужаса.

– Проведи меня в комнаты Цезаря, – сказала она после некоторого колебания.

На этот раз слуга отказался.

– Ты, госпожа, сама знаешь, как туда пройти, – отвечал он угрюмо. – Что касается меня… – И он указал на рубцы, покрывавшие его плечи.

– В таком случае, я хочу видеть императрицу.

Раб пожал плечами, провел гостью к комнатам Поппеи и, кликнув служанку, отправился дометать лестницу.

Актея смущенно стояла перед входом одна. Раб привел ее к «покоям императрицы», но ведь в прошлом это были покои самой Актеи. И раб это знал. Наверное, потому и пожал плечами, полагая, что бывшая госпожа могла бы прекрасно найти путь и без него.

– Передай императрице, – сказала она пришедшей служанке, – что ее желает видеть гречанка Актея.

Служанка с изумлением взглянула на посетительницу, но повиновалась и, вернувшись, пригласила ее войти.

В эту минуту Нерон, собираясь отправиться в цирк, вышел к подножию лестницы и, заметив, что какая-то фигура прошла в комнаты Поппеи, спросил у раба, подметавшего ступени:

– Кто вошел сейчас к императрице?

– Госпожа Актея, – отвечал раб.

Нерон быстро взбежал по лестнице, но перед дверью покоев Поппеи остановился и, поколебавшись с минуту, свернул в боковой коридор.

Актея прошла за служанкой в комнату, которую когда-то занимала сама. Поппея предпочла это помещение всем остальным покоям дворца и теперь устроилась на ложе из слоновой кости, где в прежние времена возлежала Актея, а ноги императрицы были прикрыты пурпурным шелковым покрывалом, которое Нерон когда-то подарил гречанке. Зоркие глаза Актеи узнали в вышитой мантии, накинутой на плечи Поппеи, ту мантию, которую сама Актея носила в прежние годы, а в драгоценностях, украшавших руки, шею и грудь императрицы, – многие из тех, что гречанка оставила во дворце.

Поппея встретила Актею ленивой усмешкой, но в глазах римлянки блеснуло злобное торжество при виде побежденной соперницы. Поппея предложила гостье сесть на низенькую табуретку подле ложа и воскликнула, прежде чем Актея успела подавить чувства гнева и стыда, сжимавшие сердце:

– Бедняжка! Какое на тебе платье! Возьми этот рубин и купи мантию, чтобы прикрыть свои лохмотья.

Поппея сняла с пальца кольцо и протянула Актее.

Грубая насмешка должна была бы оскорбить гречанку, но вместо того подействовала как целебный бальзам на ее истерзанное сердце. Актея почувствовала, насколько она счастливее раззолоченной развратницы, лежавшей перед ней, и улыбнулась:

– Я пришла сюда помочь, а не просить помощи.

Ее спокойствие задело императрицу, и голос Поппеи задрожал от гнева, когда она сказала:

– Как поседели твои волосы, а я слышала от Цезаря, что когда-то они были прекрасны. Как ты думаешь, сделаются ли мои такими же, когда я буду твоих лет?

И она тряхнула своими пышными темными кудрями.

Поппея была на десять лет старше Актеи, и Актея знала это.

– Когда ты достигнешь моих лет, – сорвалось с губ Актеи, – твои волосы, наверно, будут так же седы, как мои.

Окинув величественным взглядом худенькую, утомленную трудом девушку, Поппея произнесла:

– Чего ты хочешь от меня?

– Я ничего не хочу от тебя, – ответила Актея.

– В таком случае, когда будешь уходить, пришли ко мне служанку. Я собираюсь одеваться, чтобы ехать в цирк.

– Не езди в цирк сегодня! – воскликнула Актея. – И если ты любишь Цезаря, скажи ему, чтобы он остался во дворце.

– Что это значит? – воскликнула Поппея, быстро приподнявшись и устремив на гостью беспокойный взгляд. – Почему Цезарь должен остаться?

– Потому что ему угрожает опасность! Я слышала, что несколько римлян-сенаторов, солдат и рабов сговорились убить сегодня Цезаря на ступенях цирка.

– Ты говоришь, что Пизон и Флавий хотят убить его сегодня?! – воскликнула Поппея.

– Пизон? Флавий? – переспросила Актея.

Краска залила лицо Поппеи, но глаза, серые, как сталь, упорно смотрели в глаза гречанки.

– Да, – повторила римлянка, – разве ты не сказала, что Пизон и Флавий сговорились убить Цезаря сегодня?

– Я не называла имен, – сказала Актея.

– Называла, девушка, и теперь называешь! – гневно воскликнула Поппея. – Иначе откуда бы я узнала их?

– Ты все знаешь, – отвечала потрясенная Актея, вставая, – ты все знаешь!

Поппея была прекрасная актриса. Приподнявшись на ложе, она отвечала с великолепным жестом:

– Да, я знаю все! – И с презрительной улыбкой прибавила: – Неужели ты думаешь, что римский император нуждается в предостережениях рабыни, пока Поппея Сабина заботится о его безопасности?

– Значит, ты спасешь его? Ты предупредишь его? – торопливо произнесла Актея.

– Когда Цезарь будет нуждаться в услугах рабыни, я пошлю за тобой, – усмехнулась Поппея.

Актея повернулась и хотела уйти, но императрица остановила ее.

– Сядь, – сказала она, – и расскажи мне, как ты узнала планы этих людей.

Актея вкратце рассказала ей обо всем, что слышала в комнате Эпихариды.

Поппея слушала молча, а затем спросила:

– Ты кому-нибудь рассказывала об этом?

– Никому, кроме тебя.

– В таком случае ступай домой и сохрани все в тайне. Быть может, Цезарь сам отблагодарит тебя сегодня же.

– Нет, нет, – воскликнула Актея, – я не нуждаюсь в благодарности! Я не желаю от него никакой благодарности.

– Как хочешь, – нетерпеливо отвечала Поппея. – Во всяком случае, иди и сохрани все в тайне.

Конечно, Актея поверила. Она должна была думать, что Поппее нет никакой выгоды от смерти Нерона. А если так, то его судьбу можно было вверить заботам императрицы.

Актея покинула дворец с видимым облегчением, а Поппея, как только гостья вышла из комнаты, кликнула служанку и сказала:

– Ступай и позови ко мне немедленно центуриона Тита.

Императрица сидела спиной к занавеске, отделявшей ее комнату от маленькой передней, и не заметила, что чья-то рука высунулась из-за занавески, как бы желая ее отдернуть, но тотчас же исчезла.