Опасное, рискованное дело ты затеял,

Ступаешь по обманчивому пеплу,

Скрывающему под собою пламя.

Субрий Флавий отправился к знакомому офицеру, который в этот вечер пригласил на ужин некоторых товарищей, в том числе Фения Руфа[128], одного из командующих преторианской гвардией.

Бедный Субрий вовсе не был расположен к веселью: он предпочел бы отправиться домой спать, но собрание смелых и недовольных офицеров казалось ему подходящим, чтобы начать отчаянное предприятие.

Субрий был очень рассеян; товарищи, возлежащие вокруг пиршественного стола, заметили это и подшучивали над торжественным выражением лица трибуна.

– Наш друг влюбился! – воскликнул один из присутствующих, бойкий молодой центурион.

Субрий взглянул на него со смущением и густо покраснел. Заметив, что эта шутка гостю неприятна, хозяин тотчас переменил разговор: римские офицеры были любезными и утонченными.

«Я никогда больше не увижу ее, – думал Субрий, – а она и не вздохнет обо мне. Великий Юпитер! Какой жестокой может быть лучшая из женщин. Стоит ей полюбить кого-нибудь, и ради любимого человека она отдает на муки и смерть себя, лучших друзей, кого угодно так же легко, как я после ужина выброшу этот венок из роз, украшающий мою голову![129] Поэт Вергилий сказал, что женщина всегда изменчива и непостоянна. Какой вздор! Если бы боги подарили мужчинам хоть двадцатую часть женской непреклонной решимости, мы бы давно взяли штурмом Олимп и правили бы вселенной. Да! Женщина может быть изменчивой, когда дело касается цвета ее одежд, выбора прически или драгоценностей. Но если она однажды избирает для себя великую цель, то ни боль, ни стыд, ни мольбы, ни слезы, ни смерть, ни чудовища из преисподней не заставят женщину сойти с избранного пути. О Паулина! Паулина! Я любил тебя и не просил любви взамен…»

«Нет, – подумал честный солдат, когда в его сознании всплыл образ его благодетеля Сенеки. – Нет, Паулина, я, должно быть, любил бы тебя меньше, если бы ты сама любила меня. Конечно, я любил тебя так, как люди должны любить богов. А ты играешь моей жизнью и улыбаешься мне до самой моей смерти, совсем как богиня».

Фений Руф и начальник Руфа – любимец императора Тигеллин, по-прежнему занимавший должность префекта претория, – от души ненавидели друг друга. За несколько дней до этой пирушки Фений сообщил императору, что если войска не получат жалованья, то наверняка поднимут бунт. Император был очень недоволен этим известием, а Тигеллин, раздувая пламя этого неудовольствия, намекнул, что командующий обманывает, желая прикарманить деньги. Однако Нерон очень хорошо понял тайные побуждения своего любимца и щедро заплатил преторианцам, проявив благоразумие, проблески которого у императора нередко случались. Простые воины на время угомонились, но среди офицеров недовольство росло.

За ужином выпили немало вина, и языки развязались. Компания была очень весела, и недовольство, господствовавшее в военных кругах, выражалось в остротах и насмешках.

Имя Тигеллина вызвало краску гнева на лице Фения, и хозяин, заметив это, весело воскликнул:

– Стоит ли о нем разговаривать! Пью за здоровье нашего грозного императора.

– Чей голос во время декламаций заглушает громы Юпитера! – заметил один из гостей.

– Украшение цирка! – засмеялся другой.

– Утеха публичных домов!

– Аполлон!

– Геркулес!

– Марс!

– Щедрый Плутон!

Обмениваясь этими шутками, сопровождаемыми взрывами смеха и звоном кубков, гости выкрикивали тосты.

Только Субрий Флавий угрюмо молчал, и в то время как другие осушали кубки, он не притронулся к своему.

– Как, Флавий? – заметил Фений с притворной строгостью. – Ты не хочешь пить за здоровье нашего великого императора?

– Нет! – отвечал Субрий Флавий таким тоном, что смех собеседников как-то сразу прекратился. Затем, подняв кубок, Субрий прибавил: – Пью за смерть комедианта.

Веселье разом исчезло. Гости поглядывали на трибуна и друг на друга с удивлением и страхом. Фений Руф приподнялся на своем ложе; на лице этого человека, занимавшего один из высших постов в преторианской гвардии, выражались тревога и замешательство ясно.

Глаза офицеров переходили с трибуна на Руфа. Фений Руф был начальник: служебный долг требовал от него арестовать мятежного трибуна, и все присутствующие молча ожидали решения. Вино оказалось крепкое, а Руф по натуре был тщеславен, и сознание собственной власти вскружило ему голову. Он кинул надменный взгляд на собеседников, брови нахмурились, глаза сверкнули. Руф выпрямился и воскликнул:

– Смерть комедианту!

Гости вскочили на ноги, пламя светильников заколебалось от восклицаний, и среди звона разбиваемых бокалов раздался оглушительный крик:

– Смерть комедианту!

Казалось, бремя свалилось с плеч присутствующих. Как зрители в цирке по окончании отчаянной борьбы разом переходят от напряженного молчания и беспокойного ожидания к веселой болтовне, так и эти офицеры, решившись после многих лет глухого ропота и тяжких сомнений на опасное предприятие, шумно выражали свою радость.

Провозглашали тост за тостом, все осыпали поздравлениями трибуна Субрия Флавия. Молодой центурион, насмешка которого задела трибуна за живое в начале пира, воскликнул:

– Ай да трибун! Так вот на какое дело вдохновила его любовь! Пью за здоровье неведомой возлюбленной трибуна, нашей общей царицы!

Субрий Флавий со сверкающими глазами поднял кубок и осушил его до дна.

В гостях на нынешнем пиршестве собрались в основном молодые люди, беззаботные, смелые и склонные к отчаянным предприятиям. Им нечего было терять, кроме жизни, которую они ни в грош не ставили, и денег, которые во времена Нерона приобретались без труда и терялись без сожаления.

Не таковы были Фений Руф и Субрий Флавий. Люди уже пожилые, они пользовались уважением и мечтали о дальнейших успехах. Первый был одним из важнейших военачальников в империи, второй славился своими воинскими талантами и мог рассчитывать на самые видные должности. Они не могли относиться к заговору легкомысленно, поэтому оставались серьезными и задумчивыми среди общего веселья.

Компания разошлась, поклявшись остаться верными делу и сохранить его в тайне, а разработку подробного плана действий предоставили, по общему соглашению, Руфу и Флавию.

* * *

Трибун сразу столкнулся с затруднениями, которые предвидел еще до начала своего предприятия: прежде всего возник вопрос о предводителе. Руф, тщеславный по натуре и к тому же гордившийся своей должностью, желал руководить заговором, но трибун сознавал, что его начальнику недостает двух качеств, необходимых для вожака народного восстания, – знатности и личного обаяния. Флавий, согласно желанию Паулины, указал на Гая Пизона. Руф согласился, но втайне остался недоволен. Он охотно признал бы своим вождем Сенеку, великого государственного мужа, но вовсе не желал подчиняться шалопаю вроде Пизона. Но так как Пизон был поддержан всеми заговорщиками, то Руф подчинился, но, оскорбленный до глубины души, поклялся впоследствии отомстить.

Флавий обратился к Пизону, когда тот шел в Сенат. Воин знал, с кем имеет дело, и старался поймать его на удочку, как рыбак ловит большую и сильную, но буйную и ненадежную рыбу. Он сообщил сенатору об одной из тех жалоб, которые постоянно возникали в среде преторианцев. Причиной ее было какое-то постановление, изданное в правление Сенеки. При упоминании о Сенеке Пизон стал слушать внимательно, а Флавий, отозвавшись в резких выражениях об опальном министре, без труда завоевал доверие собеседника.

– Я займусь этим делом, – заметил Пизон с важным видом. – Я заступлюсь за вас перед Сенатом, и, если понадобится, – перед Цезарем.

– Ах, Пизон! – отвечал Флавий вполголоса. – Если б твое заступничество за нас было так же сильно, как велико твое красноречие.

Пизон, польщенный этой похвалой и в то же время несколько смущенный намеком, заметил:

– Без сомнения, способный человек на месте Сенеки мог бы оказать много услуг государству.

– На месте Сенеки! – воскликнул трибун с притворным гневом. – Ты, отпрыск дома Кольпурния, говоришь о месте Сенеки! Нет, не того желают преторианцы для блистательного друга, для своего любимца.

Пизон поспешно перебил его:

– Неужели я так популярен в войске, дорогой Флавий?

– Сегодня я даю обед некоторым из офицеров, – сообщил Флавий, – приходи и увидишь сам… если, конечно, знаменитый сенатор удостоит своим посещением жилище бедного воина.

Пизон, увлекаемый честолюбием, принял приглашение.

Торжественный прием окончательно вскружил сенатору голову. Он легко поддался убеждениям Флавия и Руфа, уже воображая себя в Золотом доме, где Поппея и другие красавицы увиваются вокруг, а Сенека тщетно молит о помиловании. Эти мечты заставили Пизона присоединиться к тосту Флавия:

– Да здравствует республика и смерть комедианту!

Заговор распространился подобно заразе и нашел массу сторонников во всех слоях римского общества. Строгое соблюдение тайны, несмотря на массу участников, свидетельствовало о серьезных намерениях заговорщиков. Нерон почти не имел друзей. Поппея, получив кое-какие сведения о заговоре, пожелала успеха Пизону. Тигеллин, мало знавший, но подозревавший многое, поспешил помириться с Фением Руфом. Стража, охранявшая спальню императора, без раздумий перешла бы на сторону заговорщиков.

Один Тит остался верен несчастному Цезарю. Нерон доверял этому преторианцу, и поэтому Тит мог бы оказать неоценимые услуги заговорщикам. Но люди, знавшие Тита, понимали, что его не подкупить никакими сокровищами, и он оставался в доме Цезаря предметом страха и подозрения для конспираторов.

Первое затруднение возникло в вопросе о том, каким образом привести в исполнение заговор. Флавий, Руф и большинство преторианцев стояли за открытое восстание, за то, чтобы отправиться в Золотой дом, умертвить Нерона и провозгласить нового императора по выбору войск. Но участники заговора из граждан горячо восставали против этого плана, осуществление которого должно было безмерно увеличить значение войска, и без того уже являвшегося источником смуты. Они предложили другой способ: Нерон собирался в гости к Пизону, на виллу в Байи, и если бы сенатор согласился подсыпать несколько щепоток белого порошка в блюдо олив, все затруднения были бы устранены.

Пизон с ужасом и негодованием отверг это предложение. Он заявил, что предки передали ему имя, не запятнанное изменой, и что он скорее вскроет себе вены, чем умертвит доверившегося ему гостя.

Некоторые из заговорщиков находили странной такую щепетильность в человеке, который отплатил изменой за дружбу Сенеки. По их мнению, отравить дурного правителя было не более гнусно, чем нанести предательский удар другу. И все же Пизон упорствовал, поэтому в итоге было решено, что Субрий Флавий должен убить императора, когда тот будет возвращаться из Байев.

Вожаки заговора старались подбодрить трибуна лестью и похвалами. Они говорили, что он один сохранил заветы Брута в развращенном веке и что только его рука способна нанести решительный удар, а имя его будет жить в бессмертных поэмах вместе с именем Брута.

Субрий очень хорошо понимал, чего стоит эта лесть, но здравый смысл подсказывал ему, что он один способен к решительным действиям в этой шумной толпе. Вспомнив о том, что заговор начался по его инициативе и Паулина ждет исполнения обещания, он согласился взять на себя эту роль в кровавом деле, которую товарищи ему навязывали.

Многие из заговорщиков желали привлечь на свою сторону Сенеку, но Субрий горячо воспротивился этому, а Пизон, вовсе не желавший исчезнуть в тени философа, поддержал его.

Между тем смутные вести о заговоре достигли ушей Паулины, и она прислала к Субрию надежного человека, приглашая зайти к ней и рассказать, как идут дела в Риме. Ответ трибуна когорты служил доказательством преданности бывшей весталке. Ничто не могло доставить Субрию такого удовольствия, как пойти к Паулине, сидеть с ней в мраморной беседке и рассказывать о своих опасениях и надеждах, но он понимал, что это посещение в разгар заговора могло бы погубить Паулину и Сенеку в случае неудачи.

– Передай своей госпоже, – сказал Субрий посланному, – что, когда будет можно, я приду. Если же не приду, то пусть она помнит, что я был и остался ее другом.

Сначала вожди заговора собирались в доме у Субрия. Но когда трибун взялся нанести решительный удар, Пизон, очень заботившийся о своей безопасности, стал искать более надежного и менее подозрительного места. После многих разговоров решено было перенести главный штаб заговорщиков в дом некоей Эпихариды, старой няньки Пизона, жившей по Фламиниевой дороге, тотчас за городской стеной.