Поглощена смерть победою.

Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа.

Тит сделался героем дня в Риме. Простонародье в цирюльнях, банях, на улицах прославляло его силу. Молодые аристократы насмешливо называли его современным Геркулесом и осыпали насмешливыми комплиментами, но в домах нескольких старых сенаторов он получил другое прозвище. Эти седовласые римляне – неисправимые мечтатели! – радовались, что в Риме еще остался человек, воин, способный сражаться. Они восхваляли его доблесть и называли современным Брутом.

Римлянки обсуждали его наружность, фигуру, силу, мужество, но осуждали его вкус. Большинство этих женщин сожалели, что такой прекрасный молодой человек мог рисковать жизнью ради какой-то еврейки, а те, чья репутация была слишком известна, осуждали безнравственность молодых людей, связывающихся с недостойными иностранками.

Тит вернулся к своей дворцовой службе. Первая скорбь скоро прошла, и он принялся за обычные занятия. Он тщетно старался найти виновников заговора, погубившего Иакова и его дочь. Сначала заподозрил Нерона, но император так искренне сожалел о смерти возлюбленной центуриона, что Тит не мог не поверить в его чистосердечие.

Нерон догадался, чьих рук это дело, и при первом удобном случае послал за Тигеллином, обвинив того в убийстве Иакова и Юдифи. Испуганный любимец сознался во всем, и в первую минуту Нерон хотел отдать его на съедение львам по закону возмездия. Но добрые намерения императора всегда были слабы и мимолетны. Он подумал, что Тигеллин – очень полезный негодяй, и изменил свое решение, но для начала, чтобы позабавиться, объявил любимцу, что сообщит обо всем Титу.

– И разумеется, – подытожил Нерон, – через пять минут после этого солдат перережет тебе глотку.

Это предположение показалось Тигеллину весьма правдоподобным; он умолял Цезаря о пощаде, и тот, чувствуя, что благоразумие требует временного удаления начальника преторианцев, сослал его на несколько месяцев в Байи.

Тит и не думал подозревать Тигеллина, а Поппея окончательно сбила его с толку.

Через день или два после сцены в амфитеатре она позвала его к себе.

– Сядь подле меня, – сказала она, – и поговори со мной.

Тит уселся, но молчал, частью из-за замешательства, частью из-за презрения.

– Значит, так ты ведешь учтивую беседу с женщиной! – воскликнула Поппея и прибавила с лукавой усмешкой: – Ты тоскуешь о черноокой девушке.

– Я тоскую о своих друзьях, – отвечал Тит просто.

Поппея широко открыла глаза, заблиставшие детским лукавством, и воскликнула:

– Я отдала ее на съедение львам!

– Ты? – отвечал Тит, вскакивая. – Зачем?

– Затем, что мне так хотелось, – отвечала она нежным голоском. И, глядя на него из-под своих длинных ресниц, прибавила: – Ты очень храбр и хорош собой.

Тит повернулся и ушел, а Поппея откинулась на ложе, заливаясь смехом.

– Очень хорошее начало, – подумала она, приветствуя жестом Нерона, появившегося на террасе.

* * *

Здравый смысл центуриона возобладал над сиюминутными страстями и указал, как поступить в этом случае. Несмотря на то, что память о Юдифи жила в сердце Тита, он все-таки поступил благоразумно. Поппея всегда возбуждала в нем отвращение. Однако центурион знал, что она не постесняется оклеветать его перед Нероном, лишь только ей взбредет в голову.

Тит серьезно подумывал оставить дворец и вернуться в преторианский лагерь, но гордость заставила отказаться от этого намерения, тем более что Поппея, если бы Тит сбежал от нее таким образом, могла погубить его из оскорбленной гордости.

В конце концов Тит избрал самый лучший, как ему казалось, путь – продолжал исполнять свои обязанности, по возможности избегая Поппеи и относясь к ней равнодушно. Но он не смог бы придумать лучшего способа, чтобы задеть тщеславную женщину, привыкшую побеждать с одного взгляда. Она не отставала от него, к великой досаде молодого человека, который каждую минуту ожидал, что Нерон узнает о ее намерениях.

Тит находил некоторое утешение в обществе Актеи. Она слышала о смерти Юдифи. Иногда гречанка прогуливалась в уединенных аллеях дворцового сада, где не опасалась встретить Нерона вместе с его новой любовницей, и там Тит часто сопутствовал Актее, а ее сострадание облегчало его скорбь.

– Нельзя так сокрушаться, – говорила она. – Странно, что в то время как смерть каждый день уносит новые жизни, ты не хочешь верить в Спасителя. Как можно выносить скорбь, не имея надежды?

– Нет, нет, – воскликнул он, – моя скорбь никогда не заставит меня поверить в ложь.

И с тех пор Тит старался избегать разговоров на эту тему. Но все-таки его тянуло к Актее, потому что ее теперешняя грустная кротость была так же приятна для него, как шумное веселье прежних дней.

Юноша поражался произошедшей в гречанке переменой. Вся красота Актеи исчезла: лицо осунулось и побледнело, глаза потеряли свой прежний блеск, в золотистых кудрях появились серебристые нити, стройная фигурка утратила прежнюю грацию. И все-таки Актея производила чарующее впечатление на Тита. Может быть, секрет был в том, что ее голос звучал нежнее и мягче, чем прежде. Как это ни странно, она напоминала Титу его возлюбленную, хотя Юдифь была горда и сильна, а Актея смиренна и слаба. Но в обеих было что-то не от мира сего, постоянный интерес к неземным вещам, отличавший их от всех, кого знал молодой воин. Время состарилось, религии пришли в упадок, философские системы возникали и рушились, угрюмое неверие распространилось в мире. Умы, постоянно обращенные к земным вещам, огрубели и впали в спячку, а мудрейшие люди того времени чувствовали необходимость появления новых принципов жизни и стимулов к существованию.

Тит смутно понимал, что Актея обрела надежду. Загробная жизнь была в ее глазах гораздо реальнее здешней, а горести и испытания земного пути исчезали при созерцании вечности. Мысли и дела измерялись не условными правилами традиций, а любовью к Богу и желанием служить ему. Раздумывая об этом, Тит убеждался, что вера Актеи должна быть великим утешением в жизни, но его размышления всегда кончались презрительным пожиманием плеч:

– Как могут люди верить сказкам?

Однажды он сообщил Актее новости о проповеднике. Этот человек был римский гражданин, и Нерон не мог распять его или бросить львам. Проповедник воспользовался правом апелляции и предстал перед судом императора для защиты от обвинения в мятеже. Его красноречие восхитило судей, которые, с обычной у римлян терпимостью ко всяким сектам и вероучениям, объявили, что обвинение не доказано.

Вторично он предстал перед тем же судом в дни крайнего и всеобщего негодования против христиан. Нерон сам вел допрос, и проповедник мужественно обличал пороки императора. Это решило его судьбу: Нерон высказался за обвинение, а большинство судей согласилось с ним, радуясь, что могут угодить и императору, и народу. Проповедник был осужден на смерть от меча, а казнь оказалась назначена на следующее утро.

Когда Актея узнала об этом, слеза скатилась по ее щеке, но девушка сказала:

– Господь призвал к себе своего слугу.

Ей хотелось повидаться в последний раз со своим другом и учителем, и Тит из сострадания согласился помочь ей.

Рано утром они вышли из дворца и направились по Аппиевой дороге к Большому цирку. Там свернули направо, миновали Авентинский холм и вышли через Остийские ворота к гробнице некоего Гая Цестия.

Облокотившись на низкую ограду гробницы, Актея смотрела на город. Тит молча стоял рядом. Вскоре бряцание оружия и мерный звук шагов возвестили о приближении стражи. Богатое вооружение, высокий рост и быстрая, решительная походка воинов показали Титу, что приближающийся отряд принадлежит к преторианской гвардии. В середине отряда седой старик со связанными руками старался поспевать за воинами. Впереди шел молодой офицер с нахмуренным лицом, по-видимому, очень недовольный доставшимся на его долю поручением. Тит узнал в нем одного из своих друзей. Когда отряд подошел к могиле Цестия, Актея бросилась к отряду, прежде чем Тит успел остановить ее, и хотела подойти к старику, но воины грубо оттолкнули девушку. Тит поздоровался с офицером, который назвал его по имени, и воскликнул:

– Это просто позор для преторианцев! Нас заставляют исполнять обязанности палачей.

Тит шепнул ему на ухо несколько слов, и офицер велел отряду остановиться. Актея снова приблизилась, и по знаку начальника ряды воинов раздвинулись. Когда она проходила между ними, офицер с любопытством взглянул на нее, но Актея была окутана черным покрывалом, которое, впрочем, не вполне спрятало ее золотистые волосы с уже проглядывавшей сединой. Офицер, видевший Актею во всем блеске красоты в носилках императора, пробормотал:

– Боги! Как переменилась! – И стал расспрашивать Тита об опальной фаворитке.

Актея остановилась перед пленником и сказала:

– Отец мой, благослови.

– Бог благословит, – отвечал он. – Кто останавливает меня на пути к Господу?

– Я, Актея, – сказала она, откидывая покрывало.

Ей не нужно было рассказывать о своих страданиях, они были написаны на ее поблекших щеках, в ее угасших глазах.

Лицо проповедника было преисполнено состраданием. Актея заметила это, и нервы ее не выдержали. Сердце ее разрывалось при мысли, что она послужила причиной смерти проповедника.

– Я погубила тебя! – воскликнула она. – Прости! Прости!

Улыбка, почти веселая, мелькнула на губах проповедника.

– Дочь моя! Дочь моя! – отвечал он. – Сокрушайся о несчастных, а не о счастливых. Я окончил мой труд и иду на отдых. А теперь, – прибавил он, выпрямляясь величественно, как имеющий власть запрещать и разрешать, – да простит Бог твои грехи, да даст он тебе терпение и силу ожидать его прихода.

Проповедник воздел над головой девушки свои связанные руки, а затем отряд двинулся дальше, и, когда Актея пришла в себя и оглянулась, он уже миновал ворота и направился по Остиевой дороге к источнику Сильвия, где проповедник должен был принять смерть.

Горесть Актеи тронула Тита, который стал утешать ее с грубым, но искренним участием.

– Всякий должен умереть, – говорил он, – он был старик, а для старика смерть часто бывает желанным другом. Безумно сокрушаться о том, что не в нашей власти.

Тит вспоминал правила стоической философии, которые когда-то слышал от своего старого учителя. Но тут же ему вспомнился амфитеатр, Юдифь, бледное, спокойное лицо, лежавшее на его плече, и он умолк.

«Ах! – подумал он. – Легко старикам сочинять мудрые правила, но в конце концов слова не могут облегчить тоску молодого сердца. Может быть, оно становится жестче с возрастом».

Приятно было видеть, с какой заботой Тит защищал Актею от суровой толкотни римских улиц. Рыцарство зародилось задолго до того, как появились турниры и кольчуги; рыцарство жило во многих римских сердцах даже во времена Нерона, несмотря на отсутствие этого понятия в римских поэмах и пьесах. Там, где женщины страдали, а мужчины были храбрыми и честными, там всегда присутствовало рыцарство.

Однако по возвращении во дворец новые заботы омрачали сердце Актеи. Она все еще жила в роскошных покоях, и хотя уже потеряла власть над изменчивым сердцем Нерона, но ее стол все еще ломился от изысканных блюд, гардероб полнился дорогими платьями, а рабы до сих пор, пусть и неохотно, исполняли ее приказания. Актея помнила выражение проповедника: «Утехи разврата». И поэтому окружающая ее обстановка внушала ей ужас. Дорогие яства казались отвратительнее объедков, которыми питается население Субуры; шелковые платья – позорнее лохмотьев; мягкое ложе – жестче каменных скамей в Мамертинской тюрьме. Слова «утехи разврата» огненными буквами отпечатались в сознании Актеи, и ночью она просыпалась с этими словами. Наконец ей стало невмоготу переносить это, и гречанка решилась оставить дворец. У нее не было друзей и приюта, но она верила в помощь Творца, о котором говорил проповедник.

Рано утром после бессонной ночи Актея вышла в сад и, встретившись с Титом, сообщила ему о своем намерении. Тит долго спорил с ней, доказывая, что это значит обречь себя на нищету, но девушка твердо решила исполнить свое намерение и просила сообщить об этом Нерону.

Сначала Тит постарался разыскать убежище для Актеи. В числе его знакомых были две очень достойные женщины, тайные христианки, жившие в небольшом домике по Фламиниевой дороге, за городской стеной. Решив, что Актея может поселиться у них, центурион сообщил Нерону о намерении гречанки.

Император терпеливо выслушал его.

– Бедная крошка Актея, – сказал он, – пожалуй, лучше, если она уйдет. Я хочу попрощаться с ней.

Нерон вошел в комнату Актеи, сопровождаемый Титом.

Уже несколько месяцев император не видел девушку. Перемена, происшедшая в ней, поразила его.

– Неужели это Актея? – воскликнул он при виде ее бледного лица и седых волос.

Она стояла перед ним, одетая в простое черное платье.

– Да, – ответила девушка, – я Актея.

Даже в Нероне нашлась искра доброго чувства, хоть и подавленная пороком и безумием. Угрызения совести проснулись в императоре; он взял девушку за руку и сказал:

– Прощай, Актея! Мне очень жаль тебя.

Губы ее задрожали:

– Прощай, я буду молить Бога, чтобы он простил нас обоих.

Час спустя император забыл о своем минутном раскаянии и, болтая с Поппеей, заметил:

– Актея решилась уйти.

– Гречанка, жившая во дворце! – воскликнула она. – Пошли за ней: я хочу с ней попрощаться.

Лицо Нерона вспыхнуло гневом.

– Нет, – отвечал он резко, – я не хочу, чтобы ты над ней издевалась.

Поппея стиснула свои белые руки, и в глазах ее сверкнул огонек. Однако она промолчала.