Тяжела жизнь женщины, нет конца горестям.

Надежда уже не посетит отчаявшихся,

а к тем, кто не отчаялся, она в итоге придет.

Весь Рим был убежден или притворялся убежденным, что великий пожар – дело изменников-христиан. Свидетели показали, что перед самым пожаром в разных кварталах были замечены люди, закутанные с ног до головы, с факелами в руках. Император послал за городским префектом и заявил ему, что по всем признакам эти люди принадлежали к секте так называемых христиан и что не мешало бы арестовать их.

Префект, строгий администратор, почтительно заметил, что следовало бы иметь более точные доказательства. Нерон, проклиная про себя дотошного служаку, отпустил его. Через несколько дней явились доносчики, сообщившие, что христиане на своих тайных сборищах обсуждали план уничтожения не только Рима, но и всего государства. По словам доносчиков, они решились низвергнуть римскую власть и провозгласить своего царя правителем мира. Их мотивы, по словам тех же доносчиков, были исключительно корыстного свойства, потому что самые ничтожные из них надеялись получить в награду за свои услуги места проконсулов[119] или начальников над легионами.

Нерон постарался дать возможно большую огласку их показаниям, и префект, побуждаемый взрывом народного негодования, отдал приказ арестовать всех исповедующих христианскую веру.

Бешенство народа не знало границ. Тысячи людей остались без крова, гордость Рима оказалась унижена, три четверти города превратились в груду развалин. И все это считалось делом евреев и восточных иноземцев, нашедших в Риме приют и пищу. Народ требовал мщения. Последовавшая затем вакханалия казней была не менее ужасна, чем сам пожар. Христиане целыми семьями осуждались на смерть по доносам своих же отступников; из Африки и Аравии доставлялись львы для истребления осужденных.

Поппея с большим удовольствием следила за этими событиями, решившись воспользоваться случаем и погубить нескольких неудобных ей лиц. Бабилл внушал женщине наибольшее опасение: он знал слишком много. Вот почему она упрекала императора, что тот арестовывает ничтожных преступников и оставляет на свободе их вождя, Бабилла.

Нерон возразил, что астролог – еврей и ненавидит христиан сильнее, чем свинину.

Поппея, переменив тактику, возразила, что если он не христианин, то, во всяком случае, пророк: стало быть, знал о том, что должно случиться, и заслуживает казни за то, что не предупредил правительство.

Император уступил этой логике, и Бабилл оказался арестован. Через несколько дней его приговорили к смерти – главным образом на основании показаний Роды, служанки Поппеи.

Ободренная этим успехом, Поппея заметила императору, что в стенах дворца тоже есть христианка, напомнив при этом о связи Актеи с проповедником, находящимся в Мамертинской тюрьме. Поппея намекнула даже, что Сенека, по всей вероятности, тоже примкнул к ненавистной секте.

Нерон отлично понял цель этих рассуждений.

– Маленькая Актея?! Какой вздор! – воскликнул он и прибавил сердито: – Актея менее причастна к этому пожару, чем ты.

– Но Сенека наверняка христианин, – настаивала Поппея с обиженным видом.

– В тебе слишком много ненависти, царица любви, – отвечал император холодным тоном. – Собаки на улице будут смеяться, если услышат, что мы называем Сенеку христианином.

Поппея отвернулась, чтобы скрыть свою досаду. Она обвиняла христиан в намерении сжечь Рим с целью погубить Актею. Но, по странному капризу судьбы, Рим был сожжен, а император становился между нею и ее жертвой. Это казалось досадно: она сильнее, чем когда-либо, возненавидела своего любовника.

Пока преследовали христиан, Иаков и его дочь оставались в темнице. Разозленный Тигеллин решил погубить их обоих, однако он не осмелился подвергнуть этих двоих официальному допросу, потому что Нерон и Поппея разыскивали их.

Когда Тит вернулся после бесплодных поисков, император заметался по комнате в припадке бешенства. Было бы безумием приближаться к Нерону в это время, но на следующий день, когда тот успокоился, Тит рассказал ему обо всем и просил позаботиться о поисках пропавших.

Нерон, неизменный в своей привязанности к молодому центуриону, обещал сделать все возможное. Он послал за Тигеллином и объявил ему, что шайка грабителей во время пожара похитила еврея Иакова из дома. Император велел своему любимцу, являвшемуся префектом претория, то есть начальником гвардии, принять меры к разысканию еврея.

Тигеллин несколько смутился, и Нерон, проницательность которого равнялась его безумию, спросил резким тоном:

– Да уж не знаешь ли ты чего-нибудь о старом еврее и его дочери?

Любимец поклялся всеми клятвами, что ничего не знает, и, не убедив Нерона, поспешил скорее убраться из дворца. Впрочем, мысли императора недолго останавливались на таких пустяках.

Проходили дни за днями, а о пропавших не было ни слуху, ни духу. Тит, терзаясь опасениями и нетерпением, пересилил свое отвращение и обратился за помощью к Поппее. Эта женщина нередко заглядывалась на красивого воина, и, когда он с видимой неохотой упомянул имя Юдифи, глаза ее ласково блеснули. Поппея отнеслась к делу Тита с большим участием и, расспрашивая о семье еврея, очень искусно выпытала его сердечные тайны. Поппея улыбалась ему очень нежно и даже взяла его за руку, но сердце центуриона было полно чувством к Юдифи. Отпуская просителя, Поппея скорчила обиженную гримаску и обещала сделать все, что сможет.

На другой день Тигеллин явился к Поппее на террасу: он был ее вернейшим орудием, и каждый день являлся к ней за поручениями. Ее взгляд упал на драгоценную застежку, усыпанную рубинами и поддерживавшую плащ на плечах. Поговорив с Тигеллином некоторое время, Поппея неожиданно воскликнула:

– Какие чудесные камни! Где ты их достал?

Он замялся и нерешительно ответил:

– Да, красивая вещица.

– Но где ты ее достал? – повторила женщина.

– Купил вчера, – отвечал Тигеллин.

– Странно, – заметила Поппея, – месяц тому назад еврей Иаков предлагал мне купить ее, но я не ношу рубинов, сапфиры больше идут красивым женщинам.

Собеседник смутился, а она продолжала:

– Еврей исчез после пожара. Очевидно, грабители убили его или держат в плену ради выкупа.

– Я не знаю, – пробормотал он.

– Ну разумеется! Откуда же ты можешь знать? – сказала Поппея насмешливо. – Я со своей стороны вовсе не жалею о нем: он был порядочный скряга, и, если он и его дочь совсем исчезнут с лица земли, Рим ничего не потеряет.

Тигеллин перевел дух и ответил:

– Может, он бежал от пожара и вернулся на родину. Вряд ли этот еврей отыщется.

– Да. Вряд ли, – сказала Поппея и, завернувшись в покрывало, пошла во внутренние покои дворца.

* * *

Месяц спустя Рим нетерпеливо ждал развлечений: император объявил о трехдневном празднестве в амфитеатре Статилия Тавра. Никогда римские гуляки не были в таком возбуждении, потому что зрелища обещали быть исключительными, великолепными.

День выдался теплый и солнечный, и с раннего утра толпы людей в праздничных одеждах стекались к Марсову полю. Около пятидесяти тысяч мужчин, женщин и детей весело спешили к амфитеатру. Тут были важные сенаторы в тогах с пурпурной каймой, патриции, украшенные золотым обручем, граждане в белых одеждах, увенчанные гирляндами цветов. Тут же толпилась и пестрая чернь в самых разнообразных костюмах, болтавшая на всевозможных языках: широкоплечие германцы из Эльбских лесов, юркие галлы с шумных пристаней Марселя, испанцы из Кордовы, с гордостью произносившие имя своего юного соотечественника Марциала[120] и шепотом сообщавшие друг другу, что и великий опальный министр Сенека – испанец родом. Тут были парфяне, бившиеся за своего царя Вологеза; жители Армении, подданные могущественного Тиридата; оборванные евреи из еврейского квартала; смуглые египтяне из Александрии, вспоминавшие о старых временах, когда римские полководцы слагали свои мечи к ногам Клеопатры. Были тут и высокомерные британцы, напавшие по повелению своей королевы на легионы Светония, но потерпевшие поражение[121], и, наконец, толстогубые негры с далеких нильских берегов, потешавшие толпу своими криками и жестами.

Все стремились в амфитеатр. Это была огромная постройка овальной формы, казавшаяся сверху какой-то чудовищной чашей Титана. Мраморные сиденья рядами спускались книзу; нижний ряд был защищен от нападения животных медной решеткой.

Народ хлынул через все двери амфитеатра с хохотом и шутками. То тут, то там возникали ссоры из-за мест, распределенных сообразно рангу зрителей. Самое выгодное занимал подиум, или императорская ложа, выдававшаяся фута на два в арену. На подиуме под балдахином стояли дубовый трон, покрытый тигровой шкурой, и мягкое ложе. Рядом помещалась группа весталок в белых одеждах, за ними стояли ликторы. Направо и налево от подиума находились места для сенаторов; за ними – несколько рядов скамей для воинов. Дальше и выше толпилось простонародье.

Толпа поспешно рассаживалась, и веселый гул десятков тысяч голосов наполнил амфитеатр. Огромный малиновый, расшитый золотом навес, растянутый над зданием, колыхался под дуновением утреннего ветерка, а яркие лучи солнца, проникавшие сквозь него, окрашивали все предметы пурпурным цветом.

Небольшая группа молодых людей, явившихся в амфитеатр в числе первых зрителей с каким-то весьма почтенным с виду стариком, заняла хорошие места, тотчас за скамьями воинов, позади императорской ложи. Старик, пыхтя и отдуваясь, уселся на скамью.

– Тут тебе будет удобно, почтенный Модестус, – сказал один из молодых людей. – Отсюда мы увидим все не хуже Цезаря.

– Да, да! – проворчал старик. – Я увижу все, что будут показывать.

– Говорят, – воскликнул другой, – что четыре нильских крокодила будут драться с шестью львами из Ливийской пустыни.

– Почтенный Модестус, – сказал третий, – я побился с Луперком об заклад на десять сестерциев[122] против трех, что Спицилл убьет сегодня троих. Как ты думаешь, выиграю ли я?

Еще кто-то воскликнул:

– Спицилл! Стоит ли говорить о Спицилле! Я рассчитываю увидеть, как Квинт Фабий или Максимус Курий будут сражаться со львами. Отрадно видеть, как наши аристократы, подобно рабам, осужденным на смерть, бьются с дикими зверями.

Насмешливый хохот раздался в толпе молодых людей, но старик вздохнул и покачал головой.

– По этому канату, почтенный Модестус, пройдет слон с человеком на спине? – спросил юный мальчик, указывая на толстый канат, протянутый над ареной.

– Да, да, по этому, милый мой, – отвечал старик.

Некто, до сих пор хранивший молчание, вмешался в разговор:

– Меня нисколько не интересуют эти забавы. Я пришел посмотреть, как звери будут терзать проклятых христиан. Они сожгли мою лавчонку и пустили меня по миру, будь они прокляты!

Гул единодушного одобрения раздался в толпе:

– Да, будь они прокляты! Они разорили всех нас!

– Я не возьму в рот ни крошки моего обеда, пока звери не растерзают пятьсот христиан! – прибавил тот же человек.

– Ах, молодые люди! Молодые люди! – сказал старик, задумавшийся о чем-то. – Шестьдесят лет тому назад я сидел на этом самом месте с моим отцом; а божественный Август находился вон там с императрицей Ливией и молодыми Тиберием и Германиком[123]. То был великий день: тысяча гладиаторов билась на арене от восхода до заката солнца – никому не давали пощады. Наконец остался один, да и тот умер от ран, пока народ рукоплескал ему. Но Август был человеколюбив и с этого дня запретил биться без пощады. Да! В старое время было не то, что нынче… – И Модестус пустился в свои старческие воспоминания, которые молодые люди слушали с почтительным терпением.

Рассказы его были прерваны громкими криками: все зрители поднялись с мест, восклицая:

– Цезарь! Цезарь! Август! Богоподобный! Великий артист!

Нерон в пурпурной тоге величественно вошел в свою ложу. Рядом с ним шла Поппея в легком шелковом платье, сиявшая драгоценными каменьями. За ними следовал Тит. Император сел, Поппея опустилась на ложе, а Тит остановился позади трона.

Толпа постепенно затихла; наступила тишина, и тогда император поднял руку, дав знак начать зрелище.

Кто смог бы описывать эти кровавые и жестокие сцены! Пусть они остаются во мраке прошлого, на разрозненных страницах древних писателей.

Утро миновало, солнце палило сквозь покров над цирком, а песок на арене окрасился кровью животных и людей. Крокодил схватил тигра своими чудовищными челюстями и умертвил его; народ застонал от удовольствия. Гладиатор схватился с противником, превосходившим его силой и ловкостью, и презрительно играл с ним, как кошка с мышкой, пока, наконец, не нанес ему смертельный удар при криках и хохоте зрителей. Юноша-христианин, окруженный голодными зверями, стал на колени, вручил дух свой Христу и умер среди шуток и насмешек толпы.

Нерону скоро надоело это зрелище: он больше любил осуждать на казнь, чем следить за ее исполнением. Поппея же с наслаждением следила за перипетиями этой бойни, а Тит, равнодушный и рассеянный, стоял за императорским креслом.

Уже много христиан или предполагаемых христиан было истреблено, а народ начинал требовать перемены в программе, когда дверь одной из темниц отворилась и высокая девушка замечательной красоты выступила на арену, поддерживая слабого старика. В ту же минуту три льва и тигр выскочили на арену с противоположной стороны и сначала бросились друг на друга, оглашая амфитеатр ревом и рычанием. Девушка, поддерживавшая старика, бесстрашно ожидала нападения, и толпа, пораженная ее твердостью, приветствовала ее легким гулом одобрения.

Этот гул вывел Тита из задумчивости и заставил взглянуть на арену. Юноша едва удержался от ужасного крика.

Подле стоял солдат преторианской гвардии; Тит вырвал у него меч и щит, перескочил через Поппею и спрыгнул на арену под ними.

Нерон с удивлением встал с кресла; Поппея, опершись локтями на балюстраду, с беспокойством следила за центурионом. Звери перестали ссориться и бросились к своей добыче; отчаянная борьба началась между ними и Титом. Однако он опередил их: схватив девушку, с силой гиганта посадил ее себе на левую руку, таким образом прикрыв своим длинным щитом, висевшим на той же руке.

Юдифь жалобно воскликнула:

– Мой отец! О! Мой отец!

Тит приостановился, но уже было поздно. Слабый старик покатился на арену, голодные львы накинулись на него, тогда как тигр устремился к центуриону.

Тит медленно отступал, лицом к чудовищу.

– Не бойся ничего, Юдифь, – спокойно сказал он. – Обними меня за шею. Скорее! И держись крепче.

Тигр сделал скачок, воин увернулся так легко, как будто держал на левой руке ребенка, а затем нанес ощутимый удар зверю, ранив его в лапу. Тигр заревел от бешенства и боли, снова ринулся на солдата, и тут в течение немногих мгновений, показавшихся часами, перед изумленными зрителями разыгралась картина борьбы, которой никогда не видел старейший из них. Тит бился с разъяренным зверем так же хладнокровно, как будто дрался в учебном бою с приятелем: длинный щит и сверкающее лезвие меча всегда были перед глазами тигра. Один раз тяжелая лапа опустилась на щит, и тогда пятидесятитысячная толпа содрогнулась от ужаса, но за щитом находилась сильнейшая рука в Риме. Тигр отступил с тяжелой раной на боку, однако снова приготовился к прыжку. В это время Юдифь, приподняв голову, поцеловала Тита в щеку; тигр прыгнул.

Тем, кто наблюдал со зрительских мест, казалось, что лапа прыгнувшего зверя едва коснулась головы девушки. Это могло быть лишь прикосновение, ведь раны не осталось, и Тит не придал этому значения, но голова Юдифи бессильно упала на плечо центуриона. В эту минуту он пронзил мечом шею тигра. Зверь заревел, упал на землю и издох.

– Держись крепче, Юдифь, – сказал Тит. – Еще мгновение, и мы будем в безопасности.

Но ответа не последовало.

Центурион, сильно изогнув шею, взглянул на Юдифь, и сердце его замерло; он отбросил щит и меч, опустил Юдифь на песок и бросился на колени возле нее. Она была мертва, сомнений не осталось. Тот единственный удар тигриной лапы оказался роковым, и когда Тит понял это, то захотел, чтобы оставшиеся на арене звери забрали жизнь и у него тоже.

Это желание вполне могло исполниться. Один из львов, оставив тело Иакова, направился к воину. Но в амфитеатре поднялся шум, народ требовал, чтобы жизнь героя была спасена.

Нерон дал знак; толпа служителей, вооруженных бичами и копьями, бросилась на арену, загнала львов в клетки и вынесла тело Юдифи.

Тит вернулся к императору; толпа приветствовала его оглушительными аплодисментами, а Поппея ласково поглядывала на него из-под полуопущенных ресниц.