Пусть благородная львица соединится с отродьем лисьим,

Пусть грязная обезьяна вступит в брак с самцом рыси,

Пусть самка оленя будет то с ишаком, то с тигром, то с диким ослом.

Пусть резвая лань соединится с усталым быком…

Пусть чудища, порожденные ими, изменят судьбу и время.

Пусть тогда крестьянин и слуга ищут Евхерию.

Юдифь вела уединенную жизнь, не знаясь с римской аристократией. Дела Иакова по-прежнему процветали. Поппея относилась к нему почти так же благосклонно, как некогда Агриппина, поэтому еврею в итоге удалось приобрести расположение Нерона. Император, желая подарить своему новому божеству драгоценное ожерелье, нашел в Иакове деятельного помощника по части отыскивания и выбора камней.

Благодарность Нерона за мелкие услуги была так же неумеренна, как жестокость в наказаниях за мелкие проступки. Он был приветлив с евреем, иногда беседовал с ним о его стране, религии и Боге, а однажды с важностью объявил Тигеллину о своем намерении распространить иудейскую религию по всему миру и назначить Иакова верховным жрецом. Императорский любимец пришел в восторг от этой блистательной идеи, но Нерон тут же отказался от нее. Чтобы отклонить его от какой-нибудь безумной выходки, следовало расхвалить ее. Сенека, при всей своей мудрости и знаниях, не догадывался об этом, но Тигеллин тотчас раскусил своего повелителя.

Меж тем богатство Иакова принесло ему довольно унизительное место в обществе – между низшим слоем и аристократией. Молодые франты, смеявшиеся еврею в лицо, принимали его приглашения ради дорогих вин и изысканных блюд. Но Юдифь все более и более отстранялась от них, доходя до фанатизма в соблюдении правил своей веры. Ненависть к язычеству росла в ней вместе с любовью к Богу, и на лице ее появилось выражение высокомерной и твердой решимости.

Однажды Иаков заметил дочери, что брак с каким-нибудь из молодых людей, посещавших его дом, укрепил бы их положение. Но отец Юдифи не заикался об этом вторично, потому что презрение, с которым она отнеслась к его предложению, пробрало даже его твердую носорожью кожу.

– Ты мой отец, – сказала девушка, – и да простит тебя Бог, но ты слишком испытываешь его милосердие.

Затем она ушла в свою комнату и там горько плакала от стыда и гнева. Величайшим огорчением для Юдифи было то, что она не могла уничтожить в себе женское сердце. Несмотря на всю свою решимость, она нередко вспоминала о Тите, и тогда кровь приливала к ее щекам, а сердце начинало усиленно биться. Сознание, что она ревнует, унижало девушку в собственных глазах. И, однако, она не могла ни совладать со своим чувством, ни отрицать его. Нередко Юдифь представляла себе Тита подле носилок Актеи, и руки ее сжимались, губы дрожали, глаза наполнялись слезами. При менее благородной натуре она сделалась бы угрюмой и брюзгливой, потому что разочарование и огорчение встречали ее всюду. Жадность и низость отца, измена (по-видимому добровольная) возлюбленного, а главное – собственная слабость унижали ее гордость и отравляли ей жизнь. Юдифь всегда была нежна и добра, но, как видно, дочь Иакова волею судьбы являлась прежде всего еврейкой, а потом уже женщиной.

Время, так быстро проходившее во дворце, наложило на нее свою печать, и в тот вечер, когда произошел пожар в Риме, Юдифь, сидевшая в садике на крыше дома, казалась гораздо серьезнее и старше, чем несколько месяцев тому назад.

Пламя уже поднималось в разных концах Субуры, когда Юдифь, очнувшись от своей задумчивости, увидела багровое зарево. Пожары в этом предместье случались так часто, что почти не привлекали внимания обитателей каменных домов, ведь эти жилища нередко стояли особняком и были окружены садами, как и дом Иакова.

При виде пожара Юдифь почувствовала только некоторое сожаление.

– Бедняги! – прошептала она. – Да сжалится над вами Бог.

С каждой минутой пламя разгоралось сильнее, и девушка поняла, что большая часть Рима охвачена пожаром. Вскоре пламя показалось на нижнем конце их улицы и медленно поползло вверх. Юдифь бросилась к отцу. Комната Иакова выходила окнами на север, в противоположную сторону от огня, и он мирно спал в своей постели, когда дочь разбудила его.

– Отец, отец! Вставай! Страшный пожар в Субуре.

Иаков услышал ее сквозь сон и, повернувшись на кровати, пробормотал:

– Я не ночной сторож. – И немного погодя прибавил еще более сонным голосом: – Да у меня и нет домов в Субуре.

– Вставай, – повторила она, – пламя близко, наша улица горит.

Иаков с криком вскочил и увидал слабый красноватый отблеск, проникавший в окно его комнаты. Он поспешил вместе с дочерью в атриум. Там было светло как днем; едкий запах горящего дерева стоял в воздухе. Отец и дочь поспешно поднялись в садик, откуда могли видеть пламя, медленно двигавшееся по направлению к ним.

– Бог Авраама! – воскликнул еврей. – Рим гибнет!

Юдифь стояла, выпрямившись, положив руки на перила крыши, и смотрела на пылающий город.

– Ветер пронесется над ним, и он исчезнет, и не сохранится памяти о нем, – прошептала она.

Иаков, не слушая ее, стонал, ломая руки:

– Гибнут богатство и сила Рима!

Лицо Юдифи приняло странное выражение; глаза горели диким огнем.

– Он ломает лук и рассыпает стрелы. Он истребляет колесницы огнем[113], – отвечала она.

Пламя медленно ползло к верхнему концу улицы, и Иаков, обезумевший от страха, мог только бормотать:

– Какой злой дух совершил это дело? Кто разрушил Рим?

Юдифь услышала его и ответила громким и звучным голосом:

– Дщерь Вавилона, осужденная на гибель, благо тому, кто воздаст тебе по делам твоим[114].

На улице происходила страшная суматоха.

Иаков взглянул на толпу и радостно воскликнул:

– Ночная стража! Ночная стража! Наверно, она потушит огонь.

Юдифь же шептала:

– Боже! Развей их как пыль по ветру. Как пламя пожирает дерево, так преследует их твой гнев[115].

Стража ретиво принялась за работу. Одни рубили деревянные дома, чтобы преградить доступ пожару, другие заливали горевшие постройки, третьи водворяли порядок в толпе.

Сначала исход борьбы казался сомнительным. Пламя то отступало немного, то возвращалось и заставляло отступать дисциплинированных римлян. Так продолжалось около часа. Ни один из противников не мог похвастаться победой.

Наконец, как бы в ответ на молитву Юдифи, северный ветер ослаб и подул южный. Битва кончилась, огонь победил. Пламя прорвалось за просеку, которой думали остановить его, и охватило новые дома.

Последовала дикая паника, и толпа, увлекая с собой стражу, бросилась вверх по улице.

Иаков покинул крышу, кликнул слуг и с их помощью стал собирать ценное имущество. Вытащив из сундука мешочек с драгоценными камнями, он спрятал его под туникой.

Тем временем Юдифь оставалась на крыше. Девушка была убеждена, что наступил день, когда пророчества должны сбыться и Рим будет стерт с лица земли. Но она забывала, что, даже если Рим сгорит, рука Цезаря сохранит свою силу, прокуратор не уйдет с войсками из Иудеи, и пята римского воина будет попирать престол Давида. Пламя, бушевавшее над Субурой, казалось Юдифи огненным столпом, который напоминал ее отцам, скитавшимся в пустыне, о присутствии и обещании Бога[116]. Еврейка была твердо убеждена, что именно так должно начаться мщение Всемогущего язычникам, угнетавшим его избранный народ.

На улице происходила отчаянная давка. Панический страх охватил толпу. Никому не приходило в голову, что огонь должен остановиться перед обширными садами. Всякий думал только о своей шкуре и не заботился о соседе.

Среди общей суматохи выделялась толпа в пятнадцать или двадцать человек, державшихся постоянно вместе. Они были с ног до головы закутаны в плащи, а один, с открытой головой и в рыжем парике, казался предводителем. Он присоединился к своим товарищам как раз перед отступлением ночной стражи.

Эта группа двигалась вместе с толпой бежавших, пока не достигла дома Иакова. Здесь предводитель пронзительно свистнул. В эту минуту Иаков, стоявший в атриуме, у подножия лестницы, крикнул дочери, чтобы она шла к нему. Вокруг Иакова толпились рабы, а старый привратник собирался отворить дверь.

Но прежде чем старик успел отодвинуть засов, снаружи раздались страшные удары: двери, частью разбитые, частью сорванные с петель, разлетелись, и толпа ворвалась в дом. Старый привратник ударил ближайшего своей палкой, но руки его были слишком слабы. Один удар тяжелого железного лома – и несчастный растянулся мертвым на полу. Остальные рабы побросали свою ношу и рассыпались по дому кто куда. Иаков с минуту стоял в нерешительности, затем бросился на лестницу, но в ту же минуту его схватили и связали.

Юдифь, стоя на крыше, ничего не слышала из-за криков толпы. Только когда отец был схвачен, слабый крик о помощи достиг ушей дочери. Она поспешила к лестнице как раз в ту минуту, когда двое или трое людей вбежали в садик. Лицо первого было знакомо Юдифи. Быстрее мысли она выхватила из-за пояса небольшой нож и, прошептав: «Отец, прощай», – хотела поразить себя в грудь. Но было уже поздно: сильная рука схватила запястье девушки и пальцы ее выпустили нож. Вслед за тем на нее набросили широкое покрывало, подхватили ее на руки и понесли с лестницы. Тем временем грабители рассыпались по дому, ища поживы. Впрочем, Иаков сам облегчил им труд, стащив в одну кучу все свои богатства. Разбойники уничтожали все, чего не могли захватить.

Несколько минут спустя шайка уже направлялась к Квириналу. Пройдя сады Саллюстия, они углубились в пустынные сады на Пинцийском холме. В этом безлюдном квартале они могли пройти незамеченными. Опустившись с Пинцийского холма, они перешли Фламиниеву дорогу и достигли Тибра немного выше мавзолея Августа. Отсюда направились вниз по реке, к Марсову полю и, наконец, остановились перед калиткой в стене амфитеатра Статилия Тавра[117] – огромного каменного здания, как раз за чертой огня, который в эту минуту свирепствовал в деревянном амфитеатре на Марсовом поле.

Предводитель шайки вторично свистнул, и калитка отворилась. Толпа вошла в здание. В маленькой темной каморке разбойники сложили свою живую ношу. Тут с еврея и его дочери сняли плащи, развязали пленников и оставили вместе. Еврей тотчас начал стонать, молиться и плакать, но Юдифь молчала. Прошло около получаса. Наконец дверь отворилась, и вошел человек с факелом в руке.

– Эй, христиане! – крикнул он.

Лицо его было знакомо обоим пленникам. Иаков встал на ноги и ответил дрожащим голосом:

– Благороднейший Тигеллин, мы – не христиане. Это я, еврей Иаков, тот самый, кто продал тебе камень, который и теперь красуется на твоем плаще. Я и мое единственное дитя были похищены шайкой грабителей.

– Молчи! – крикнул Тигеллин, не сводивший глаз с Юдифи. – Ты – христианин. Разве ты не знаешь, где теперь находишься?

– Как могу я знать это, господин, – пробормотал еврей, – когда мои глаза были завязаны.

– Христиане подожгли Рим, – сказал Тигеллин, – я велел арестовать их всех. За этой дверью амфитеатр, где вас ожидают львы.

Крик ужаса вырвался из уст старого еврея; Иаков бросился к ногам Тигеллина, но Юдифь презрительно улыбнулась.

– Великий Тигеллин! Славный римлянин! – вопил Иаков. – Ты шутишь! Да, это одна из шуток нашего молодого императора! Ха, ха, ха! – И он истерически засмеялся, продолжая обнимать колени императорского любимца, занимавшего должность префекта претория, то есть начальника императорской гвардии.

– Слушай! – произнес Тигеллин.

Иаков умолк, и глухой, отдаленный рев диких зверей достиг его слуха.

– Похоже, что это шутка? – спросил префект претория со злобным смехом.

Иаков упал на солому почти без чувств от ужаса.

– Спаси нас, спаси нас! – умолял еврей.

– Я для того и пришел, чтобы спасти вас! – ответил Тигеллин.

Еврей вскочил с криком:

– Да благословит тебя небо, благородный римлянин!

– Но это нелегко сделать, – продолжал префект претория, – и я требую награды.

– Я небогат, – отвечал еврей, – но все, что я имею, я готов отдать тебе, если ты спасешь нам жизнь – мне и моей дочери.

– Деньгами можно сделать много, но не все, – возразил Тигеллин.

– Чего же ты требуешь? – спросил еврей.

– Столько же поцелуев этих прекрасных губок, сколько Лесбия подарила Катуллу! – воскликнул римлянин, приближаясь к еврейке.

– Нечестивая собака, прочь от меня! – презрительно сказала Юдифь.

Тигеллин замялся, а Иаков с удивлением воскликнул:

– Моя дочь?! Ты хочешь жениться на моей дочери?

– Жениться на твоей дочери, старик, – грубо возразил Тигеллин – нет, клянусь всеми богами. Мы берем женщин варваров в любовницы, но не в жены.

Он сделал еще шаг к Юдифи; она попятилась и, наткнувшись на камень, выбитый из пола, чуть не упала, но устояла и, подняв камень обеими руками, крикнула:

– Еще шаг, и я размозжу тебе голову!

Тигеллин был маленького роста, ниже Юдифи. Притом пороки ослабили силу этого человека, да и по натуре он был труслив. После непродолжительного колебания Тигеллин отступил и крикнул Иакову:

– Старый дуралей! Прикажи своей безумной дочери выкупить свою и твою жизнь.

Иаков закопошился в соломе и наконец ответил:

– Я не знаю, чего ты хочешь от меня, господин, если… если… – голос его прерывался, – если эти драгоценности, все что у меня осталось теперь, могут спасти нашу жизнь, то возьми их и отпусти нас.

Он вытащил из-под туники мешочек и протянул его Тигеллину.

Императорский любимец схватил мешочек и заглянул внутрь: там было полно жемчуга и драгоценных каменьев. Глаза Тигеллина сверкали, пока он перебирал драгоценности.

– Это уже кое-что, – сказал ой, – но этого мало. Пусть твоя дочь принесет мне эти камни на своей прекрасной груди.

Иаков вздрогнул; язык отказывался служить ему.

– Отвечай, он ждет, – холодно сказала Юдифь.

– Послушай, как ревут львы, – усмехнулся Тигеллин. Он замолчал, чтобы было лучше слышно, и снова отдаленное рычание наполнило коридоры.

– Отвечай ему! – повторила Юдифь.

Иаков вскочил на ноги и выпрямился перед гнусным вымогателем.

– Я еврей, – воскликнул он, – а наш отец Авраам предавал свою жену[118], но скорее я отдам мое тело зверям и дух мой – на вечные мучения, чем пошлю мою дочь к тебе.

Юдифь радостно вскрикнула и обвила шею отца.

– Теперь ты мой отец! Да, ты мой отец! – воскликнула она, нежно прижимая его голову к своей груди.

Тигеллин побагровел от бешенства.

– Это вам не поможет! – заревел он. – Я брошу эту старую свинью львам, а ты… ты будешь жить и будешь моей.

Юдифь отвечала ему с тем же холодным презрением, что и раньше:

– В этой тюрьме нет закона, но неужели ты думаешь, что его нет и в Риме. Дай мне только выйти из этих стен, и сам Нерон не откажет мне в правосудии.

Тигеллин знал, что еврейка говорит правду. Римляне были суровым и справедливым народом. Знать на Палатине и Целийском холме могла предаваться разврату и бесчинству, но народ, управлявший миром, не мог обходиться без строгих законов. Система, созданная в течение веков гражданской мудростью римлян, не могла уничтожиться от того, что безумец свирепствовал во дворце Цезарей или развращенная знать наполняла страницы истории своими грязными делами.

В минуту общей паники Тигеллин похитил еврея и его дочь, но Иаков был римским гражданином. Освободившись из темницы, в которую его спрятали, Иаков мог потребовать правосудия и получил бы его.

Задыхаясь от бешенства и чувствуя, что план потерпел неудачу, Тигеллин крикнул:

– Если так – умрите! – И вышел из темницы, захлопнув за собой дверь.

Юдифь усадила отца на солому и положила его голову к себе на колени.

– О, дитя мое! Дитя мое! – стонал он. – Господи! Умереть, умереть от когтей диких зверей.

– Полно! – пробормотала Юдифь. – Умереть – значит воскреснуть в Господе. Он благословит тебя и дарует тебе вечную жизнь, потому что в эту ночь ты почтил имя его.

Она наклонилась к отцу, поцеловала его и нежно гладила его волосы, пока старик не заснул на ее коленях.