Жаден до жизни тот, кто не желает

Погибать вместе с погибающим миром.

За час до пожара Тит совершал свой обычный вечерний обход дворца. Прежде всего он зашел в покои Актеи, служить которой по-прежнему считал своей особой обязанностью. Девушка все еще томилась во дворце, но дни ее славы прошли и о существовании этой гречанки почти забыли. Даже Сенека, привезший ее с далекого Самоса, отрекся от нее. Она охотно оставила бы дом Цезаря, но у нее не было ни друзей в Риме, которые могли бы ее приютить, ни богатства. Беззаботная, как дитя, Актея никогда не пользовалась случаем, чтобы отложить денег на черный день. Кое-какие драгоценности и платья, подарки императора, составляли все ее достояние.

Нерон, попавшись в сети Поппеи, забыл о ней, да и сама Актея старалась избегать своего бывшего возлюбленного. Душа ее озарилась новым светом. Многое, чего она не могла понять раньше, теперь, после долгих размышлений в одиночестве, сделалось ясным. Она познала тот духовный мир, о котором говорил проповедник.

Когда Тит вошел в ее комнату, Актея стояла на коленях перед окном, сложив руки на груди и устремив взор в небо. Центурион был не особо наблюдательным человеком, но от него не ускользнула перемена в гречанке, внушавшая ему какой-то смутный страх. Лицо ее осунулось, румянец на щеках поблек, на лбу появились морщинки, золотистые волосы не казались такими пышными, стройная фигурка утратила былую порывистость движений, огромные черные глаза не блестели, как прежде.

Тем не менее Актея казалась Титу прекраснее, чем когда-либо, и он с презрительной досадой думал о Цезаре, который мог променять такую женщину на Поппею. Видя Актею на коленях, озаренную догорающим светом вечерней зари, солдат невольно подумал о жизни без плоти и крови, о мире, для которого не нужна пища и питье.

«Наверно, это дух», – подумал он: так мало земного было в ее фигурке.

Но Актея, увидев центуриона, встала и ласково поблагодарила его за хлопоты. Тит возразил, что считает за честь для себя служить такой прекрасной и покинутой друзьями особе.

– Я не покинута друзьями! – воскликнула Актея. – У меня есть друг, который никогда не покинет меня.

Тит пожал плечами и подумал, что этому новому другу придется плохо во дворце. Актея угадала его мысли и, взяв центуриона за руку, подвела к окну, выходившему на запад.

– Как далеко простирается власть Нерона? – спросила она.

– Цезарь владычествует над миром, – гордо ответил центурион.

– Да, Цезарь владычествует над миром, но один удар меча – и собаки станут глодать кости Цезаря. Посмотри! – воскликнула она, указывая на солнце, еще не полностью скрывшееся за горизонтом. – Посмотри! Ваш Цезарь владычествует над миром, но мой друг, мой жених – он владыка неба и земли. Солнце на своем пути повинуется ему, и звезды слышат его голос. Смерть сильнее Цезаря, но мой друг поверг смерть к своим ногам. Присутствие этого друга – целебный бальзам для истерзанного сердца, мир для измученной души. Он – помощник слабого и щит угнетенного и тех, кто любит его. Он дарует вечную жизнь.

Тит все еще не понимал.

«Старик христианин свел ее с ума», – подумал он, а вслух заметил:

– Не желал бы я быть на месте твоего друга, госпожа, если Цезарь застанет его с тобой.

– Он и теперь со мной, – сказала она. – Он всегда и везде, готовый помочь тем, кто любит его. – Она снова указала ему на небо. – Близок день, когда небеса откроются, и ты увидишь царя вселенной во всей славе его. Тогда мертвый и живой предстанут перед его престолом, и даже гордый Цезарь преклонится перед ним наравне с беднейшим крестьянином.

Новая мысль мелькнула у Актеи, потому что глаза гречанки, угасшие от слез и горя, вспыхнули ярким блеском.

– И я, – сказала она, – я тоже предстану на суд царя вселенной. Неужели Господь примет такую недостойную тварь, как я?

Она бросилась на колени и благоговейно сложила руки. Но улыбка озарила ее лицо.

– Прости мне! – шептала она. – Прости, дорогой друг, что я усомнилась в тебе, и ниспошли мне твой мир.

Пока она молилась, Тит выскользнул из комнаты, полный смущения и негодования. Он был уверен, что Актея помешалась, и проклинал Поппею, считая ее виновницей этого.

Новая фаворитка императора не нравилась ему. Ее чувственная красота и низменные стремления внушали отвращение молодому центуриону. Физическая красота привлекала римлян, и Тит удивлялся, почему прекраснейшая женщина Италии кажется ему отвратительной.

Оставив комнату Актеи, Тит задумался. Что-то в словах гречанки напоминало ему страстную речь Юдифи, когда она говорила о вере. Это было то и не то.

Размышляя об этом, он шел по коридорам дворца. Все было спокойно: Нерон обедал с Поппеей, слуги разошлись спать. Тит вышел в обширный атриум, где его шаги глухо раздавались по мраморному полу, и направился в помещение слуг. В кухне повара еще возились над какими-то изысканными блюдами для Нерона. Свет от очага широкой полосой падал из двери; воин на минуту остановился в тени. Молодой повар, грек, напевал какую-то песенку, прославлявшую, как понял Тит по некоторым знакомым словам, пиры из козлятины, пшеничного хлеба и сладкого вина. Окончив стряпню, повар поставил блюдо на стол и, обратившись к своему товарищу, воскликнул:

– Как могли эти обжоры завоевать мир?

– Ты всегда предлагаешь затруднительные вопросы, Долин, – ответил товарищ. – Я не знаю, что тебе ответить, но знаю, что если это блюдо будет плохо приготовлено, то кому-то достанется.

Грек вздохнул и снова принялся за работу, а Тит направился по длинному коридору, где слышно было только храпение усталых рабов, спавших в каморках по обе стороны этого прохода. В самом конце какой-то человек, с ног до головы закутанный в плащ и державший в руке зажженный факел, вышел из двери недалеко от солдата и поспешно пошел по коридору.

Незнакомец не заметил Тита, последовавшего за ним. Человек в плаще вышел в дворцовый сад, и Тит хотел выйти тоже, когда услышал в нескольких шагах от себя сдержанный гул голосов. Он обнажил короткий меч, который носил скорее как знак своего воинского звания. В Риме и во всей Италии рука закона была тяжела, поэтому безоружный человек мог пройти от Рубикона[108] до Региума[109], не опасаясь разбойников и убийц. Римляне считали варварскими все государства, где гражданам приходилось носить оружие для самозащиты, но во дворце Нерона случались всякие неожиданности, и Тит был очень доволен, что может ходить с оружием.

Выглянув из двери, он увидел группу людей, человек пятнадцать или двадцать, в плащах с капюшонами и с факелами в руках. Осторожность не принадлежала к числу добродетелей Тита. Он смело выступил вперед и крикнул:

– Что это значит? Что вы тут делаете?

Не получив ответа, он схватил ближайшего из них и сдернул капюшон с головы. Это был раб Тигеллина, отъявленный негодяй, достойный своего господина, всегда пользовавшегося услугами этого раба, если нужно было устроить какую-нибудь пакость.

– Мы исполняем повеление Цезаря, – сказал он сердито.

– Какое? – спросил Тит.

– Об этом ты можешь спросить моего господина, – ответил раб.

– Я спрошу у вас обоих! – с гневом крикнул Тит. – Веди меня в комнату Тигеллина.

Раб замялся. Тит нетерпеливо тряхнул его за плечо с такой силой, что тот тотчас оставил мысль о сопротивлении и пошел вперед, проворчав сквозь зубы:

– Ладно, тебе же хуже.

Он оказался прав, потому что Тигеллин, радуясь случаю унизить центуриона, выбранил его в присутствии злобно ухмылявшегося раба.

– Как он смел, – говорил Тигеллин, – соваться не в свое дело. Его обязанность смотреть за гречанкой, а не лезть в дворцовые дела. Рабы, которых он остановил, исполняют поручение Цезаря. Не удовлетворится ли он этим объяснением?

Тит выслушал насмешки любимца императора с холодным спокойствием. Безумный Цезарь сделал эту тварь префектом претория[110], и Тит уважал его должность, но оскорбляться из-за его слов казалось центуриону так же смешно, как оскорбляться из-за лая собачки Поппеи.

Тит спокойно ответил, что счел нужным остановить этих рабов, потому что ему поручен надзор за дворцом, но если они исполняют поручение Цезаря, то, разумеется, ему нечего возразить. Затем солдат оставил комнату, а раб поспешил к своим товарищам.

* * *

Час спустя Тит вышел в сад подышать перед сном чистым воздухом. Молодой человек стоял на склоне холма, когда ветер подул сильнее, и Тит, взглянув на город, заметил первый язык огня под Субурой. Пожары были обычным явлением в этом предместье, и центурион равнодушно следил за разгоравшимся пламенем.

«Много будет работы начальнику полиции», – подумал он и продолжал свою прогулку.

Минут через десять Тит вернулся на прежнее место. В это время пламя вспыхнуло разом в трех местах квартала.

«Это, однако, серьезно, – подумал солдат, – если не поторопиться с тушением, вся Субура сгорит».

Оглядевшись, он увидел багровое зарево над Велабрумом.

– Боги! – воскликнул Тит. – Рим горит!

Он остановился в нерешительности, не зная, что предпринять, и вдруг вспомнил о рабах, несших факелы.

– Рим! Рим! – воскликнул солдат. – Он поджег Рим.

В эту минуту пламя показалось на нижнем конце улицы, а затем поползло к Форуму. Тит бросился вниз по холму и выбежал из сада на дорогу за храмом Весты. Тысячи обезумевших от страха людей устремились на холм, и в первую минуту толпа увлекла центуриона за собой. Он отчаянно боролся и наконец проложил себе путь к Форуму. Здесь огонь произвел гораздо меньше опустошения. Большие каменные строения уцелели, и только лавки и балаганы были охвачены пламенем. Они пылали, когда Тит, обогнув храм Весты, выбежал на Форум.

Немногие люди, сохранившие хладнокровие среди общей паники, смотрели на пожар со ступеней базилики Юлия[111]. Некоторые из них, судя по отчаянному выражению лиц, были владельцами горевших построек.

Достигнув середины Форума, Тит невольно остановился. Пламя показалось над крышей Табулария, и гневное восклицание вырвалось из уст воина. Он был римлянин, и перед его глазами гибли славнейшие памятники римского величия. Даже мысль о Юдифи не могла заглушить его скорби, когда центурион увидел, что Капитолий объят пламенем.

Но Тит остановился только на мгновение и тотчас бросился дальше. Обогнув Мамертинскую тюрьму, он направился в горевшую часть города. Улицы были очень узки, и Тит рисковал жизнью, пробираясь среди пылавших домов. Раз или два он невольно отступал перед невыносимым жаром. Порывы ветра несли на центуриона пламя или клубы удушливого смрадного дыма. Какая-то женщина, спасаясь от пожара, бросила тяжелый плащ, а Тит поднял его и окутал им голову.

Опасность угрожала не только от огня, но и от разрушавшихся зданий, летевших на улицу балок, досок, труб. Часто Тит натыкался на мертвых или умирающих. Иногда отчаянные крики о помощи достигали его ушей. Какой-то несчастный – может быть, ребенок или женщина, забытая в верхнем этаже, – бился в окне с ужасными криками в то время, как пламя весело трещало, охватив здания. Но помочь было невозможно, и Тит только плотнее обматывал плащ вокруг головы, чтобы не видеть и не слышать этих ужасов. Стиснув зубы, он устремился вперед.

Ему угрожали и другие опасности. Не только Тит решился проникнуть в пылавший квартал. Воры и грабители, которых держала в узде строгая римская администрация, на этот раз устроили себе праздник в Субуре.

Ночная стража исчезла; начальник полиции хотел было послать свою команду тушить пожар, но оказалось, что она отослана Тигеллином к вилле на Аппиевой дороге с каким-то вздорным поручением.

Таким образом, некому было тушить огонь или преследовать негодяев, сбежавшихся на пожар для убийства и грабежа. Мародеры врывались в пылавшие дома и тащили все, что попадалось под руку, бросались на бежавших женщин и грабили их жалкие пожитки, проникали с отчаянным мужеством в самые опасные места Субуры. Многие из этих людей поплатились жизнью за свою безумную жадность.

Оставив за собой уже половину улицы, Тит наткнулся на небольшую шайку грабителей. Закутанный в плащ, он заметил опасность только тогда, когда перед его глазами блеснул нож, поднятый для удара. Тит успел отклонить его и, получив легкую рану в плечо, схватил своего противника, поднял на воздух и бросил в открытую дверь горевшей лавки. Разбойник с ужасным криком исчез в огне. Его товарищи окаменели от ужаса, а Тит поспешил дальше. Треск и крики, раздавшиеся позади, заставили его повернуть голову. Высокая стена соседнего дома обрушилась на улицу, и там, где он только что стоял, высилась груда пылавших обломков, под которой были погребены напавшие на него грабители. Это происшествие скорее ободрило, чем смутило центуриона. «Если люди, – подумал он, – рискуют жизнью ради грабежа, то неужели я не рискну ею ради моей возлюбленной?»

Наконец, счастливо избежав сотни опасностей, Тит оставил за собой горевшую часть города, за несколько домов до жилища Иакова.

– Юпитер, благодарю тебя, – прошептал он, – она в безопасности.

Пять минут спустя он стоял перед домом Иакова. Двери, сорванные с петель, валялись на улице, а старый привратник лежал мертвый у порога. Толпа испуганных рабов в атриуме сообщила солдату, что в то время, как улица была запружена беглецами, шайка разбойников ворвалась в дом, ограбила его и увела Иакова вместе с дочерью.